Имитация

      Их знакомство произошло просто. Сидя поздно вечером в школьной библиотеке, когда свет в окнах классов начинал гаснуть и ходили по коридорам охранники, Акутагава перечитывал «Постороннего», коротая время перед ночной сменой в цветочном магазине. Уже на первых порах учебы в старшей школе он смог чудом договориться с библиотекарем, не желающим оставлять ему ключи, но всё же сдавшимся под напором твёрдых уговоров. Вечера, наполненные одиночеством и тихим чтением, скрашивали серые, ничем непримечательные будни.       — Альбер Камю? Интересный выбор для первогодки.       Ошарашенно подняв взгляд, Акутагава увидел перед собой молодого человека, внешне вполне похожего на старшеклассника. Но выглядел он неказисто и неряшливо — совсем не похож на школьника его возраста, денно и нощно беспокоящегося о своём внешнем виде в силу нелепых попыток завоевать расположение у общества. По нему вообще не было видно, что он хоть как-то относит себя к обществу: на это указывал не столько внешний вид, сколько его непосредственная реакция. Несмотря на правильные, в чём-то даже смазливые черты лица, что-то было в этом человеке отталкивающее, неприятное. Акутагава ничего не ответил, продолжая смотреть в книгу.       — А ты из неразговорчивых. Ну ладно, начнём с другого — часто здесь бываешь так поздно?       Незнакомец сел напротив и, положив голову на стол, принялся за ним пристально наблюдать. Акутагава старался не обращать внимание до тех пор, пока физически не стал ощущать прожигающий в нём сквозную дыру взгляд. У его «собеседника» были явно проблемы с пониманием намёков, а, может, напротив, он слишком хорошо понимал, как нужно добиваться своего. Цели он достигнул и ответ получил:       — Тебе какое дело?       — Эх… — он тяжко вздохнул и отвернул голову в сторону, медленно и тихо пречитая: — Что за молодёжь пошла? Ни на один вопрос мой не ответил! Но знаешь, ты парень, видно, очень серьёзный — не твоя вина таким быть… Тебе нужно что-то более юморное читать, что ли.       Он поднялся с места и побрёл вдоль книжных стеллажей. Акутагава иногда на него поглядывал, стараясь не показать заинтересованности. Таким паяцам нужно только одно — внимание. Но как же сложно было ему этого не давать.       Незнакомец вернулся скоро и положил перед ним книгу в тёмно-зелёной обложке со стёртым названием — её Акутагава раньше не встречал ни на одной из полок. Пыльная, с расхлябанным корешком она имела вид запрещённой старой литературы, что не могло не вызвать интереса.       — Почитаешь как-нибудь на досуге, смешнее вещи я не видел! Давай, до встречи.       — Постой, как тебя зовут?       Перед самым выходом парень остановился и обернулся ухмыльнувшись:       — Ещё узнаешь. Акутагава-кун.       Он скрылся в коридоре, оставив за собой список вопросов.       На следующее утро, заспанный (он впервые не сомкнул глаз на рабочем месте, захлебнувшись чтением), Акутагава прибрёл на урок литературы, который обещал пройти, как и всегда, скучно: под монотонную речь старой учительницы и глупые ответы одноклассников. Его давно перестали спрашивать: после первого же несогласия с общепринятой среди литературоведов позицией он прослыл «недисциплинированным учеником с противным характером». Вскоре за все сочинения и тесты он не мог набрать хотя бы проходной балл, и с тех пор вся подготовка к письменным работам не занимала больше пятнадцати минут, а уроки представлялись перерывом на катастрофически не хватавший сон.       Из дрёмы его вывело внезапное появление вчерашнего нежданного собеседника. Как оказалось, незнакомца звали Дазай Осаму — новый молодой учитель, прибывший из столицы. Что он забыл в глухой провинциальной деревне — никто не знал. От этого его образ становился для Акутагавы всё непонятней. Другие в нём загадочности никакой не видели, его натура «столичного щегла без личной жизни, повышающего самооценку за счёт учеников» раскрылась, как только в журнале класса колонкой выстроились неудовлетворительные оценки за опрос.       — Удивительно, из тридцати человек научился читать что-то объёмнее краткого содержания только один. Надеюсь, завтра на следующую ступень эволюции перейдет ещё кто-нибудь, а то с вами и с тоски помереть можно…       После прозвучавшего звонка Дазай быстро покинул класс, но в коридоре его остановили — Акутагава выбежал следом.       — Какие-то вопросы остались?       — Почему вы назвали ту книгу смешной?       — Ты про «Самоубийство» Дюркгейма?       Акутагава кивнул, Дазай в удивлении поднял брови.       — Уже прочитал? Хотя чего удивляться — ты толковый малый…       От этих простых слов внутри что-то сжалось — среди этого стагнирующего, стереотипного деревенского общества он встретил хоть кого-то, кто выделил его не в негативном свете, не обращая внимания на характер и поведение.       — Говоря о юморе, разве это не смешно — пытаться стандартизировать и классифицировать самое радикальное проявление человеческой воли? Что уж говорить, социология и сама по себе смешна…       Он взглянул на наручные часы, которые отсчитывали всего несколько минут до следующего урока.       — Как мало времени… Приходи в библиотеку после уроков, ладно? Мне ещё на второй этаж бежать, какая морока!       Акутагава стоял как вкопанный, смотря в спину удаляющегося Дазая — он становился всё меньше и меньше, но в глазах Рюноске он рос, расширялся, как памятник Кусуноки Масасигэ.       С того дня своё одиночество в библиотеке он разделял с Дазаем. Довольно быстро он предложил ему участвовать в конкурсах сочинений и литературоведческих олимпиадах — из праздных обсуждений для утоления интеллектуального голода они перешли к практическому решению насущных вопросов. Тут раскрывалась другая сторона Дазая — он совершенно не терпел ошибок и неудач. Он никогда не ругал, крики и оры он считал пережитком старой неэффективной педагогической системы, наказания были куда изощрённее. После одной непрочитанной повести или недописанного эссе Акутагава становился для него невидим. На уроках он сидел молча, не имея права высказаться ни по одному вопросу, даже если по поднятой проблеме или биографическому контексту создания произведения он мог провести лекцию; в библиотеке он снова сидел по вечерам один, проглатывая книгу одну за другой, чтобы хоть на время заглушить ноющую обиду. Дазай пропадал из его жизни на неопредённый срок, и переживать эти дни становилось всё мучительнее и мучительнее. Но когда он также, как и прежде, подзывал к себе после занятий — Акутагава был готов прочитать столько, сколько бы не прочитал ни один скорочтец.       Узнав, что Дазай заканчивал факультет филологии в Токийском университете — он пару раз обмолвился об этом в одном из разговоров, — Акутагава обрёл цель и мечту, с которой засыпал по ночам и просыпался по утрам, с которой ехал на следующий этап конкурса и собирал свадебный букет. Он питался, дышал этой надеждой услышать заветное признание его трудов и способностей. В самых сладких и редких снах Дазай его хвалит и гордо называет своим учеником — о большем фантазировать он и не мог. Ни один из других вариантов Рюноске не рассматривал, даже когда услышал критику Гин:       — У нас нет таких денег… Как ты планируешь там учиться?       — Есть вариант по гранту.       — С ума сошёл? Его очень сложно получить.       — Но возможно.       Гин отвернулась к плите, продолжая помешивать суп. Она молчала, но дрожащие плечи и хныканье выдавали в ней разочарование: она не ругала и не преуменьшала его ум, отнюдь.       — Ты бросишь меня? — тихо прошептала Гин.       Рюноске не был расточителен на ласку, но слыша её глухой плач, он подошёл и обнял за плечи, пытаясь успокоить.       — Не волнуйся: я поднакоплю, на первый год снимем тебе комнату, поступишь в местную школу. Всё будет нормально.       Этому скупому обещанию хотелось верить. Гин утёрла нос рукавом, а Рюноске в тот же день перебирал новые варианты заработка.       В один из дней, после уборки класса, кроваво-красное солнце разливалось светом на пустые парты. На двенадцати из них лежали развернутые тетради — на тех страницах, где было написано последнее заданное сочинение. Все сочинения были перечёркнуты и залиты алыми чернилами. На месте преступления, в самом его центре, стоял Акутагава, с виновато опущенным взглядом. Возле доски на ступеньку выше стоял Дазай, как судья на заседании уголовного процесса, наблюдал сверху вниз.       — Из-за твоего идиотского поступка двенадцать человек пойдут завтра при мне переписывать работы. На тебя, как на вымогателя, осуществляющего незаконный оборот денежных средств в пределах учебного заведения, заведут дело. Или, если администрация соблаговолит, выперет тебя из школы, занеся это в характеристику. Будущее твоё решено в любом из случаев: в одном — ты потеряешь время в колонии, в другом — сгниёшь в этом селе без шанса на нормальное образование. Как известно, чистосердечное признание смягчает срок.       Акутагава непробиваемо молчал.       — Сначала я думал, что ты идиот, раз решил, что я не пойму по одним и тем же речевым стереотипам, что у всех работ один автор. Но ты полный идиот, если продолжаешь молчать.       Тишина. Воздух, казалось, можно без труда порезать на куски.       — Сестрёнка-то любит в школу ходить?       — Она не причём, — сказал он без промедления.       — Конечно, не причём. А из-за дурака-братца может и встрять: зайдёт к ней как-то вечером в гости опека, увидят, что несовершеннолетняя девочка поздно ночью дома одна, узнают, что ваша тётка-опекун по документам никогда с вами не жила, да и умерла так-то полтора года назад. И не увидит она ни брата, ни школу…       Акутагава уже не спрашивал, откуда Дазай узнавал ту или иную информацию о его жизни: казалось, он, как всевидящее око, мог рассказать о Рюноске то, что он сам про себя не знал. Перед ним бесполезно было скрываться, врать или притворяться — он, словно рентген, видел всё: вплоть до самых потаённых мыслей. Акутагава думал, что об истинной причине поддельных сочинений Дазай тоже давно догадался — он хотел услышать этот мерзкий, чисто бытовой, наполненный обыденными и тривиальными проблемами рассказ. В очередной раз напомнить, где его, Акутагавы, место в этом мире: и оно не там, где рассказывают истории небывалого успеха, где учатся дети богатых приличных семей и куда ходят по вечерам столичные школьники. К этой запретной жизни у него никогда не будет доступа, как у попрошаек перед витринами дорого гастронома.       Он рассказал всё, вплоть до слёз сестры, о личных переживаниях, о возникшей, как ему тогда казалось, гениальной идее зарабатывать на чужой глупости. Дазай слушал не перебивая, только в конце дал ёмкий, отчасти утешительный комментарий:       — Сначала поступи, потом уже думай, куда сестру пристроить. Такие проблемы легко решаемы.       Собрав тетради с парт, Дазай ушёл. Акутагава сидел неподвижно, сгорбившись на полу ещё пару часов, обдумывая все возможные последствия. По лицу Дазая нельзя было сказать, произвело ли это хоть какое-то впечатление на него. Вся незавидная судьба Акутагавы находилась только в его руках. Ему не нужен был ни Бог, ни рабовладелец, ни любовь всей жизни, чтобы кому-то всецело принадлежать.       Обман с тетрадями Дазай раскрыл перед классом. Самым меньшим последствием стал общий бойкот Рюноске, самым большим — пришлось отдать честно заработанные деньги. В администрации, однако, ничего не узнали — всё осталось на уровне небольшого скандала на уроке, о котором завтра уже все позабудут.       Поздно вечером, встретившись на выходе из школы, Акутагава поклонился в низком поклоне и тихо произнёс: «Спасибо». Дазай на это лишь презрительно фыркнул.       На улице, не прекращая, лил ливень, на тёмном грозовом небе мелькала молния. С собой не было ни зонта, ни плаща, а идти предстояло долгие полчаса. Если увязнуть в грязи проселочных дорог — выйдет и весь час. Акутагава стоял на крыльце, обдумывая наиболее короткий путь до дома. Но не терпя возражений, почти в приказном тоне, Дазай предложил подбросить на машине.       В салоне пахло дешёвым, едким освежителем-ёлочкой, на панели спереди покачивала головой фигурка собаки. По началу дорога шла тихо: по крыше барабанил дождь, радио было выключено. Иногда, поглядывая на Дазая, Акутагава замечал, как он сосредоточенно держал руль, регулировал скорость. Его взгляд был похож на тот, что бывает у пловцов и бегунов перед началом дистанции. Рюноске старался не заострять на этом внимание, лишь изредка отходил от полудрёмы и указывал на нужный поворот. Но на одной из развилок Дазай свернул в другую сторону, выезжая на двухполосное шоссе в лесу. Он плавно нажимал на педаль газа. Акутагава проснулся.       — Куда вы едете?       Обгоняя длинную фуру, Дазай гнал по встречной полосе: вдалеке виднелись стремительно приближающиеся автомобили.       — Думаешь, поступив в Токио, твоя жизнь наладится? Выбьешься в люди, забудешь о всём этом сброде и найдешь своё место среди достойных единомышленников?       Акутагава вжался в спинку сиденья — не то от скорости, перевалившей за 150 на спидометре, не то от страха, когда перед самым носом встречной машины Дазай резко повёл влево.       — Остановите машину!       Дазай его проигнорировал и продолжил речь:       — Ничего подобного. Тебя сожрёт этот город, мальчика, привыкшего к глуши и покою. Темп, конкуренция, жизнь от стипендии до стипендии и от выходных до выходных — это малая доля того, что ты испытаешь.       На мокрых дорогах от хаотичных движений машину вело страшно: только благодаря работающему ремню безопасности Акутагаву не бросало из стороны в сторону. Перед глазами цветным калейдоскопом крутились жёлто-красные фары. Зажмурившись и вцепившись в подлокотник двери, он слышал только оглушительные сигналы автомобилей и собственные молитвы в голове — до этого момента он не знал ни одной.       — Но ты адаптируешься. Человек ко всему привыкает. Ты не будешь задавать вопросов, будешь учиться-учиться-учиться, но стоит сделать передышку, как ты поймешь — тебе не нужна ни эта учёба, ни эта профессия, ни эта дрянная жизнь в столице.       После резкого поворота вправо, машину докручивает в дрифте. Каким-то чудом она вновь выезжает на прямую, правда, снова по встречной.       — Но тебе некуда деваться — ты дотянешь до диплома, и после выпуска, как и до поступления, окажешься никому не нужен, с одной лишь разницей: ты потратил время в абсурдной системе, которая так и не научила тебя жить! Хочешь пойти по этому пути?       — Дазай-сан!       — Хочешь?       Машина улетела в кювет, соскользнув с дороги, и врезалась носом в дерево. Мотор заглох, лобовое стекло треснуло. Успокаивало одно: перед взором теперь только ствол дуба. Фары погасли.       Дазай откинул спинку сиденья назад, ослабляя узел галстука на шее. Достал из открывшегося бардачка сигареты с зажигалкой и закурил прямо в салоне. Акутагава загнанно дышал, казалось, скачущий пульс разорвёт артерии. Негнущимися пальцами он отстегнул ремень, давивший на грудь, и прислонился к холодному стеклу сбоку, по которому бежали дождевые капли. Дазай выудил из пачки вторую сигарету и протянул ему. Акутагава замотал головой.       — Возьми, нервы в порядок приведёшь.       Взяв сигарету зубами, Акутагава потянулся за зажигалкой, но Дазай, схватив его за затылок, притянул к себе и заставил прикурить от тлеющего кончика. Мгновения, которые Рюноске провёл в таком положении, казались бесконечно долгими, уводящими в сон. Дазай отпрянул и уставился в потолок, прокручивая в руках зажигалку. Акутагава замер, но, словно пробудившись, сел в исходное положение и выпускал дым в чуть опущенное окно. Иногда тишина прерывалась его глухим кашлем. Автомобили и грузовики продолжали ехать по трассе, дождь потихоньку успокаивался. В ночной благодати он слышал только своё гулко стучащее сердце.       — Вторая за месяц.       — Зажигалка?       — Машина.       Дазай не признавал метеозависимость и влияние природы на человека в той степени, которую ей приписывают. Но Акутагава подмечал, что дожди влияют на Дазая самым странным образом.       На день рождения Дазай подарил ему простенький кнопочный мобильный телефон. Акутагава не видел смысла в его использовании: кроме одного номера в списке контактов никого не было. Но Дазай замещал минимум семерых. Он звонил в любое время суток, будь то ночь, раннее утро, днём на занятиях и вечером в выходные, с разной периодичностью — иногда по дважды в день, иногда раз в две недели, и сильно обижался, когда Акутагава не отвечал с первого раза. Его поводы разнились от случая к случаю и от состояния к состоянию: будучи раздражённым от глупой статьи, найденной в архивах местной библиотеки, критиковал доводы автора; в запале от хорошей прочитанной книги пересказывал её содержание, делясь рассуждениями; подвыпившим играл в города или поэтапно расписывал приготовление необычного блюда, по ингредиентам которого нельзя было сказать, что оно съедобно. Крайне редко он звонил, чтобы подать заявку на участие в новой университетской олимпиаде, попросить отвести за него урок или назначить внеурочную встречу. Взяв трубку, Акутагава удивился, когда Дазай продиктовал свой адрес и сказал подойти, как будет время — день он не уточнял, что подразумевало свободный вход в любой из вечеров после школы. Времени на подготовку к поэтическому конкурсу оставалось совсем мало, хотя после того разговора в машине Акутагава рассчитывал на то, что Дазай откажется им заниматься.       Его дом находился по направлению к городу и представлял из себя второй этаж небольшой забегаловки. В маленькой пустой комнате (мебели почти не было), возле открытого нараспашку окна сидела надушенная цветочными духами девушка. На её длинных спутанных волосах оседали капли дождя; полы её лёгкой домашней юкаты, как будто впопыхах накинутой на тело, были мокрые. В комнате было сыро, густой влажный воздух, напитанный раскуриваемыми благовониями, запахом жареной рыбы и озона, лип к коже, оседал на стенках дыхательных путей и комкался в волосах. Акутагава неспешно подошёл к низкому столику, на котором было навалено всякое барахло: коробки спичек, бутылки, чашки, пиалы. Он аккуратно расчистил небольшой закуток на столе, положил тетрадь со стихотворениями и ждал, пока Дазай возьмётся их проверять.       Они никогда не делились друг с другом личным. Акутагава знал о его отношении к натурализму Мопассана, любимую библейскую отсылку в романах Достоевского и как он рисовал схему дворца из повести Мурасаки Сикибу. Но Акутагава не был уверен, снимал ли Дазай эту комнату или перекантовывался у хозяйской дочери, работающей официанткой на первом этаже, не знал его точный возраст и дату рождения — только смутно догадывался. Не был уверен, настоящее ли это имя — Дазай Осаму.       И даже когда Дазай забирал эту девушку в тесные объятия, нагло, но в то же время нарочито томно утягивал её в поцелуй и почти заваливал на пол — в этом нет ничего личного. Ведь завтра он уже зафлиртует с молоденькой медсестрой из школьного медпункта, а послезавтра — зажмёт в углу коридора статную учительницу музыки. Это не характеризует в нём ровным счётом ничего, как если бы о личности человека говорили его предпочтения во вкусах бутилированной воды. Это было заметно невооружённым глазом, когда одноклассницы толпились возле его стола после урока, заигрывающе смеясь, просили рассказать о поэзии двадцатого века — не потому что интересно, а потому что так можно состроить глазки и покрутить задумчиво локон на пальце. Но в конце дня, сидя с Акутагавой один на один в пустом классе, Дазай не скрывал возможности поглумиться над их наивностью и спародировать кокетливые ужимки. Они бы ещё сильнее расстроились, узнав, что все подаренные валентинки на день влюблённых он без зазрения совести выкидывал в мусорное ведро в тот же день. Дазай ненавидел женщин. Именно поэтому они его обожали.       Оторвавшись от налившихся кровью губ девушки, Дазай взял тетрадь, и, нараспев, с выражением, зачитал бегло первый попавшийся стих. Выглядело это по-издевательски: он шагал по комнате, размахивая руками, декларировал стихи, словно читал доклад на съезде коммунистической партии. Девушку это веселило: она прятала робкую улыбку рукавом и просила почитать что-нибудь ещё. Акутагава сидел смирно, потупив взгляд от стыда вниз. Хотелось как можно скорее уйти.       — А вот это послушай, — Дазай обратился к официантке, — «Бе-лые вих-ри кру-жат в дале-ке…» — он выделял голосом первые слога, совершенно без смысловой необходимости. Но резко прервался, посмурнел и задумчиво повторил: — «Белые…» Слишком плоско. В этом нет никакого объёма… Вихри… Какие они ещё могут быть, если не белыми?       Девушка неопределённо повела плечами.       — Мм, свирепыми?       — Мимо.       — Может…       Он перекинул тетрадь Акутагаве через стол.       — Не годится. Переделай.       Акутагава переписывал, и когда изредка поглядывал на Дазая, встречался с ним взглядами. Он медленно опутывал официантку, спуская руки всё ниже и делая голос всё тише. Она, играюче, отворачивала голову, подставляла шею для поцелуев, тоненько посмеивалась. Когда они увлекались, переходя все границы приличия, Акутагава нелепо громко объявлял: «Готово» или звал напрямую Дазая проверить.       — Милая, принесёшь ещё сакэ? — Девушка напыщенно вздохнула, но всё-таки поднялась и спустилась на первый этаж. В комнате они остались вдвоём. Дазай поправлял расстёгнутую сверху рубашку.       — Ты уже изучал женщин?       Акутагава смотрел на него равнодушно, как будто пялил на безмолвную рыбку в аквариуме. Он не испытывал ни стыда, ни смущения, только растерянность, которая в последнее время стала его неотъемлемой спутницей.       — В твоём возрасте уже пора бы. Расслабься.       — Нет.       В комнате становилось удушливо. То ли от жары, то ли от невыраженного возмущения, щёки пламенели. Его школьная сумка неподалёку выглядела карикатурно.       — Да брось, они не кусаются. Хотя… — тягуче протянул Дазай. Его лицо изрезала ухмылка, открывающая верхний ряд зубов.       В комнату поднялась та же девушка, с полной бутылкой и ещё одной пиалой. Акутагава резво засобирался.       — Куда это ты?       — На работу, — без промедлений ответил Рюноске, несмотря на сегодняшний выходной.       — Сколько твоя смена стоит? Давай заплачу!       Комната наполнилась звонким женским смехом. Злоба резала горло. Посмотри сейчас на себя Акутагава в зеркало, точно бы узнал, что румянец может перейти в красные пятна вплоть до шеи и ушей.       На улицу он выбежал без зонта, с которым сюда пришёл. Хотелось отмыться. Промокнуть до самой нитки, чтобы все запахи, картины утекли в грязные водосточные трубы. Дома он обессиленно свалился у порога, растекаясь лужей. Тонкая тетрадь со стихотворениями тоже насквозь промокла.       Акутагава открыл глаза. Вместо порога квартиры он видел перед собой шоссе, по которому стремительно мчались машины. В таком количестве, в каком он никогда не видел. За спиной — кукурузное поле, освещаемое луной. Погода была удивительна ясна, звёзды легко угадывались на синем небосводе.       Он продолжал сидеть у обочины, не понимая, как он здесь оказался и куда идти. Глаза слепили фары проезжающих машин, которые через несколько мгновений словно испарились. От многочисленной колонны не осталось и следа. На плечо легла чья-та рука. Акутагава обернулся и увидел перед собой Дазая, который жестом позвал его окунуться в глубь зарослей. В поле Рюноске не поспевал: высокие стебли кукурузы окружали его полностью. Казалось, что стоит лишь остановиться, и он навсегда затеряется здесь, будет бесконечно слоняться в поиске выхода, видя перед собой только длинные зелёные листья, а главное — навсегда потеряет из виду Дазая, несущегося далеко вперёд. Акутагава пытался за него ухватиться, позвать, просил остановиться, но без толку.       Дорога вывела их на раздольный луг, на краю которого виднелась широкая река. Дул слабый, свежий ветерок, обдувая лицо ночной прохладой. Одно не давало покоя: на чистом небосводе разгоралось светило, не похожее ни на луну, ни на солнце, которое медленно приближалось. Акутагава озирался по сторонам: никого рядом не было.       «Конец»       По вискам тёк холодный пот. Акутагава проснулся на влажном от невысохшей рубашки футоне. В комнату пробивались лучи рассветного солнца. Возле его комнаты прошлась Гин, пожелав доброго утра.       «Сон»       Взяв карандаш, Акутагава дописал размывшиеся стихотворения в тетради.       Приближалась пора экзаменов. Обстановка в классе становилась более напряжённой, нервозность, как вирус, передавались воздушно-капельным путём во время бессмысленных разговоров о тревогах и беспокойствах за будущее. Акутагава изменений не улавливал: ни одно из событий, связанных с учёбой, не вызывало в нём яркого всплеска эмоций. Он знал, что с большей вероятностью поступит, чем пролетит, но волновало совсем не поступление.       Вечером Дазай сидел на подоконнике, болтая ногой, смотрел на лилово-розовое небо. В учительскую ветром задувало лепестки цветущей вишни через открытую форточку. Акутагава сидел за столом и проверял годовые контрольные первых и вторых классов. Он старался не думать о том, что, возможно, этот вечер — спокойный, молчаливый, наполненный созерцанием первых распустившихся почек деревьев на школьном дворе, — их последний. И в последний раз Акутагава проверял чужие работы, ставил баллы красной ручкой и наблюдал за Дазаем, который сидел где угодно, кроме как за столом. Но в нём сохранялась стойкая уверенность в том, что это не конец. Что даже после выпускного их связь, укрепившаяся за три года, будет тянуться тонкой красной нитью через весь жизненный путь. Но что-то спрятанное глубоко внутри подсказывало, что было бы слишком хорошо, сложись оно так. Акутагава не верил в хорошее.       — Дазай-сан, — в царящем безмолвии его тихий голос прозвучал слишком громко, некультурно, как в театре во время спектакля, — вы придёте на выпускной?       — А должен?       Акутагава не ожидал услышать другого ответа. На последних уроках даже самые строгие, ворчливые учителя подвели итоги и растрогались на пару напутственных слов. Дазай провёл его как обычно, словно они вновь встретятся через несколько дней. И как только прозвенел звонок, он, не обращая внимания на столпотворение возле стола, покинул кабинет. Одноклассников, в особенности одноклассниц, его поведение расстроило, а причины такой резкой холодности были непонятны; Рюноске в этом ничего удивительного не видел — Дазай в последнее время выглядел смертельно уставшим, так, будто ему дали как минимум три классных руководства.       — Я бы хотел с вами попрощаться в этот день.       Дазай окинул его презрительным взглядом. В лучах закатного солнца его каряя радужка приобретала древесно-красный оттенок.       — Не забивай голову всякими глупостями.       Слова полоснули острым, заточенным лезвием по сердцу. Акутагава привык, что все его заслуги всегда проходили мимо и оставались незамеченными. Привык, что Дазай никогда не отвечал на звонки и не интересовался его делами. Привык ко всем его изъянам настолько, что перестал их вовсе замечать. Но с одним он так и не смог смириться.       — Неужели я и правда пустое место для вас?       Дазай спрыгнул с подоконника и неторопливо подошёл к столу. На лице играла лёгкая улыбка, и Акутагава обманчиво полагал, что наконец услышит заветные слова. Но когда Дазай взял стопку проверенных контрольных, хрупкая надежда разбилась на осколки.       — Нет. Кто бы ещё согласился делать за меня всю нудную работу?       Ударь он его под дых, было бы не так больно.       Утром, в день выпускного, Акутагава проснулся в кошмарном настроении. Пальцы на руках не гнулись, поэтому пуговицы на рубашке раздражающе долго застёгивались. Свежезаваренный чай горчил и оставлял неприятное послевкусие. Безоблачное небо и нарастающая жара вызывали в груди какое-то вязкое, расползающееся по всему телу странное предчувствие надвигающейся беды, несмотря на светлые намерения отплатить напоследок искренней благодарностью.       Стоя на торжественной линейке под палящим солнцем, слушая скучную, повторяющуюся из года в год прощальную речь директора, Акутагава выискивал взглядом Дазая среди учителей. Но среди наряженной толпы он не встретил ни одного похожего лица. Когда вниманием классного руководителя, стоящего рядом, завладели родители выпускников, Рюноске направился в школу — вдруг, среди пустых кабинетов, в библиотеке или в учительской они встретятся?       Пусто.       И на парковке, и в ближайших магазинах, и на берегу реки, в которой Дазай грозился утопиться. Слыша раз за разом долгие гудки без ответа, Акутагава вспомнил последнее место, которое он не проверил.       Прибежав в забегаловку, Рюноске обратился к хозяину за кассой, запыханный и со сбитым дыханием:       — Скажите, вы видели сегодня вашего жильца со второго этажа, Дазая Осаму?       — Я что, следить за каждым должен? Поди ушёл куда-нибудь.       — Я видела.       В разговор вмешалась знакомая официантка, с которой они когда-то пересекались. Несмотря на срезанные волосы, подысхудавшее лицо, голос остался прежним.       — Вчера. Вчера вечером он уехал и больше не возвращался.       — Он не говорил, куда уехал?       Девушка замотала головой и ушла с тряпкой на кухню. Следующие два дня Акутагава ждал в еженедельной газете сводку о найденном трупе на шоссе в лесу или в реке возле моста. Но на страницах мелькали только новости о постройке горки на детской площадке и собрании местной администрации. Дазай исчез, не оставив после себя ничего, кроме едкой обиды и колкого чувства неправильности, словно у Акутагавы вновь что-то забрали.

***

      Поступление прошло как в тумане: Рюноске и не заметил, как уже стоял на церемонии посвящения в студенты, а позже сидел на первой лекции по истории зарубежной литературы. Когда он свыкся с новым распорядком дня, с бесконтрольно быстрым темпом жизни в Токио, с огромным количеством людей с разных уголков страны, с которыми приходилось ежедневно общаться, первый год подошёл к концу. В начале второго курса его стали привлекать к научной деятельности, пригласили в университетскую редакцию, и свободного времени становилось всё меньше и меньше. И хотя жизнь начала становиться насыщеннее, наполняться ранее недоступными возможностями, его не покидала поглощающая пустота, которую не удавалось заполнить ни учёбой, ни новыми знакомствами. С чувством утраты лишь на время помогали справиться длинные сообщения, в которых Акутагава описывал все произошедшие с ним события и каждый раз отправлял на случайный номер. Вероятность того, что один из этих наборов цифр окажется номером Дазая, была невероятно мала, но никогда не равнялась нулю. Эта глупая, обнадёживающая мысль действовала как таблетка анальгетика, которая убирала симптомы, но не боролась с причиной.       В кабинете Мори было темно и просторно. Тяжёлые шторы почти полностью закрывали свет из окон, старая дубовая мебель пахла пылью. За соседним столом сидела белокурая девчонка — её он ласково называл Элис, заходившие сюда преподаватели и сотрудники администрации почтительно кланялись и обращались к ней «Здравствуйте», студенты в её присутствии молчали и лишний раз не поднимали на неё глаз. Её легко можно было спутать с только что поступившей первокурсницей, однако по словам других она давно работала его секретарём. Редко говорила, часто улыбалась и смотрела на каждого пронзительно своими ясно-голубыми глазами. В них Акутагава находил что-то одновременно пугающее и печальное.       — Здравствуй, Рюноске. Что-то хотел?       Его мягкий и чуткий голос вселял необоснованный страх. Как если бы этим голосом он зачитывал приказ об отчислении. Вокруг его фигуры давно ходили жуткие слухи: поговаривали, что, ещё будучи преподавателем, он отчислял минимум половину потока; что однажды, за считанные дни, Мори, не без помощи одного студента, продвинулся от ассистента кафедры до декана факультета. Версии ходили разные, начиная с банальной коррупции с подставой и заканчивая убийством. Акутагава слухам не верил, как и не верил в полную их безосновательность.       Ещё на первых порах университетской жизни к нему со стороны Мори зародилось необоснованно тёплое отношение. Он не проводил вступительное собеседование, только заметив фамилию Рюноске в списке абитуриентов, помог поселить Гин в общежитие, в обход всем правилам, и пристроил её в школу с лингвистическим уклоном поблизости, без труда начислял стипендию раньше положенного срока и решал любые вопросы, связанные с учёбой. Лишь через некоторое время Акутагава узнал, что расположение Мори он завоевал не как способный и прилежный студент, а как ученик его любимого выпускника, у которого Огай когда-то преподавал.       — Вы поддерживаете связь с Дазай-саном?       — Не сказать. Но я продолжаю знать многое о тех, с кем не общаюсь. Позволь узнать, для чего он тебе?       — Я хотел бы вернуть ему книгу, которую он дал мне несколько лет назад.       Взгляд Мори и непродолжительное молчание твердили о том, что он не верил Рюноске. Верил только отчасти: истинная причина крылась в другом. Но допрашивать не стал и начеркал на бумажке адрес издательства, где работал Дазай.       Сидя в поезде, Акутагава наблюдал за быстро сменяющимися пейзажами и думал, с чего начать разговор. Казалось, что за два года жизнь изменилась настолько, что они едва ли найдут общую тему. Но между тем в голове крутилось так много вопросов, что не хватило бы и целого дня.       Спустя долгие поиски по картам Йокогамы, Акутагава нашёл офис крупного книжного издательства. На входе его приняла милая ассистентка, которая попросила его посидеть в зоне ожидание. Взглянув на своё отражение в окне, Рюноске подметил, что в этом простеньком чёрном плаще, купленном на отложенные со стипендии деньги, он выглядел под стать мелким бедным писателям, которые регулярно приходят сюда с посредственной беллетристикой, надеясь добиться успеха и закрепиться в истории если уж не мировой, то хотя бы японской литературы.       Мимо пробегал мужчина в бежевом костюме со стопкой бумаг, громко ругаясь по телефону. Когда он сбросил звонок, то перевёл внимание на Акутагаву.       — Вам чего?       — Здравствуйте. Мне нужен Дазай Осаму.       Окинув Рюноске беглым взглядом, мужчина закатил глаза, тяжко вздохнул и начал гневную тираду:       — Мы вам уже говорили, до конца месяца у него всё под завязку! Потом приходите, — кинув несколько слов напоследок, мужчина устремился на второй этаж. Акутагава успел его схватить за локоть.       — Я не писатель, а его бывший ученик. Он назначил встречу нам здесь.       — Ученик? — по интонации и поднятым вверх бровям было понятно, что о прошлом месте работы Дазай не упоминал или умышленно умолчал.       Издалека показался стол, за котором сидел белобрысый парень, отчего-то смеющийся. Неровная стрижка и рубашка на размер больше убавляла ему пару-тройку лет и выглядел он не старше выпускника средней школы. На краю стола сидел Дазай, активно жестикулировал, — видимо, что-то изображал, — корчил смешные рожицы и что-то с запалом рассказывал. Акутагава прежде не видел его таким… весёлым. Он мог шутить, скупо посмеиваться, ухмыляться, язвить, но не более. Все эмоции у Дазая проявлялись намного сдержаннее, чем у других людей. Это был не намеренный контроль: большего он просто не мог себе позволить. Чем ближе подходил Акутагава, тем больше подтверждений он находил своим догадкам: этот смех напоминал закадровый.       — Дазай-сан?       Их разговор быстро стих. Дазай обернулся, и на его лице на миг, едва уловимо, промелькнул испуг. Он узнал: и по голосу, и по белым концам на чёрных прядях, и даже по серым глазам, которые, по его словам, «всегда смотрели на него с ненавистью и злобой». Но вслух зачем-то сказал:       — Привет. Мы где-то виделись?       — Вы преподавали у меня литературу в старшей школе. Я Акутагава Рюноске, помните?       Дазай замолк, но вскоре неловко отшутился перед сидящим рядом коллегой и продолжил, как ни в чём не бывало:       — Да-да-да, вспомнил. И зачем ты приехал, Акутагава-кун?       Со стороны этот вопрос звучал безобидно, в чём-то немного участливо. И несмотря на приветливый тон, Рюноске улавливал в этом другое: Дазай не хотел его видеть.       На его безымянном пальце блестело обручальное кольцо. Старая потрёпанная рубашка, в которой он обыкновенно каждый день приходил на работу, сменилась на новую, как и заношенные брюки с растянутыми коленями. Его растрёпанные, подстриженные кухонными ножницами волосы лежали слишком аккуратно, под стать тем, что укладывают в парикмахерских салонах. Впалые щёки чуть округлились, на них можно было разглядеть даже намёки на здоровый румянец. Кожа казалась не такой иссушённой и бледно-жёлтой, словно кто-то утёр его лицо тряпкой от грязно-мелового налёта. На общей фотографии сотрудников, висящей позади, он даже улыбался: не знающий его до этого человек решил бы, что это обычный парень, которого попросили улыбнуться. Но Акутагава, переводя взгляд то на фотографию, то на сидящего перед ним Дазая, угадывал в этом жесте нечто другое: никто не просил его улыбаться. Он сам решил, что так будет лучше и правильнее. Что так делают все нормальные люди, когда на них наводят объектив камеры: направляют уголки губ вверх и стараются выглядеть счастливыми. Улыбка эта выглядела настолько неестественно не потому, что его заставили это сделать, а потому, что он не понимал, что делал.       — Отдать вам книгу. Вы дали мне её почитать и забыли забрать.       — Хм, странно, надпись даже стёрта… — Он медленно вертел её в руках, рассматривая со всех сторон, и неутешительно заключил: — Мог бы себе оставить.       Но в нём всё выдавали те же глаза, которые Акутагава встретил пять лет назад: пустые, без единого намёка на жизнь. Теперь его милые речи и натянутые улыбки стали намного противнее. В груди клокотала смесь отвращения, горечи и бесконечной тоски по чему-то безвозвратно утерянному.       — О чём-то ещё хочешь поговорить?       Его голос, теперь уже чужой и неузнаваемый, вывел Рюноске из оцепенения.       — Нет. Уже нет.       Он не помнил, как вышел из офиса и порвал листок с адресом.