Улетай, колдунья.

Средь высоких елей и болотной гнили Юную подругу ведьмы хоронили. Расплетали косы под большой луною, Из реки водой крапели ледяною… Ночь была беззвучна. Даже совы молчали, затаившись в ветвях. Только еле заметно шептал ветер — как будто сам лес вздыхал, готовясь принять в себя ту, чья кровь была ему близка. Ведьмы собрались у древнего круга. Травы были собраны заранее, пепел из предыдущих ритуалов — сохранён в глиняных чашах. Круг очерчен золой, в центре — тело, хрупкое, в белой льняной рубахе, с расплетёнными косами. На щеках Полины — ледяные капли, вода из реки, где она любила стоять по колено, разговаривая с духами. Разумовский стоял особняком, ближе к деревьям. Он пришёл раньше всех, он был с ней — когда душа её, стонущая, покинула тело, он держал её за руку, когда губы уже не могли выговорить его имя. Полина умерла без крика. Как ведьма. Как та, кто приняла свою участь. Но и как женщина, которая любила. Он не плакал. Он просто дышал — медленно, глубоко, будто с каждым вдохом глотал нож. Ведьмы расплетали её волосы. Каждая прядь — словно часть прошлого, которое уносит луна. — Светлая будь… — шептала седая ведунья. — В лесах родилась — в лес вернись… Руки дрожали у самой молодой. Дарины. Она впервые провожала свою подругу. Разумовский шагнул ближе, но не пересёк черту. Магическая граница пылала незримым светом. Он был один из них. Но сейчас — чужой. Старшая ведьма подняла глаза: — Не входи, — сказала она. — Пока не готов. Он молча кивнул. За родные скалы, за леса и реки, Улетай, колдунья, улетай на веки… Костры вспыхнули в тишине. Три огня, один за другим — символ трёх миров: Яви, Нави и Прави. Старый обряд, забытый людьми, помнившийся магами. Разумовский стоял у огня. Тепло не доходило до его кожи. Свет отражался в его зрачках, в глазах, где уже не было ничего, кроме неё. — Почему ты не читаешь? — спросила ведьма. — Это твой долг. Последнее слово. — Потому что я не хочу отпускать, — сказал он. — Я не могу сказать «иди». Я хочу сказать: «останься». Она кивнула с пониманием. — Тогда молчи. Пусть твоя тишина будет последним, что она услышит. Средь высоких елей и болотной гнили, Ведьме на прощанье что-то говорили. И горели звёзды, и костры горели, И смотрели в небо вековые ели… Слова плыли по ветру, словно духи тоже собрались — послушать, запомнить, проводить. Полина лежала спокойно. Губы её были чуть приоткрыты — как будто она только уснула. Как будто снова скажет ему то, что говорила много раз: «Ты не один. Даже когда я уйду — не один». Он вспомнил: как она вручила ему обсидиановую бусину. — Когда будешь бояться — сожми её. Я услышу. Он сжал. Так сильно, что края врезались в ладонь. Но теперь было слишком поздно. Круг замкнулся. Костры трещали. Ведьмы пели — их голоса были старше слов, они звучали, как сама магия. За родные скалы, за леса и реки, Улетай, колдунья, улетай на веки… Сергей не выдержал. Переступил границу круга. Подошёл к ней. Колени его дрожали, но шаг был твёрд. Он наклонился. Нежно провёл пальцами по щеке. Она была холодна. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не смог спасти. Ты была огнём… а я слишком долго стоял в тени. Он закрыл ей глаза. И, склонившись, поцеловал её в лоб — тихо, сдержанно, словно ставя печать. Прощай, ведьма. Прощай, любовь. Прощай, свет. Навсегда.