massacre

      Хочешь жить — умей вертеться.              Хёнджин пристроился в углу зала, прижимаясь к стене, прислушиваясь к музыке, льющейся из высоких колонок. В воздухе витал пьянящий аромат спиртного, смешанный с парфюмерными нотами и феромонами. Свет мерцал, создавая игривое настроение, которое обманчиво скрывало тот кошмар, что разворачивался перед взором.              В костюме официанта, с подносом в руках Хёнджин чувствовал себя не персоналом, а одним из невольных гостей — в ловушке.              Феликс — человек с кристально чистой репутацией, искусный в сокрытии своей истинной сущности. В обществе он всегда демонстрировал великодушие и привлекательность, но Хёнджин уяснил, что за этой маской скрываются коварство и полное отсутствие моральных принципов. Альфы, как правило, обладают магнетическим, давящим и покоряющим обаянием, и Феликс не стал исключением. Хёнджин вспомнил фотографии и интервью с ним: взгляд, который, казалось, проникал в самую глубину души, вызывал дискомфорт.              По телу пробегает дрожь то ли от осознания, что этот человек оказался настоящим хищником, то ли от взгляда на происходящее вокруг.              Организовать мероприятие, подобное сегодняшнему, способен только тот, кто обладает исключительным умением контролировать ситуацию. Несмотря на риски, необходимо донести до людей истину о происходящем. Вдобавок главный редактор дал жёсткий срок для завершения работы: нет другого выбора, кроме как завершить начатое. Хёнджин всегда знал, что его работа требует полной самоотдачи и жертв. Самопожертвования. Так кому жаловаться? Тем более сейчас, когда поздно. Остаётся не допустить ошибку, как многие другие, кто начинал свой путь в этом сложном мире. На кону не только репутация — теперь и сама жизнь.              Хёнджин был полон гордости за свои достижения, ведь он с лёгкостью преодолевал все трудности, которые встречались на его пути. Но сегодня он столкнулся с чем-то новым, с чем-то, что не было похоже на обычные задачи: настоящее испытание, битва со злом. Сейчас, когда вечеринка достигла своего пика, Хёнджин, подавая напитки, ощущает, как атмосфера накаляется; гости, заполнившие зал, предались веселью, которое постепенно перерастает в безумие. Вечеринка распространялась, захватывая всё пространство последнего этажа небоскрёба. Хёнджин незаметно проскользнул в огромный зал, где его окружила атмосфера роскоши: мягкий свет, мерцание хрусталя и, казалось, бесконечное количество изысканных напитков. Однако чем глубже он погружался в происходящее, тем яснее понимал, что за внешним блеском таится мрак. С каждой минутой вечер ускорял свою зловещую трансформацию.              Часы пробили полночь, и вечеринка достигла своего апогея. Среди присутствующих было немало известных людей, и их опьянённые лица отражали безумие; они стали пленниками своих и, что хуже, чужих необузданных страстей, уступив искушениям, которые царили в каждом уголке помещения. Хёнджин ощущал, как его сердце бьётся чаще с каждым щелчком затвора крохотной камеры, прикреплённой на смокинг официанта: в данный момент он фиксирует то, что раньше казалось слухами.              Ему и множеству других людей.              Из-за колонн и мягкой мебели выглядывали обнажённые модели, их кожа блестела в полумраке. Тела кружились в причудливых танцах; в центре зала на одного из солидного вида альф обрушились трое омег, танцующих топлес. В этом опьяняющем безумии они снова и снова подносили ему шампанское, сжимая друг друга в объятиях и растворяясь в своей неистовой страсти. Завидует ли Хёнджин? Любовь любовью, но не у всех же на виду! С противоположной стороны зала кто-то уже потерял сознание: голова безжизненно свисла с дивана, обитого бархатом. Однако отсутствие всякой реакции и признаков жизни не умерили пыл альфы, не отбили желание и не заставили остановиться.              «Такое реально кому-то нравится? — вскользь задумался Хёнджин, покосившись на парочку. — Ёб твою мать, он там живой хоть?»              Сделал несколько кругов и задумался, не пора ли считать, скольких вынесут вперёд ногами с праздника жизни. Хёнджин сейчас делает важное дело, что его задача — осветить эту тёмную реальность. Если не встать на защиту, то пострадавших заткнут — деньгами, угрозами, насилием. Банальным шантажом — здесь не у него одного камеры, но только он скрывает их наличие. Если оставить без внимания случаи сексуализированного насилия, они будут повторяться снова и снова. Огромное количество людей, запертых в этом душном аду, молодых альф и омег, со всех сторон страдало: стоны, крики, мольбы о помощи, гневные возгласы — всё это, вместе со смехом и восторженными возгласами, смешивалось в неистовый хор. От которого то звенит в ушах, то одно из них глохнет.              Во время, когда Хёнджин делал фотографии, вёл непрерывную видеосъёмку, убеждался, что от результата зависела не только его карьера. Чужие жизни.              Наркотики толкали людей на крайности: кто-то начинал борьбу, защищая честь из последних сил, кто-то просто дрался, развлекаясь, но большинство совокуплялось, не отдавая себе отчёта, больше не в силах контролировать собственные действия. Хёнджин собственными глазами видел, как одних за волосы тащили в неизвестном направлении, а другие теряли сознание под напором веществ, всеми силами пытаясь остаться в реальности.              Ли Феликс, стоявший за всеми этими ужасами, использовал своё положение и влияние, чтобы маскировать откровенные преступления за «роскошными вечеринками». Предельно очевидно. Хёнджин не терял надежды, что среди присутствующих найдутся те, кто достиг совершеннолетия. Однако вероятность, что среди приглашённых гостей окажутся те, кому здесь быть не положено, непозволительно высока. За этот вечер он узнал с десяток человек, которых видел с экрана, с рекламных баннеров, и уверен, что их возраст далёк от совершеннолетия. С первой миловидной омегой из какой-то популярной группы пришло это давящее осознание. Вроде же не проблема Хёнджина, не он чёрт знает кому отсасывает, а до чего тошно! Не ему член по самые гланды толкают, а тошнит и желудок сводит! Сколько ответственности вмиг навалилось, и все, кто визуально радовал взгляд молодостью, вынуждали ощущать себя преступником-соучастником.              Меньше знаешь — крепче спишь.              Хёнджин молчаливо наблюдал за тем, как в этом водовороте страсти и вожделения омеги и альфы, охваченные безумием, полностью отдавались своим желаниям, упивались властью и возможностями. И не все хотели в этом участвовать: пытались избежать неизбежное, оттягивали момент, когда придётся исполнить отведённую роль секс-работников на одну ночь. Каждый крик, каждое мучительное движение пронзали Хёнджина до глубины души: эта ночь вызывает слишком смешанные чувства. Неуместное возбуждение из-за обилия феромонов поднимали член. Но, благо, его опускали гнев, отвращение и ужас. Они требовали уйти как можно скорее.              Вдруг кто-то неподалёку взорвался смехом — заметил растерянность Хёнджина. И Хёнджин не осмелился поднять глаза, встретиться с гостем взглядом. От греха подальше он старался оставаться как можно более незаметным, старался не привлекать внимания, ведь персонал мало кого привлекал, но привлекал. К сожалению, Феликс тоже не отсвечивал — именно его, этого дьявола, не хватало на пылающих кадрах. Хёнджин прекрасно понимал, что тот где-то рядом, наблюдает за всем происходящим. Этот выдающийся мастер манипуляций не делал тайны из своей истинной сущности, поддерживал обширные связи и, несомненно, извлекал значительные прибыли из своих мероприятий. Зарабатывал на своих вечеринках целые состояния!              Деньги… немыслимое количество, стоит подумать о том, как происходящее окупается — стояк не заставляет себя ждать.              Не просто преступление, а сложный и многоаспектный процесс, который не так-то просто пресечь.              Невозможно.              Когда всё началось и стремительно развивалось, Хёнджин, укрываясь от взглядов тех, кто уже стал частью этого кошмара, полного криков и стонов, осторожно двигался между потными, горячими телами. Иногда попадало по лицу — руками, волосами, иногда хватали за одежду — благо, случайно, но каждый раз сердце пропускало удар. Он старался не привлекать внимания к камерам и не демонстрировать оборудование даже мало что соображающим гостям. Но постоянно мучили сомнения: достаточно ли качественных кадров было сделано, не упущено ли что-то важное? Он делал снимки, стараясь запечатлеть каждый момент, который мог бы пригодиться в исследованиях, невольно всё глубже погружался в ночь. С каждой секундой безумие охватывало всё большее пространство вокруг, ночь всё бесповоротнее превращалась в сущий кошмар, наполненный хриплыми воплями, стонами и смесью запахов, среди которых можно было различить ароматы алкоголя и наркотиков. Молодые омеги замирали в причудливых позах, как напуганные животные, окружённые свирепыми хищниками; они были не в состоянии принимать решения и до последнего момента не понимали, к чему всё это может привести. Хёнджин стойко намеревался передать все мельчайшие детали: глаза, полные дурмана и жажды, обнажённые тела, слившиеся в диком объятии, искренние слёзы и крики, которые заглушались музыкой. Эта ночь одновременно восхищала и ужасала; опыт, который не забыть.              Он никого из присутствующих не спасёт: нет смысла заступаться, нет смысла пытаться защищать.              Он может помочь иначе — выжив, свалив с этого праздника жизни и обнародовав кадры.              Каждый раз, когда он слышал, как затвор срабатывал с интервалом в десять минут, это было равносильно удару под дых. Страх подсказывал, что он в любой момент может стать следующей жертвой.              Время тянулось, оргия, в которой смешивались алкоголь и наркотики, обнажила самые глубокие страсти. Хёнджин, несмотря на свой страх, подносил напитки к столам, ощущая на себе взгляды, ощущая на себе смеси удушающих запахов альф и омег, от которых неизвестно как отмыться.              Когда Хёнджин решил, что сделал всё, что мог, собрался скрыться от посторонних взглядов, за спиной раздался хриплый смех. До боли знакомый. По спине пробежал холодок. Он — альфа, но в такой атмосфере даже каждый человек ощутит себя уязвимым. Он заставил себя не оборачиваться. Не сейчас: ему необходимо сосредоточиться и сделать всё возможное, чтобы запечатлеть этот момент и избавиться от лишних эмоций.              Он закончил свою работу. Он собрал достаточно информации, чтобы понять, что происходит, и осознать всю глубину «светского вечера». Он не только не вылетит с работы — ему, чёрт возьми, заплатят состояние. И более того: поделит материал, оставит часть для эксклюзивной перепродажи в различные издания, чтобы доказать ублюдку Кану, что стоит того. Стоит достаточно — теперь его разорвут другие агентства, путь будет открыт в любое!              Всё было зафиксировано и сохранено в памяти — от непристойных танцев до унизительных сцен, которые никогда не должны были становиться частью реальности. Но как только Хёнджин начал собирать свои вещи, взгляд упал на фигуру, выделяющуюся среди остальных гостей. В зале появился Феликс, его присутствие сразу же изменило атмосферу. Бордовое одеяние подчёркивало стройную фигуру, а взгляд, холодный и острый, как у хищника, скользил по толпе, выискивая жертву. Жертву, достойную его. В этот момент Хёнджин почувствовал, как его решимость начинает угасать.       Нет, хватит фото. Определённо хватит, это будет неоправданный риск.              «Риск, риск», — скрипит заевшая пластинка в голове, пока Хёнджин старается выдавить из себя хотя бы вежливое подобие улыбки. Феликс забрал последний бокал с его подноса. На мгновение взгляды встретились, и Хёнджин ощутил, будто Феликс проник в самую глубину души, глубину естества, узнал все тайны и раскрыл причину появления в этом месте. Тревога переплелась с ароматом сочной, спелой вишни. Он, альфа, оказался на грани, стоя перед этим соблазнительно пахнущим и выглядящим чудовищем.              Ледяное дыхание страха заполнило лёгкие, но Хёнджин заставил себя отвести взгляд. Работа завершена. Осталось только вернуться.              Но ему нужно выдохнуть. Хёнджин повернулся и направился в сторону туалета — места, где мысли могли бы проясниться.              Войдя в тёмное помещение, где скудный свет был только у зеркала, постигло облегчение. Он умыл лицо холодной водой и, взглянув в зеркало, увидел растрёпанное и покрасневшее отражение. «Нужно собраться», — сказал он себе.              «Самое важное — остаться в живых».              Однако безмятежность длилась недолго: стоило отойти от раковины, едва не столкнулся с каким-то высоким и худощавым омегой. Хёнджин не знал его, но был уверен, что тот не из числа жертв, а значит, обладает значительным влиянием. На нём всё ещё есть одежда — это говорит о многом, и сам он весьма цел: ни покраснений от грубых хваток и ударов, ни царапин. Зато при нём выразительные черты лица, характерные для дипломатов или политиков, а также немыслимая самоуверенность, свойственная тем, кто знает о своей силе. Глаза искрились интересом, он с энтузиазмом попытался завязать разговор, но Хёнджин, с присущей ему интуицией ощутив риск, таившийся во встрече, спешно извинился и попытался уйти. Но влиятельный омега — это почти альфа, не намерен отступать.              — Ты не пил? — спросил на грани небрежного флирта. — Я могу угостить за красивые глазки! Хочешь составить мне компанию?              Льстит ли? Больше пугает. Нежный голос окутал, аромат кокоса и миндаля наполнил лёгкие, а худые руки легли на грудь. Единственное, что берегло, — Хёнджин сегодня был лишь официантом, а их не трогали — судя по всему, недостаточно хороши, обслуга, с которой даже не заговаривали, подносили и следили за порядком, вовремя подтирая разлитые напитки, наполняя бокалы и принося закуски.              Но защита из неквалифицированного труда и малоуважаемой профессии дала трещину. Омега попался небрезгливый, непридирчивый. Хёнджин ощутил нарастающее напряжение, но прежде чем он успел что-либо ответить, из кармана в спешке выпал крохотный микрофон — устройство для записи. Он быстро наклонился, чтобы поднять его, но омега стал в разы заинтересованнее.              — О, что это у тебя? — ухмыльнулся, подмигивая. — Шпионишь?              «Сам пошутил, сам посмеялся, — раздражённо подумал Хёнджин, смотря, как омега заливается звонким хохотом, — торч лощёный».              Подняв микрофон, Хёнджин извинился и поспешил к выходу. Омега остался в растерянности, прикрикнул озадаченное «подожди!», и в этот миг Хёнджин осознал, что пришло время действовать — пора бежать.              Собравшись с мыслями, он собрался применить свои отточенные навыки, чтобы незаметно покинуть вечеринку. Однако беспокойство усиливалось с каждым мгновением, ведь на него поглядывали. Пока не охрана, так, заинтересованные активностью гости. Как бы ни старался, не мог оставаться спокойным — ситуация была критичной. Он быстро прошёл через кухню, выскочил в коридор и направился к лифту для персонала. Чёрная лестница — лучшее, что есть в здании, ровно как и запасной выход. Хёнджин не вандал, не плохой человек — просто очень хочет жить, а владельцы отеля — люди состоятельные, починят замок.              Свежий воздух заполнил лёгкие, мысли начали проясняться. Адреналин бурлит в его крови, времени на размышления нет. Хёнджин бросается бежать в горящую огнями ночь, размахивая рукой, чтобы поймать такси. Ветер приносил с собой запах дождя и прохлады, оживляя чувства, которые он пытался подавить. Воспоминания о недавних событиях и образы, запечатлённые в памяти, не давали покоя. Ли, вечеринки, тёмные стороны, которые, как он знал, ему ещё предстоит раскрыть. Но сейчас важно было лишь одно — добраться до офиса.              Нужно действовать. Оказавшись на заднем сиденье, Хёнджин с трудом расслабился; водитель, увидев состояние, лишь кивнул, приняв, что потрёпанный пассажир куда-то спешит. По дороге Хёнджин стремительно набирает номер шефа, и слова, точно пулемётная очередь, вырываются: «Я закончил, всё отснял, всё достал! Достал! Вы в офисе?!»              С другой стороны раздаются всё более резкие и недоверчивые реплики шефа, но Хёнджин не обращает на них внимания. Он полностью погружён в свой успех. Успех, который признало даже сварливое, разбуженное начальство.              Когда такси завернуло за угол, Хёнджин не успел вдохнуть полной грудью: блестящая иномарка, тонированное авто. Авто, которое следило за ними, держалось на небольшом расстоянии. Сердце сорвалось в гонку, Хёнджин смекнул сразу: преследуют. Паранойя хватает за горло, вынуждает повышать голос, требовать водителя скорее свернуть с главной дороги. Путь к спасению будет долгим и сложным, приходится выстраивать на ходу и менять маршруты, знатно переплачивать, чтобы найти выход из этой опасной ситуации.              На улице достаточно машин, среди них можно затеряться, можно скрыться… Но водитель медленно притормаживает. Позади, впереди десятки машин. Пробка. Но Хёнджин не может ждать ни минуты дольше — выскакивает из автомобиля, швырнув купюры на заднее сиденье.              Холодный ветер ударил в лицо, а людской поток на тротуаре стал спасительным прикрытием. Хёнджин растворился в толпе, стараясь не замечать происходящего вокруг. Он скользил мимо прохожих, не обращая внимания на вывески магазинов и яркие рекламные щиты, оставляя все броские образы позади; взгляд блуждал по знакомым поворотам, упорно ища нужную дорогу, ведь сейчас, если и было место, где бы можно было укрыться, так это у Минхо. У него Хёнджин мог бы найти временное убежище, существование определяется неясным воспоминанием о маршруте.              Хёнджин, крепко сжимая застёжку куртки, принял решение — он не позволит страху овладеть собой, повременит с офисом и шефом. Найти друга стало единственной целью.              Найти — одно, а вот попасть за ворота элитного жилого комплекса… Хёнджин с нетерпением, захлёбываясь воздухом, пытаясь отдышаться, объяснял охранникам, что является гостем, требовал, чтобы эти двое узколобых альф пропустили. В то же время украдкой рассматривал золотые детали декора, пока охранники с каменными лицами переводили взгляд с него на будку и обратно. У всей этой роскоши были свои преимущества, безопасность — неоспоримое достоинство, и сейчас остаётся лишь ждать, когда пропустят внутрь. У него не было времени задумываться о том, как это может выглядеть со стороны.              Охранник с лёгким подозрением посмотрел на Хёнджина, но, увидев в его глазах неподдельную решимость и страх, удосужился совершить звонок. Сердце Хёнджина бешено стучало, и он ощущал, как каждая секунда превращалась в вечность. Наконец, охранник кивнул и коллега распахнул ворота, открывая путь в роскошный мир.              На ходу вспоминая код, он ввёл его в цифровой замок и вспомнил о существовании бога, ведь Минхо мог сменить. Но раздался лёгкий щелчок, и он вихрем ворвался в подъезд. Ноги его не чувствовали усталости, когда он, всхлипывая, поднимался по лестнице. Проходя мимо безразличных взглядов жильцов, он знал, что у него нет времени на сомнения.              Когда Хёнджин, наконец, достиг двери Минхо, он принялся колотить в неё, пока сердце не стало стучать в висках.              — Минхо! — завопил, как будто мир вокруг уже рушился. — Открой, блять! Открой, Ли, я знаю, что ты дома!              И вот дверь отворилась, Хёнджин, словно ураган, ворвался в квартиру, не дожидаясь, пока его впустят. Он остановился, тяжело дыша, и быстро огляделся, чтобы оценить обстановку гигантской студии: уютная кухня, шикарная гостиная, наполненная современными технологиями — наконец-то он почувствовал себя в безопасности.              — Ненавижу, когда ко мне врываются подобным образом, — Минхо одновременно раздражён и насторожен. — Какого чёрта ты меня тревожишь в столь поздний час, в вечер пятницы, когда я уже изрядно выпил?!              Хёнджин не стал отвечать, вместо этого быстро скинул обувь, надел гостевые тапочки, которые сам для себя достал с подставки. Нервно расстёгивая пиджак, он начал быстро, но бережно снимать с себя все устройства.              — Помнишь, я говорил, что расследую дело Ли? — произнёс, пытаясь прогнать адреналин, наполнивший до краёв. — Так вот, я только что с его вечеринки…              Минхо побледнел, сделал шаг назад, как будто слова Хёнджина были для него неприемлемыми.              — С ума сошёл?! — воскликнул Минхо, развернув альфу за плечо. — Я говорил тебе отказаться!              — Ты в их теме, что ли? — брезгливо поинтересовался Хёнджин.              — Хван, ты знаешь, с кем ты связался? — проигнорировал нелепый вопрос Минхо. — Я уже предупреждал тебя, что Ли — человек, с которым лучше не иметь дел. Если он узнает, что ты там был…              — Не переживай, я был неприметным, а потом аккуратно… — он осёкся, поняв, что если бы улизнул действительно незаметно, погони бы не было. — В общем, потерялся в толпе. Фотографии и видеозаписи, которые он сделал, продолжали мелькать в голове. — Я успел всё запечатлеть. Сейчас у меня есть компромат на Ли. Если я смогу использовать это…              — Если тебя найдут по камерам, дорого это обойдётся и тебе, и мне, — прервал Минхо, сжав кулаки. — Давай, уматывай отсюда, пока мои контракты ещё в силе.              — Я найду способ, — отмахнулся Хёнджин, стараясь не показать, как сильно терзали сомнения, и прошёл вглубь квартиры. — Может, свалю из страны. Я намерен заработать на этом деле прилично. А пока переведу дыхание, посижу немного, чё сразу «вали» да «вали». Нет ведь, что б водички налить.              Щёки Минхо пылают от внутреннего волнения. Он не хочет, чтобы безрассудный друг рисковал жизнью, не может оставить в беде.              — Ладно, — наконец тяжело вздохнул. — Но учти, я, может, потеряю всего лишь миллионы, а если тебя за задницу схватят, ты потеряешь жизнь. Я тебя защищать не буду, потому что не могу — максимум с билетами и тихим отлётом окажу услугу.              — Решу, — раздражённо настоял Хёнджин. — Решу как-нибудь, — развернувшись к Минхо, недовольному этим хлопотным вторжением, добавляет, натянуто улыбаясь: — Спасибо и на том, друг.              — Не смотри на меня так, — скривился Минхо, опёршись поясницей о кухонный стол. — Можешь водички выпить, так и быть. Она в холодильнике. Или чего покрепче.              — Ты из душа, что ли? — с сомнением спросил Хёнджин, шаря в полупустом холодильнике. — Или это что-то на богатом — по дому в махровом халате расхаживать?              — Вечер пятницы, — раздражённо напомнил Минхо. — У меня гость должен подъехать, так что ретируйся отсюда поскорее, у тебя от силы полчаса.              — Не ты ли ты предлагал мне выпить? — хлопнув холодильником, припомнил Хёнджин. — Уже давно не вечер. Ты проститута вызвал?              Он с признательностью начал жадно осушать бутылку, наслаждаясь живительной влагой, стекавшей по горлу.              — Ну так ты бы быстро сглотнул пару бокалов виски, — закатил глаза Минхо. — В тебя только так влетает алкоголь.              — Не могу я, как ты, один стакан мусолить часами.              — Ещё раз назовёшь его проститутом — выживай как знаешь.              — Ещё б знать кого. Жил б ты не в хоромах, а в обычном многоквартирнике, решили бы, что у тебя свой бордель. Вебкам-студия? Проституточная, короче.              — Что видел-то хоть? — устало спросил Минхо, зачесав мокрые волосы. — Расскажешь, что успел узнать?              — А ты не знаешь?              — Я оргии не люблю, поэтому предпочитаю отдыхать культурно, — отрезал Минхо. — Дома. Я зря, что ли, на эту квартирищу зарабатывал и оплачиваю счета?              — Ничего хорошего не видел, — сурово отозвался Хёнджин, вытерев мокрые губы. — Оргии, наркострасть и насилие. Тошнотворная дрянь.              Минхо с пониманием несколько раз кивнул, выражая сочувствие, как если Хёнджин был не наблюдателем, а участником.              — А ты…       Беседа только начала перетекать в спокойное русло, как раздался настойчивый стук в дверь. Низкий звук, похожий на раскат грома, он вынудил Минхо вздрогнуть и оглянуться.              — Метнись наверх, если что, — вполголоса наставил, глядя на Хёнджина с непреклонным выражением лица. — Выпрыгивай через окно или спускайся с балкона по сливу — как хочешь.              Он решительно направился к двери, стараясь скрыть волнение. Дружба порой дорого обходится, а от Хёнджина и вовсе никакой пользы, только сплошные хлопоты.              Но вариантов нет — Хёнджин сломя голову несётся наверх, чтобы выиграть себе немного времени. Даже шанса не оставили, не позволили как следует продохнуть.              С оглушительным треском дверь распахнулась, впуская на порог статного альфу, одетого с безупречным вкусом. Он уверенно вошёл в прихожую, не разуваясь, как будто это его собственная квартира, совершенно по-хозяйски. Раздражая каждым движением и вздохом владельца апартаментов.              Альфа осмотрел окрестности, втянул носом воздух, и у Минхо перехватило дыхание.              — Хороший вечер, скажи же, — голос был низким и угрожающим, — один проводишь? Никто, случаем, не забегал?              Улыбнувшись, Феликс вежливо поинтересовался, несмотря на то что трое подчинённых совершенно бестактно влетели в квартиру, проводя несанкционированный обыск, разве что не переворачивая всё подряд.              Минхо попытался избежать прямого ответа; наигранная беспечность казалась очевидной.              — А что такое? — отшутился, невольно улыбаясь, хотя внутри всё сжалось. — Что это заставило действовать тебя так неуважительно?              Феликс не оценил упрёка. Голос стал резким, а тон — грубым.              — Конкретика, Ли. Мне нужно знать, где этот парень.              Сердце забилось чаще под напором, требующим немедленного и ясного ответа. Минхо ощутил себя в ловушке. С одной стороны, над ним нависла угроза в лице Феликса — криминального авторитета, с которым не стоит шутить, с другой стороны, Хёнджин находился в смертельной опасности.              — Слушай, твоё поведение неуместно! — резко отчитал Минхо, стремясь хотя бы на мгновение отвлечь внимание от вопроса, который не давал покоя. — Не хочешь извиниться и объясниться?              Однако глаза Феликса сверкали, не оставляя сомнений в том, что он уверен в своей правоте.              — У тебя есть возможность поделиться со мной информацией. Не заставляй меня испытывать разочарование, ведь я уверен этот чернявый у тебя. Или был.              — Или бы, — фыркнул Минхо и настойчиво добавил: — Ко мне скоро придёт гость, и я считаю, что крайне невежливо врываться в чужие дома без разрешения. Не мог бы ты, пожалуйста, уйти и перестать проводить этот бесцеремонный обыск в моей квартире?              — Смотрю, в халатике не такой смелый? — приторно интересуется Феликс, похлопав Минхо по плечу. — Под ним же ничего, да? — он провёл тыльной стороной пальцев по тёплой щеке, собрав влагу. — Без ствола в руке не так отважен?              — Заканчивай, — прорычал Минхо, схватив руку Феликса, который начал слишком ощутимо перешагивать границы дозволенного. — Сегодня я не хочу ругаться.              — Потому что вечер пьяницы? — вскинув брови, уточнил Феликс и, наклонившись, вместе с освежающим запахом цитрусов вдохнул нотки тяжёлого алкоголя. — Всё пьёшь и пьёшь. Так и до алкоголизма недалеко, а он, как известно, чреват не самыми приятными последствиями. Знаешь какими? А ты подумай.              Драматично вздохнув, он делает шаг и хлопает себя по карманам пиджака. Из одного он достаёт крохотный зип-пакетик с каштановой прядью волос и демонстрирует, не позволяя выхватить.              — Возможно, этот день станет худшим в твоей жизни, — с усмешкой произнёс Феликс. — Будешь дрочить и слезами обливаться.              — Т-ты, — голос дрогнул, но когда Минхо вновь попытался выхватить прядь, пакетик, чтобы рассмотреть ближе, Феликс отдёрнул. — Какого…              — У меня ситуация срочная, — сжав прядь в кулаке, шелестя, процедил Феликс. — Где он? Куда направился?              Когда Минхо осознал, что именно сжимается в кулаке альфы, кровь отхлынула от лица, не мог произнести ни слова. Однако, сделав глубокий вдох, через силу взял себя в руки и сосредоточился на происходящем.              — Ушёл наверх, вероятно, уже выпрыгнул в окно, — произнёс, стараясь поддерживать ровный тон. — Куда — без понятия, но он знает, что делает. Так что, вероятно, пора перехватывать по пути в аэропорт, — весело добавил, с вызовом смотря альфе в глаза. — Поспеши.              Феликс кивнул с невозмутимым видом, и смех не принёс облегчения. В следующую секунду кто-то из его подчинённых воскликнул:              — Окно на втором этаже открыто!              Прикрыв свою бурную ярость маской невозмутимости, Феликс отдал приказ: «Живо на улицу!». Он не стал тратить время зря: одним движением освободил путь и отправился на проверку. Минхо был в недоумении и заворожённо смотрел на спину альфы, пока тот поднимался по лестнице, и вскоре фигура исчезла за поворотом.              Запах становился всё более отчётливым, всё более насыщенным. Стоило вбежать в комнату, откуда веяло ночной прохладой, аромат стал особенно сильным — терпким и смолистым. Этот след оставил альфа, тот самый, без сомнений.              Взгляд Феликса остановился на окне. Подойдя ближе, он не смог удержаться и дёрнул штору. Тюль слегка колыхался от ветра, под подоконником валяется тапок, принадлежащий альфе, который решил хвататься за последний шанс всеми силами. Чистейший инстинкт самосохранения.              Феликс, наслаждаясь ароматом, в котором преобладали древесные нотки с едва уловимой примесью смолы, принял этот выбор.              Выйдя из комнаты, он направился вниз, прямо в гостиную, где с нетерпением ждал Минхо. Его и, очевидно, объяснений в том числе.              — Обсудим это позже, — бросил Феликс, направившись к двери, но на металлическую поверхность легла рука, дав понять, что есть другой разговор, не терпящий отлагательств.              Минхо, стиснув зубы, решительно обратился — без страха схватил за руку и требовательно посмотрел в глаза полным презрения и гнева взглядом.              — Что с Джисоном? — спросил, заранее зная, что ответ может разжечь ещё больше.              Феликс, ощущая нарастающее напряжение, лишь усмехнулся:              — Пока ничего, — каждое слово было произнесено с игривостью, и в этом простом утверждении звучало обещание ужаса, — но в следующий раз он пожалеет, что связался с тобой.              — Где он? — процедил Минхо. Его хватка была железной, неприятной до боли.              — Вероятно, катит к тебе, — цокнул Феликс. — Твой омега, ты и должен знать.              — Не шути так! — прорычал Минхо, ударив кулаком по двери. — Где он?              Феликс, уловив на себе пристальный взгляд, вытащил из кармана пакетик и, с лёгкой усмешкой на лице, протянул.              — Дарю.              Минхо схватил пакетик и, принюхавшись, сразу понял: не Джисон. Точно не он, даже близко.              — Мера устрашения, — снисходительно поясняет Феликс, — я не хочу портить наши отношения. И, надеюсь, это взаимно.              Он заглянул в глаза Минхо, и тот, сцепив зубы, играя желваками, кивнул. Феликс шагнул за порог, но вдруг задержался, обернулся, решив добавить:              — Подумал о последствиях?              — Что? — опешил Минхо. — Продолжаешь «устрашать»?              — Последствия систематического употребления алкоголя.              — Ты… Какой ты, блять, раздражающий, — сцепив зубы, шипит Минхо, попутно потирая переносицу. — Что ты там выдавал? Физиологические изменения, психические? Мне про ухудшение качества кожи, проблемы с сердцем или социальные последствия вспомнить? Печень, почки, провалы в памяти. Сокращение продолжительности жизни?              — А также алкоголь влияет на репродуктивное здоровье, вызывает импотенцию и бесплодие, — разулыбался Феликс и, сделав шаг обратно в квартиру, вынудил Минхо страдальчески простонать. Он приблизился и пристроил руку на затылке Минхо, надавил, наклоняя, после чего удостоил шёпотом: — Но что хуже, — выдыхает, обжигая щеку напряжённого альфы дыханием, — сперма становится отвратительной на вкус. Горчит.              Минхо скривился, но когда скулы коснулись тёплые сухие губы, рывком выпрямился и принялся брезгливо тереть место поцелуя, веселя Феликса.              — Я сам с тобой все договоры расторгну, — пообещал Минхо, наблюдая английский уход альфы.              Альфы мерзкие, но некоторые кадры отличаются особенно.              Дверь хлопнула, а после Минхо заперся на несколько замков, будто они помогут избежать повторного визита, если у Феликса возникнет необходимость. Осознав, что продолжает держать в руке чёрт знает чьи волосы, поморщился и поспешил избавиться от них, выкинув в мусорное ведро.              — Стоит вызвать клининг, — озадаченно произнёс, оглядывая комнату, в которой остались отпечатки подошв. — Ничего святого.              Чертыхнувшись, он поспешил к лестнице на второй этаж.              — Все ушли! — прокричал Минхо.              Услышав грохот, он поспешил на звук и заметил, как альфа вывалился из шкафа, утянув с собой немалую часть гардероба.              Сердце Хёнджина бешено колотилось, пока он прятался в тёмном углу, неподвижно ожидая, когда Феликс уйдёт. Было рукой подать, близко… Чудовищно близко! Тревога не покидала — каждый звук за дверью казался громче, чем был на самом деле, был предвестником беды.              Он был на седьмом небе от счастья, когда входная дверь, наконец, захлопнулась.              Хёнджин испытал смешанные эмоции — разочарование и облегчение — когда увидел, что Минхо расслабился. Но выражение лица его друга мгновенно стало серьёзным.              — Ты что, с ума сошёл?! — возмутился, с недовольством глядя на Хёнджина. — Ты испачкал мою одежду! Теперь её придётся стирать, отсюда чую, как от неё воняет альфой…              Хёнджин пожал плечами, тяжело дыша:              — Ну извини, что хотел выжить.              Понимая всю серьёзность положения, они начали спускаться, обмениваясь короткими фразами. Хёнджин ощущал, что на его плечах лежит тяжёлое бремя ответственности. Он стремительно направился на кухню, пытаясь на ходу определить, что может помочь ему защититься. Рука инстинктивно потянулась к ближайшему ножу.              — Куда сантоку схватил?! — закричал Минхо, когда увидел, что Хёнджин выдирает нож из подставки.              Хёнджин в смятении глянул на лезвие. Кухонный нож с изогнутым остриём; не сразу заметил, как сверкает острота.              — Ты ему имя дал? — он приподнял брови. — В честь какого-то аниме-персонажа?              — И накири не трожь! На усуба даже не смотри. Это коллекция была изготовлена на заказ! — продолжал Минхо, закатывая глаза. — Сверхострое, отлично заточенное лезвие, и пускай так и остаётся — это подарок. Положи, блять!              — Аригато, блять, с пустыми руками за порог не шагну! — ядовито заявил Хёнджин, настойчиво буравя взглядом. — Так что уж поделись каким-нибудь японцем!              Минхо коснулся переносицы, понимая, что от альф одни проблемы.              — Выдвинь правый ящик… Да с моей стороны, придурок!              Хёнджин, закатив глаза, повиновался и, выдвинув нужный ящик, ощутил, как мощная волна адреналина охватывает сознание. Среди кухонных тряпок и губок притаилось нечто, от чего по телу пробежала дрожь. Это был пистолет — простой, но чрезвычайно эффективный инструмент для защиты.              — Вот, — произнёс Минхо, скрещивая руки на груди, — можешь взять, нож только на место верни.              Хёнджин оставил нож на столе и схватил пистолет, принимаясь оглядывать. С душевной благодарностью он кивнул, по жилам побежала уверенность — с пистолетом всегда ощущается безопасность и сила. Он — альфа, но когда вокруг полно других, гораздо более опасных альф, специализирующихся на насилии, лишённых всяких моральных принципов, становится страшно.              И дальше подвергать Минхо опасности Хёнджин не может.              — Спасибо, — прошептал, направляясь в сторону окна, чтобы для начала бегло осмотреть, что творится снаружи.              Он принял решение: ему необходимо покинуть это место. Никто не сможет защитить его лучше, чем он сам. Альфа не должен прятаться за спиной омеги.              Хёнджин вдруг понял, что перед тем, как уйти, ему нужно поблагодарить Минхо. Он шагнул к другу, намереваясь обнять и передать всю ту теплоту и поддержку, которые ожили в сердце. Однако, когда он подошёл ближе, Минхо выставил руку вперёд, отталкивая нежные прикосновения.              «Убью», — шепнул он, воротя нос от близости — как обычно. Тошнит от альф, что поделать.              Хёнджин, конечно, понимает его реакцию, поэтому вместо объятий посылает воздушный поцелуй.              Минхо закатывает глаза, поворачивает голову и касается ладонью своей щеки, подтверждая, что действительно поймал этот невидимый поцелуй. Прихлопнул, правда, как назойливого комара, а затем поднял средний палец в знак несогласия с легкомыслием.              Хёнджин не может сдержать улыбку, несмотря на серьёзность ситуации.              — Увидимся, — бросил, надеясь, что это не врёт, надеясь, что это не окажется прощанием навсегда. — Прости.              Минхо кивнул в ответ.              — Удачи.              Альфа, собравшись с духом, покинул квартиру.              Ночь ждала за дверью вместе с ощутимым холодом. Но необходимо смело шагнуть во тьму, чтобы найти путь к безопасности. Дорожки, ярко освещённые фонарями, манят, но он предпочитает двигаться в тени, скрываясь у стен домов, чтобы остаться незамеченным. Крадётся вдоль кирпичной кладки, держа пистолет наготове. Оружие крепко зажато в руке, он ощущает его тяжесть, придающую сил. Палец лежит на спусковом крючке. В груди борются страх и решимость, а нервы натянуты до предела. Сердце бешено колотится, бьётся так громко, что, кажется, его стук слышен всем в радиусе километра. Ночь кажется спокойной и безлюдной: ни криков, ни суеты — только свист ветра и нарастающая тревога, которая не даёт покоя.              Хёнджин испытывает облегчение, понимая, что ситуация пока под контролем. Разве не чудо? Великолепно! Он движется к забору, который кажется ему шансом на спасение и возможность скрыться и безопасно дойти до ворот… В воображении уже мелькают картины того, как он, свободный и независимый, сбежит, достигнет желанного укрытия… Обстоятельства благоволят, судьба поддерживает, значит, он вот-вот прославится, вскроет все эти махинации и безнравственные преступления, заработает немыслимое количество денег, беря десятки миллионов вон за каждый кадр!              Однако, когда он сворачивает за угол очередного дома, реальность меняется в мгновение ока: покой ночи разрушается, на голову надевается мешок. Резкое движение застаёт врасплох, Хёнджин не успевает понять, что происходит. Внезапный удар в живот вызывает у него шок, за которым следует ещё один — в голову.              Удар за ударом… Всё вокруг начинает плыть, и перед его глазами меркнет свет, слабо просачивающийся сквозь тонкую ткань. Он теряет сознание, оставляя позади все мысли о свободе, надежде и возможности спасения. Ночь окутывает своими мрачными объятиями, желая поглотить.              Всё: чувства, звуки, жизнь — исчезло в одно мгновение. Хёнджин растворился в непроглядной тьме.              

• • • • •

             Не сыро, не твёрдо, не холодно.              Оттого страшнее.              Хёнджин приходит в себя в незнакомом месте, вокруг царит непроницаемая тьма, но он ощущает тепло и мягкость. Он чувствует кожу дивана собственной кожей.              Тёплые потоки воздуха нежно ласкают каждый сантиметр обнажённого тела — Хёнджин окончательно осознал, что сидит в одних лишь боксерах. Сердце бешено забилось в груди, и он, охваченный паникой, с трудом попытался понять, что же произошло. Сквозь гудящую голову, сквозь боль в теле постепенно к нему начало пробиваться сознание. Страх по-прежнему сжимал, но с новой силой, делая беззащитным в этой странной ситуации.              Он сидит на диване, разум начинает заполняться вопросами. Дышать тяжело, будто воздух сковывает грудь, сдавливает грудную клетку; Хёнджин не спешит открывать глаза, предпочитая сосредоточиться на своих ощущениях. Аромат, наполняющий воздух вокруг, привлекает его внимание — сладкий и манящий. Это спелая вишня. Она проникает в ноздри, наполняя лёгкие, сознание с первыми вкусовыми ощущениями. Чем больше Хёнджин фокусируется на аромате, тем ярче раскрываются ноты розовых ягод и пряность мускатного ореха, создавая атмосферу располагающего уюта и, одновременно, некой опасности. Запах вишни, смешанный с ароматом сандалового дерева, пробуждает непреодолимое влечение, сводит с ума. Хёнджин с трудом сглатывает, не в силах игнорировать этот давящий и властный аромат. Пробормотав что-то себе под нос, он закрывает глаза и пытается собраться с мыслями.              Решив, что пора оживать, Хёнджин распахивает глаза. Несколько секунд требуется, чтобы зрение прояснилось и он смог сфокусироваться.              Комната поглощена полумраком, свет проникал лишь с одной стороны — стороны окна. Ярче всего сияла плазма, занимавшая половину стены, приковывая внимание и слепя. Хёнджин с усилием открыл глаза, тряхнул головой, чтобы окончательно прийти в себя, и только тогда заметил сидящего рядом человека.              Альфу.              Хёнджин вздрогнул всем телом — раздался былой крик. На экране играют кадры, которые он сам сегодня снял, жуткие фрагменты насилия и оргии, которыми вновь решили испытать на прочность. Тело пронзает страх, каждая клеточка напрягается. Хёнджин с трудом сглатывает и поворачивает голову вправо, где с невозмутимым видом сидит Феликс.              Чёрная рубашка и бордовые брюки — стильный и элегантный образ. Он снял пиджак, что вкупе с расстёгнутыми верхними пуговицами создало принципиально новое настроение. Настроение, которое не нравится Хёнджину.              Феликс, не замечая пробуждения, а может, игнорируя, медленно поднимает бокал с вином. Напиток искрится, Хёнджин заворожённо наблюдает за тем, как альфа смакует каждый глоток, как истинный ценитель и эстет. Его взгляд, полный сосредоточенности и задумчивости, неотрывно устремлён к экрану, будто погружён в созерцание чего-то возвышенного и художественного.              Сделав глубокий вдох, Хёнджин вновь обратил внимание на просторную квартиру. С первого взгляда он понял, что находится в доме Феликса. Это не похоже ни на отель, ни на кабинет, ни на квартиру Минхо — пространство казалось безмерно изысканным и дорогим. Потолки невероятно высокие, а массивная люстра, подвешенная на цепях, выполнена из сверкающего хрусталя, от неё на стены падали блики великолепия. Гостиная, в которой он находится, просто огромна. Каждый её уголок дышит утончённым стилем, свидетельствующим о дорогом вкусе владельца и миллиардах на его банковском счету. На стенах картины, мягкий кожаный диван создан для того, чтобы ощущать себя элитой. Панорамное окно открывает вид на город, в котором огни сверкают, словно звёзды, которыми чёрное небо не изобилует. Однако Хёнджин испытывает лишь недоумение и страх. Он здесь. Настолько это хорошо? Или это хуже? Убивать будет удобнее, сподручнее, и избавляться от трупа после — тоже. Или, наоборот, разве такой человек, как Феликс, стал бы марать кровью никчёмной помехи место, где живёт? Хёнджин понятия не имеет, чего ожидать, но присматривает, чем в случае необходимости можно будет защититься.              С каждой секундой у него возникало всё больше вопросов, на которые он жаждал получить ответы. Однако сформулировать их в данный момент казалось настоящим испытанием, труднее, чем получить честные и понятные ответы.       Феликс, сидящий рядом, кажется безмятежным. Совершенно спокойным, будто происходящее — обычная пятничная ночь.              — Так ты журналист или оператор? — с ухмылкой хвалит кадры, отснятые Хёнджином. — Это хорошая работа. Могло быть лучше, но для таких условий весьма качественная.              С едва заметной улыбкой на лице и с поразительной грацией в каждом жесте он садится ближе. Речь звучит нежно и даже немного искренне, когда он выражает фальшивое восхищение.              — Артхаус, — он кивает на плазму, тон остаётся непринуждённым, как будто они обсуждают обычную работу, а не нечто страшное и травмирующее. — Так это называется, кажется?              В этот момент Хёнджин, казалось, на мгновение забыл о своих тревогах. В горле пересохло, захотелось пить.              Феликс, прочитав мысли, протянул бокал с вином. В свете экрана напиток переливался точно багровая кровь, при этом приглашая насладиться. Однако Хёнджин себя одёрнул: он не может сделать даже самый крохотный глоток. Не должен.              Язык онемел, прилипнув к нёбу. Хёнджин просто качает головой, пытаясь побороть ужас, который разрывал изнутри. Феликс, наоборот, меняется в лице, становится серьёзным. Вместо того чтобы отступить, он с настойчивостью, которую Хёнджин не смеет игнорировать, подносит бокал к его губам. Подносит, вдавливает в губы, касается зубов — стекло точно вот-вот лопнет от настойчивости. Вино проливается мимо, стекая по подбородку, шее и обнажённой груди Хёнджина, оставляя за собой влажные следы. Феликс с жадностью наблюдает за происходящим, его глаза светятся от любопытства. Он заинтригованно прищуривается, когда он видит, что вино совершенно не достигает своей цели.              Не в силах больше выносить эту ситуацию, Феликс подаётся вперёд. Язык касается кожи Хёнджина, пробегая по шее, обжигая. Он слизывает следы вина, и это вызывает у Хёнджина страх и ненависть, возбуждение и отвращение. Волна мурашек устремилась вниз по позвоночнику.              После Феликс как ни в чём не бывало занимает своё место и выпрямляется, откидывается на спинку дивана. Он поворачивается к Хёнджину лишь головой и указывает на экран, где всё ещё демонстрируются сцены насилия. На безобразном ярко-красном диване, который кажется слишком ярким и пошлым в мрачном представлении, насилуют беззащитное существо.              — Артхаус не рассчитан на широкую аудиторию, — произносит Феликс как любопытный факт, словно ведёт речь не о том, что заставляет смотреть. — Это независимые и элитарные кинокартины, предназначенные для узкого круга зрителей.              В голосе слышится намёк, который Хёнджин не может оставить без внимания. Он осознаёт, что эти материалы должны быть обнародованы, но не обнародуются. Никогда.              — Это жизнь и ничего больше, — объясняет Феликс, играючи протягивая руку к экрану, вырисовывая в воздухе абстрактные фигуры. — Это было, есть и будет. Насилие, угнетение, доминирование — всё это существовало и будет существовать. Люди склонны использовать своё положение, и это не должно тебя так шокировать.              Хёнджин, собрав все свои силы, сипло отвечает:              — Это мерзко.              Феликс, умилённо приподняв уголок губ, нежно касается волос, и в этот момент в глазах появляется снисхождение. Он готов объяснить то, чего альфа не понимает, убеждая, что всё не так страшно.              — Знаешь, Хёнджин, — от обращения по имени Хёнджин крупно вздрагивает, чем забавляет альфу, который, очевидно, успел навести справки и узнать всё, что ему было необходимо. — Жизнь — это не всегда упорядоченное и безопасное пространство, как многим хотелось бы. Мы живём в мире, где эмоции, желания и инстинкты переплетаются в сложный узор. Ты наблюдаешь за этими вечеринками, за оргиями и тем, что происходит… Да, это может показаться жестоким и даже сумасшедшим на первый взгляд. Однако стоит ли нам задуматься над этим? Возможно, это лишь проявление человеческой сущности, способ выразить то, что мы так долго держали в себе.              Он снова касается щеки альфы, гладит его лицо тыльной стороной ладони, ощущая тепло кожи и липкость вина.              — Многие люди живут, как в оковах, под влиянием своего воспитания, морали и общественных норм, — спокойно продолжает, вновь принимаясь играть со спутанными прядями волос альфы. — Но для чего это всё? Чтобы быть несчастными, притворяться, что не хочешь ничего, и позволять другим решать, что является нормой, а что — нет? Неужели ты думаешь, что внутри нас нет потребности в таких… ярких ощущениях? Глубоких переживаниях? Я вижу не жестокость, а освобождение, — Хёнджин, заворожённо смотря на экран, наконец поворачивается и после встречи взглядами замирает. — Люди собираются, потому что хотят ощутить свободу, ищут способы выйти за рамки осточертевшей обыденности. Все участники приняли решение добровольно и осознавали, на что идут. Те, кто решил отказаться от своих слов, сами виноваты, но при этом всем недовольным предоставят финансовую помощь. Многие люди ищут спонсоров именно таким образом, это взаимовыгодное сотрудничество.              — Я видел, как людей били и насиловали, я слышал… — он осекается, когда раздаётся очередной искажённый крик, — крики… О каких понимании и согласии речь?              — Ты будто меня не слышишь, — вздыхает Феликс и, повернувшись вполоборота к альфе, закидывает ногу на ногу. — У нас есть определённые правила, чтобы всё оставалось в рамках. Нельзя убивать — на такое согласие никто не даст точно, но мне кажется, что всё остальное — это лишь часть нашей истинной природы. Хёнджин, — вновь заводит Феликс и протягивает руку, указывая в экран, — они улыбаются, они смеются. Они стонут и просят не останавливаться, так почему, если люди счастливы, у тебя сейчас такое лицо?              Когда Хёнджин слышит это, его внутренний конфликт становится глубже. Он в глухой, бессильной ярости и не может найти слов, чтобы выразить свои чувства.              — Я видел, как душили какую-то омегу, — произносит, и его голос звучит, как будто он сам не верит в озвученное. Феликс крайне убедителен, да и велик соблазн поверить, что ничего страшного не происходит, чтобы забыть увиденное.              Феликс лишь пожимает плечами, добавляя с неохотой:              — Это просто фетиш. Никто бы не позволил убить её, — он пристраивается рукой на спинке дивана, заглядывая альфе в глаза. — Многие из них в глубине души жаждут именно такого ощущения жизни, острого экстрима. Это взаимовыгодное сотрудничество, в котором каждый находит то, что ищет, слышишь? Люди могут открыто выражать свои желания и получать удовольствие, а другие — заниматься тем, что им по-настоящему интересно, и зарабатывать на этом. Так что, Хёнджин-а, не стоит закрывать глаза на реальность, не стоит быть таким поверхностным. Всё это — естественная часть жизни. И, возможно, именно здесь мы можем наконец-то быть искренними и честными, отбросив все маски лицемерия и стереотипы. Осознать, что страсть, животное желание — это прекрасное чувство, если его верно направить. Если не позволять условностям отвлекать нас от нашей истинной природы, то мы вместе сможем создать свой мир, где можно быть свободными… быть собой.              Каждое слово Феликса звучало так, будто он пытался убедить; внутри Хёнджина нарастало чувство беспомощности: он сидел на диване почти полностью обнажённый, а вокруг него происходило нечто, лишающее надежды на спасение.              — Ты меня убьёшь? — прямо спрашивает альфа, покосившись на Феликса, которого этот вопрос позабавил.              — Гуманно сначала сделать предупреждение, а после уже выносить приговор, — объясняет, поднимаясь, убирая бокал на стеклянный столик. — Второго шанса у тебя не будет.              — Получается, — осознавая происходящее, начинает Хёнджин и прерывается, чтобы облизать пересохшие губы, ощутить горький вкус вина, — я… могу уйти?              — Ты куда-то спешишь? — с напускной невинностью интересуется Феликс.              — Домой, — честно отвечает Хёнджин, ощущая себя в этом уязвимом положении крайне неуютно. Он осторожно поднимается, оглядывая помещение: — Я суть уловил, кадры у тебя.              — Как и твоя одежда, — Феликс провёл пальцами по обнажённой груди альфы. — Собрался бежать по городу в одном белье? Примут за извращенца, если не за сумасшедшего вовсе.              — Отдай, — требует, а после, вспомнив, что он, пускай альфа, но не в том положении, спешит добавить: — Пожалуйста. Я всё понял, правда.              — И что ты понял? — играю спрашивает Феликс и трагично вздыхает: — Ты даже обращаешься ко мне без преувеличенного и льстивого уважения.              — Да, я проебался, полез в чужую идеологию, виноват, — выпалил Хёнджин, на шаг отступив от альфы, который находится слишком близко. — Больше на пути не стою, не отсвечиваю, молюсь за твоё здоровье. Могу помолиться за Ваше, — опомнившись, решает сакцентировать, — если угодно.              — А ты забавный! — рассмеялся Феликс. Подхватив со стола бутылку с вином, он протягивает её: — За примирение.              — Я не пью, — отрезал Хёнджин, понимая, что всё в этой ситуации так и кричит об опасности. — Закодирован.              — Кодировка в голове, — отмахивается Феликс, настойчиво протягивая бутылку, вина в которой не меньше половины. — Пей или не выйдешь отсюда вовсе.              Стоя напротив, он смотрит на Хёнджина с леденящим спокойствием, во взгляде приказ. Требование, произнесённое жёстким и непреклонным тоном, не оставляет места для отказа.              Внутри всё сжимается, Хёнджин сдаётся: у него нет выхода, кроме как принять эту бутылку. Однако, смирившись с этой мыслью, он внезапно вспоминает, что тоже является альфой. Это чувство самоуважения, рождённое его природой, поднимается из самых глубин естества, подменяя страх на неприятный зуд стыда.              Он выпрямляется, расправляет плечи, желая казаться ещё больше и выше. Хёнджин смотрит прямо в глаза Феликсу, игнорирует принуждение и насмешку.              — Лучше бы ты отпустил меня прямо сейчас, потому что у меня есть копия материала, спрятанная в надёжном месте, — в словах сила и предостережение. — И «надёжное место» — это не дом Минхо.              Феликс приподнимает бровь, на лице проступает смесь удивления и лёгкого уважения.              — У тебя было только два варианта: умолять или угрожать, — насмешливо сообщает, после чего разочарованно добавляет: — И ты выбрал самый рискованный.              Не желая уступать, Хёнджин ядовито выплёвывает:              — Я не намерен унижаться.              Феликс с интересом наклоняется и кладёт руку на плечо Хёнджина. Однако тот не выдерживает этого прикосновения — в душе вспыхивает злость, и он резко бьёт по руке, басом требуя: «Не смей меня лапать!». Сердце бешено колотится, он осматривается в поисках хотя бы какой-нибудь одежды, чтобы прикрыться и выбраться из этого отвратительного места. Однако не менее отвратительный хозяин услужливо просвещает:              — Кодовый замок не выпустит.       Хёнджина охватывали разочарование и гнев. Он сжал кулаки, полный решимости не отступать от своего решения.              — Я не буду ничего публиковать или продавать! — настаивает он, но слова больше звучат как жалкая мольба, прикрытая фасадом уверенности. — Я просто хочу уйти. Всё.              Смех Феликса, наполняющий комнату, усиливает напряжение.              — Это само собой разумеющееся — молчание, — надменно замечает он. — Однако ты не просто попал на закрытую вечеринку — ты спровоцировал беспокойство у гостей, вёл незаконную съёмку и создал настоящий хаос, — ступив на шаг ближе, заканчивает безапелляционно: — Ты мне должен.              Хёнджин сглатывает, начиная блуждать в самых смелых фантазиях.              — Денег у меня особо нет, — признаёт сразу, оставив бутылку на столе. — Зато у тебя должно быть достаточно, чтобы не быть таким мелочным.              И эта искренность привлекает внимание Феликса. Улыбка становится шире.              — Ты прав, — подтверждает он. — Но мне и не нужно ничего особенного. Однако, если ты откажешься, последствия будут крайне плачевными.              — Что ты хочешь?              — Чтобы ты проглотил свою гордость, — сверкнув глазами, сообщил альфа. — Опустись передо мной на колени.              Хёнджин уставился на Феликса, нахмурив лоб. Ему предстояло сделать выбор, который шёл вразрез со всеми жизненными ценностями! Тело напряглось, гнев, отвращение и глубокая, необъяснимая уязвимость сдавили грудную клетку, не позволяя сделать полноценный вдох. Он и представить себе не мог, что окажется в таком положении, этот момент он готов назвать переломным.              Ему предстоит сделать выбор: поставить на кон свою гордость или сохранить жизнь.              — Что тебе это даст? — с презрением цедит Хёнджин.              — Моральное удовлетворение, — с наслаждением тянет Феликс. — Вероятно стояк. Так что?              — И после я уйду?              — Когда надо, ты бываешь сообразительным.              Хёнджин чувствует внутри себя стыд, беспомощность и внутреннюю борьбу. Сердце протестует, но тело подчиняется — он медленно, будто заворожённый, опускается на колени. Этот жест кажется бесконечно долгим — каждое движение длится вечность, и его отголоски звучат в голове. Каждый сантиметр падения — это утрата части себя, удар по самолюбию, удар по чести. Он, как альфа, который всегда держал себя гордо и непоколебимо, сейчас ощущает, как эти качества ускользают, уступая суровой реальности.              Феликс, глядя сверху, ощущает прилив удовольствия и желаемой власти. Улыбка — неторопливая, бесстрастная, исполненная довольства, он наслаждается моментом, как уязвимость альфы становится личным триумфом.              Хёнджин ощущает себя как никогда униженным и грязным — он, который должен был быть сильным, оказывается в роли жалкого ничтожества. Он самым позорным образом идёт против своей природы. И Феликсу это нравится. Получает истинное наслаждение, причиняя боль, ломая других людей, и Хёнджин начинает это осознавать, пока решимость тает под пристальным взглядом альфы.              Феликс делает шаг вперёд и запускает пальцы в волосы Хёнджина. Он резко сжимает их, дёргая голову Хёнджина, заставляя посмотреть на него. В голосе — низкий, угрожающий оттенок, полный власти:              — Потери из-за твоего вмешательства оказались существенными, — угрожающим рокотом он вгоняет Хёнджина в ступор. — Ты должен заплатить за это.              Хёнджин моргает. Затем ещё раз и ещё. Он попался на уловку.              — Мы так не договаривались! — взревел, порываясь подняться.              Феликс самодовольно скалится, сжимает волосы, не позволяя альфе ни подняться, ни отвести взгляд.              — Сообразительный, но недальновидный, — жалостливо произносит Феликс. — Сейчас у тебя снова всего два варианта, постараешься подумать и выбрать верный? — он делает паузу, позволяя альфе усвоить происходящее, и затем продолжает громко и отчётливо: — Либо ты работаешь на меня и становишься одним из хостес на моих вечеринках, — говорит это, сильнее сжимая волосы и поворачивая голову к экрану, где снова разворачивается сцена насилия. — Либо будешь обслуживать не всех подряд, а только меня.              Бросая вызов, он требует сделать выбор. Игра становится слишком серьёзной, и Хёнджин начинает паниковать. Он открывает рот, но не издаёт ни звука, бегает взглядом по помещению, ищет, за что зацепиться. Мысли путаются от этого давления не только на него, но и на самые глубокие инстинкты.              Хёнджин схватил руку, которая сжимала волосы, в порыве безысходного отчаяния, готового поглотить целиком. Но вдруг пальцы разжимаются, отпускают, и Феликс, возвысившись, остаётся ждать его ответа. Хёнджин нервно проводит языком по губам: выбор будет иметь далеко идущие, глобальные последствия. Согласиться на сомнительное предложение или… согласиться на ещё более сомнительное!       — Я… я не могу… — торопливо начинает, позорно сбиваясь, но Феликс не собирается слушать.              — Ты можешь, — отрезает, зная, что Хёнджин не может укрыться от этого пронизывающего взгляда. — Просто не хочешь. Можешь выбирать, можешь работать. Можешь и будешь.              К глазам подступают слёзы, нет сил бороться с эмоциями, но Хёнджин старается не показывать свою слабость перед Феликсом. Он не может себе этого позволить, он должен сохранить хоть крупицы гордости. Голос, полный чувств, хрипит:              — И что же ты получишь от того, что сломишь меня?              Феликс улыбается, как будто он знал, что именно этот вопрос станет решающим.              — Я не собираюсь тебя ломать, дорогой, — елейно протянул альфа, погладив Хёнджина по волосам. — Кем ты меня считаешь? Я лишь хочу открыть перед тобой новые горизонты, о которых ты никогда раньше не задумывался. Для тебя это будет своего рода жизненный урок. Впитай этот опыт, и поразишься, насколько свободным себя почувствуешь. Так что ты выбираешь?              После долгого и мучительного молчания, наполненного стонами, всхлипами и вскриками, запечатлёнными на записи, Хёнджин едва слышно произносит:              — Очевидно же.              — Очевидно, но я хочу это услышать, — настаивает Феликс.              — Тебя, блять, выбираю, — хрипло отвечает Хёнджин, потупив взгляд.              Он убеждён, что Хёнджин сделал верный выбор. Со временем Хёнджин и сам это поймёт.              — Тогда можешь начинать пресмыкаться, — на губах заигрывает насмешливая ухмылка. Он властным тоном требует: — Поцелуй мне ноги.              Эти слова — гром среди ясного неба. Хёнджин замер, слегка втянув голову и подавшись на всякий случай назад. Как реагировать? Гордость и достоинство были поставлены под удар, понесли серьёзные потери, а теперь что — их с грязью смешать и растоптать? Самостоятельно!              — Нет, — и, глухо кашлянув, прочистив горло, добавляет: — Я не буду этого делать…              Инстинкт самосохранения заставляет сделать попытку встать на ноги. Но в этот момент Феликс хватает за лицо, заставляя посмотреть на себя. В глаза, которые сверкают хитрым блеском и неземным притяжением.              — Ты выбрал, — твёрдым тоном напоминает, сжимая подбородок альфы. — Если продолжишь расстраивать меня, то вино окажется разлито по полу, и тебе придётся его слизывать.              Это угроза, и её значимость не ускользает от внимания.              Осознавая, что выхода нет, Хёнджин кивает — сдаётся. Едва Феликс убирает руку от его лица, Хёнджина охватывает смесь стыда и страха. Может, схватить бутылку и вдарить разок? По голове. Феликс — альфа, но и Хёнджин — тоже, а с бутылкой в руке и градусом в противнике есть все шансы вырубить.              А если переборщить? Что будет, если убить Феликса?              Или нет, что будет, если его не убить и не вырубить? После такого никакого выбора, никакого снисхождения не будет.              Взгляд Хёнджина падает на кожаный лофер, который, по крайней мере, выглядит чистым. Однако сама идея поцеловать обувь вызывает отвращение. Сейчас важно сохранять благоразумие. Не имея возможности избежать реальности, Хёнджин начинает медленно склоняться. Феликс не спешит, наслаждаясь моментом и ощущением контроля, внимательно наблюдает за каждым действием альфы, за каждой неудачной попыткой переступить через себя. Хёнджин не может не думать о том, что лучше быть с одним конкретным человеком, пусть даже таким, как Феликс, чем иметь дело с непредсказуемым множеством — звуки из динамиков помогают принять решение. Среди богатых людей немного симпатичных, мало-мальски привлекательных, а от некоторых, особенно на трезвую голову, блевать тянет.              Чтобы оправдать себя в собственных глазах, Хёнджин делает над собой усилие и касается губами носка лофера. Это действие унизительно, но он закрывает глаза и подчиняется приказу, ощущая тепло кожаного материала. Поднимаясь с колен, он чувствует, как колотится сердце, а щеки пылают от смущения. Постепенно начинает гореть всё лицо целиком. Удовлетворённый Феликс гладит по щеке, выражая одобрение.              — Хороший мальчик, — приторно хвалит, — я отлучусь на минутку. Просто подожди и не делай глупостей, — развернувшись спиной, он добавляет: — Советую выпить вина, не оставляй его без внимания.              Эти слова заставляют Хёнджина задуматься. Он не может прийти в себя после пережитого унижения и в то же время теряется в размышлениях о том, что подобные ситуации могут навсегда изменить представление о себе. После такого унижения вообще возможно оправиться? Забыть его? Находясь на грани принятия этой новой реальности, Хёнджин не может не ощутить, как его мир рушится.              Секунды кажутся вечностью, а Хёнджин всё ещё смотрит на бутылку в болезненном смятении и стыде. В сознании всплывают новые образы, страхи и желания, вызывая отвращение и влечение. Он поднимает взгляд на экран, где продолжают мелькать малоприятные сцены. Феликс прав: это часть человеческой натуры. Хотя Хёнджин никогда не думал, что способен на такое унижение, он сумел так низко пасть и ощутил себя другим человеком. Вот только никакого «освобождения» нет. Становится всё тяжелее и тяжелее…              Всё же найдя силы, он поднимается и решает последовать совету — отпить вина. После первого глотка вина Хёнджина настигает умиротворение, алкоголь растекается по телу, даря ему долгожданное расслабление. С каждым новым глотком становится легче, и он начинает понимать, что, возможно, это единственный способ взять себя в руки в данной ситуации.              «Быть с одним человеком лучше, чем с несколькими», — вновь и вновь прокручивает он эту мысль в голове, словно мантру. Внезапно это утверждение обретает новый смысл. Напряжение и страх отступают, их сменяет осознание того, что он может защитить себя от ужаса неизвестности и многоголосия, более страшного унижения, выбрав одного человека, даже если это будет Феликс. Осознавая своё положение, он понимает, что не может сделать ничего, кроме как поставить видеоряд на паузу. Даже выключить не решился — страшно, поэтому картинка застыла на чьей-то агонии. А может быть, оргазме.              Сделав особо крупный глоток, Хёнджин невольно задумался о том, чтобы лучше понять Феликса, заглянуть за маску жестокости. Кто он на самом деле? Почему он получает удовольствие от того, кем является?              Но когда альфа возвращается, неся в руках флакон смазки и только, Хёнджин мигом всё для себя определяет: Феликс — просто больной ублюдок.              — Сними боксеры, — приказал Феликс, сев на диван. Похлопав по месту рядом, позвал: — И иди сюда.              Хёнджин взглянул на него из-под полуопущенных век. Он точно знал, о чём думает этот альфа. Однако есть то, с чем Хёнджин не может смириться: чем дольше он смотрит на Феликса, тем больше возбуждается. Член напряжённо подрагивает между ног, пока он нехотя снимает бельё. Внизу живота тугим узлом завязывается возбуждение и предвкушение чего-то отвратительного.              Хёнджин, смущённый и потерянный, сел на диван, с трудом поборов желание прикрыться от разгуливающего взгляда Феликса.              — Думаю, ты хочешь, чтобы я это сделал, — сказал Феликс, взглянув на член альфы. Он уже набух, стал твёрдым и пульсировал под взглядом.              В том, как Хёнджин посматривал, было что-то дразнящее, он приглашал прикоснуться.              Что Феликс и сделал.              Как только он положил руку на член Хёнджина, тот издал гортанное рычание, от которого член, сжимаемый тканью белья и одежды, запульсировал. Физически этот альфа был равен ему — Феликс это понимал, может быть, даже превосходил, поэтому желание заставить стонать и умолять о большем стало невыносимым.              — Ты остановил, потому что происходящее на экране тебя возбуждает? — поинтересовался Феликс, начав неспешно, игриво поглаживать эрекцию альфы.              — Что? — всполошился Хёнджин. — Нет! Конечно, нет!              Яркая, тёплая краска, не успев отступить, вновь залила лицо, а губы поджались. Однако Феликс не упустил из виду, как изменился его запах, согревая воздух.              — Хочешь, я тебя слегка придушу, как ту сучку? — Феликс весело предложил, кивнув на экран: на шее одной из омег и правда были сомкнуты чьи-то крепкие, испещрённые венами и пигментными пятнами руки. — Или могу отшлёпать.              Хёнджин нервно сглотнул и облизал сухие губы.              — Заканчивай это, — ведь что бы ни взбрело этому человеку в голову, нет иного пути, кроме как повиноваться. — Делай, что хочешь.              Альфы должны быть сильнее, чтобы руководить и защищать, это заложено в их биологии на самом фундаментальном уровне; быть альфой — значит иметь право на доминирование. Хёнджин чувствует себя униженным, несмотря на то, что рука довольно умело ублажает, скользя по члену.              — Посмотри на это, — умилённо протянул Феликс, обхватив горячий ствол рукой, — твой член твердеет для меня, — выдохнул, поглаживая блестящую предэякулятом головку. — Я чувствую твоё возбуждение физически и улавливаю его запах. Тебя возбуждает другой альфа.              Хёнджин никак не мог взять в толк, почему организм решил предать в столь важный момент. Он тихо ахнул, когда Феликс внезапно ущипнул за один из напряжённых сосков, и грудь под его рукой вздрогнула. С губ сорвался тихий стон, когда Феликс погладил уздечку, наслаждаясь моментом. Ощущая, как альфа с готовностью отвечает на прикосновения, он двигался намеренно медленно. Нос безошибочно улавливал густые феромоны альфы, древесно-мускусные, от которых по телу пробегала дрожь.              — Твоё тело знает, что ему нужно делать, — довольно проурчал Феликс, когда Хёнджин толкнулся ему в кулак.              «Феликс…» — простонал альфа и зажмурился, наслаждаясь охватившим удовольствием, сжимая пальцами кожаный диван. Феликс улыбнулся, оценив, как сильно Хёнджин изнемогает от его прикосновений к пульсирующему члену.              — Он такой твёрдый, — поддразнивает Феликс, сосредоточив внимание на кончике, на прикосновения к которому Хёнджин реагировал особенно отчётливо, и умело провёл большим пальцем по чувствительной головке. Хёнджин зарычал и заёрзал, из горла вырвался стон, за которым последовало жалобное скуление. — Ты так мило звучишь, — протянул Феликс, продолжая заигрывать с телом альфы, — знаешь, только омега может звучать так же сладко, как ты… Наверное, не терпится вставить кому-нибудь, да?              Хёнджин рвано вздохнул, с трудом сглотнул вязкую слюну. Феликс продолжал дразнить, переводя взгляд с возбуждённого члена альфы на раскрасневшееся лицо и выражение вожделения.              — Так ты из тех, кто любит ложиться под себе подобных, — с презрением просипел Хёнджин и резко выдохнул, когда член до боли сжали пальцы. — Больной извращенец.              — Нет, Хёнджин-а, я предпочитаю действовать в соответствии с природой, — начинает Феликс, двигая кулаком по эрекции, отвлекая альфу от холодящей кровь реальности. — Это ты под меня ляжешь.              — Ха, я не… Я не омега… — слабо возразил альфа, дрожа и глядя широко распахнутыми глазами на Феликса. — Ни за что.              — Во всяком случае, не физически, — ласково ответил Феликс, сжимая зачаток образовавшегося узла. — Но, возможно, ментально ты омега, ведь почему иначе ты так легко сдался моим ласкам? Течёшь и твердеешь от одного лишь моёго присутствия.              Хёнджин зарычал, он до последнего цеплялся за иллюзию, пытаясь доказать, что он — альфа. Пускай и стремительно теряющий достоинство.              — На спину ложись, — скомандовал Феликс, но Хёнджин начал ложиться, и вопреки команде, на живот. — Не услышал, — прорычал Феликс, схватив альфу за плечо, — или жаждешь более глубокого проникновения?              — Рожу твою видеть не хочу, — огрызнулся Хёнджин, но всё же лёг на спину, чувствуя, как в животе у него всё сжимается от неправильного возбуждения. — Давай быстрее заканчивай с этим.              — Уверен, что ты не омега? — насмешливо спросил Феликс, поднимаясь за флаконом смазки. — Не думаю, что альфы обычно стремятся к тому, чтобы их трахали другие альфы.              — Это твоё желание, — закрывая лицо ладонями, зло цедит Хёнджин. — Твоя инициатива, помни. Нормальный альфа не горит желанием трахнуть другого альфу.              — Но твой член сейчас такой твёрдый, — вернувшись на диван, Феликс вновь коснулся каменного стояка альфы, и тот дёрнулся в ответ. — Держу пари, ты мечтаешь о том, чтобы я овладел тобой, верно?              Повернувшись к альфе, который всем своим естеством отторгал происходящее, делая вид, будто он не здесь, ограждаясь от реальности, Феликс обильно выливает смазку ему на промежность, пачкая диван.              — Тебя растянуть? — предлагает, но Хёнджин не отвечает. — Моё терпение не вечно, и ты испытываешь его с момента появления на вечеринке.              — Растягивай, — буркнул Хёнджин, не спеша убирать руки от лица. — Будто без этого ты сможешь войти.              Всего один палец, скользнув внутрь, принёс дискомфорт. Хёнджин отказывается думать о том, что будет, когда на его место придёт член альфы.              «Тебе этого достаточно? — Феликс ухмыляется, наблюдая, как искажается лицо Хёнджина. — Или мне войти глубже?»              Хёнджин закусил губу, чтобы сдержать стон, когда палец вошёл глубже. Жгучая боль и сладкая ласка слились воедино. Он кивнул, несмотря на сопротивление разума и страстное желание тела. Феликс усмехнулся, добавив второй палец и разведя их, чтобы раскрыть Хёнджина шире, но мышцы сжались вокруг пальцев. Тело альфы сопротивлялось, но так же быстро сдавалось. Феликс наблюдал возбуждение альфы, явное и контрастное на фоне напряжения в теле, и это лишь усиливало стремление полностью подчинить себе. «Ты такой узкий», — пробормотал он, вставляя и вынимая пальцы, чувствуя, как стенки Хёнджина сжимаются вокруг него. «Ты точно не омега?» Хёнджин зажмурился, его тело непроизвольно реагировало на унизительные слова, а член реагировал на каждое движение. Несмотря на то, что Хёнджин вяло сопротивлялся, запах всё ещё был пьянящим от возбуждения. От него пахло лучше любого другого альфы, лучше омеги в течку, и каждая клеточка тела Феликса ныла от потребности раскрыть его маленькую дырочку и полностью заполнить собой.              Хёнджин дышал ровно, стиснув зубы, готовый вынести всё как истинный альфа. Но с каждым прикосновением он ощущал, как внутри него разгорается интенсивное жжение. Он хотел, чтобы Феликс продолжил, он нуждался в большем. Но в том, чтобы альфа довёл его до кульминации, вновь коснувшись члена.              — Как себя чувствуешь? — спросил Феликс, продолжая медленно растягивать сжимающееся кольцо мышц. Хёнджин и правда смышлёный, быстро уловил, что стоит расслабиться.              — Я… не знаю, — пробормотал Хёнджин, откинувшись назад и глубоко вздохнув. — Хуёво.              — Быстро в тебе погасло протестное настроение, — вздохнул Феликс. — Мне следует постараться ещё, да? — саркастически промурлыкал он, стараясь расправиться с подготовкой как можно скорее. — Или ты уже жаждешь моего члена?              Хёнджин жадно облизнул губы, чувствуя, как тело реагирует — совершенно предательски.              — Входи уже, — глухо отозвался.              Чем скорее они приступят, тем скорее всё закончится, — надеется Хёнджин.              Феликс расстёгивает и спускает брюки, обнажает свой член, на который Хёнджин предпочитает не смотреть даже сквозь пальцы, и обильно смазывает. Хёнджин слышит каждый шелест, каждый шорох. Отлично всё слышит и делает глубокий вдох, собираясь с силами.              — В подчинении нет ничего постыдного, — будто стараясь успокоить, хрипло произнёс Феликс и приставил головку ко входу. — Наоборот, это приятно, когда о тебе заботятся, когда твои потребности хорошо удовлетворяются, и когда кто-то проявляет к тебе искренние заботу и внимание.              Он не ждал разрешения, оно ему не было нужно. Он медленно и уверенно вошёл, наблюдая, как выражение лица альфы меняется от неповиновения к болезненному подобию удовольствия. Головка легко скользнула внутрь, и Хёнджин инстинктивно прорычал — альфа внутри него протестует. Феликс медлит, чуть приостанавливает свои действия, зная, что биология Хёнджина, не имевшего раньше опыта в этой непривычной роли, воспринимает как угрозу, и ему нужно немного времени.              — Скажи, что хочешь меня, — требует Феликс, медленно входя в горячее тело альфы; голос звучит ниже и глубже, чем раньше, а рука совершает несколько длинных движений по члену Хёнджина, выбивая скулёж. — Скажи, что хочешь мой член.              Хёнджин медлит, мнётся, но всё же бормочет несвязное:              — Я хочу тебя.              — У меня есть имя, — напоминает альфа.              — Я хочу тебя… — будто не решаясь, Хёнджин нервно сглатывает, но всё же зовёт по имени: — Феликс.              Он чуть не вскрикивает, когда альфа толкается, входя наполовину, и быстро закусывает предплечье, борясь с разрывающей болью.              — Я польщён, — мурлычет Феликс, начав совершать медленные, размеренные толчки, разглядывая искажённое лицо альфы.              Крупное тело Хёнджина содрогается, когда член входит в него, и, по вполне понятным причинам, первое растяжение даётся нелегко. Феликс ритмично двигается, и кажется, что это никогда не закончится, пока он полностью не наполнит содрогающееся тело. Руки, которые касаются бёдер, обжигают. Пальцы впиваются в кожу, сжимая мышцы, оставляя царапины. Член Хёнджина пульсирует на втянутом животе, прося о том, чтобы его погрузили в приятное тёплое тело. Но Хёнджин сосредоточен на плавных толчках, которые ощущает в своей заднице.              Ощущение полноты было не похоже ни на что, что он когда-либо испытывал; его воля полностью подчинена воле другого альфы. Хотя Феликс был более худощавым и невысоким альфой, размеры не давали повода относиться к нему с пренебрежением. Феликс, движимый лишь инстинктом, не мог сдержать себя: одним мощным толчком он вошёл полностью и лишь на краткий миг замер, прежде чем бёдра начали двигаться в необузданном ритме.              Хёнджин снова рычит. Альфа в нём раздражён происходящим, но он крепче сжимает пальцами диван, впиваясь в чёрную тёплую обивку, когда Феликс начинает двигаться быстрее, уверенно попадая по простате.              «Полегче, — просит, задыхаясь вздохами, и совсем жалобно добавляет: — Не так быстро, прошу».              Хёнджин пытается сохранить остатки своей альфа-гордости, но инстинкты подталкивают к тому, чтобы двигаться навстречу входящему члену. Он всхлипывает, когда альфа прижимается к простате, нервы натягиваются от напряжения, а пальцы на ногах подгибаются.              — Как оно? — мягко спросил Феликс, навалившись сверху, чтобы заговорить прямо в ухо. Он старался двигаться осторожно, но инстинкты заставляли стремиться проникать глубже в это тугое, влажное тепло.              Ощущение горячего, крепкого тела было приятным, его запах вишни, кружащий голову, — успокаивал. Хёнджин хмыкнул и слегка повернул голову, отворачиваясь в сторону диванной спинки.              — Скажи мне, если тебе некомфортно, — потребовал Феликс и прикусил ушную раковину альфы, — если сделаешь это как следует, может, я замедлюсь.              Медленно входя и двигаясь осторожно, он создавал ложное впечатление заботы. Хёнджин чувствовал тяжесть Феликса, душащий запах, становящийся терпким и мускусным, жар тела сквозь рубашку и отчётливее всего — его гигантский член.              — Лучше ускорься, — попросил, обхватив спину альфы, но поздно понял, как прозвучали его слова, продиктованные пресловутым желанием закончить как можно скорее.              — О, правда? — пророкотал Феликс. — Это звучит довольно непристойно с твоей стороны. Весьма сексуально.              Он уткнулся носом в шею Хёнджина, тяжело дыша в месте соединения шеи с плечом, где обычно оставляют метки. Желание заявить права сильно, но он довольствуется страстными поцелуями и оставляет на альфе расцветающие тёмными пятнами засосы. Он жадно вдыхает запах альфы, наслаждаясь не только невероятной узостью, тесными стенками, плотно обхватывающими член, но и влажным ветивером, землистыми пачули и кедром в смолистых каплях сливочного сандала.              Хёнджин издавал горячие стоны и гортанные звуки, которые вырывались из него с каждым движением члена. Он определённо не омега, но его тело, его запах и характер — всё гораздо лучше.              — Ты такой потрясающий, — рычит Феликс, и диван начинает поскрипывать оттого, как он вколачивается в Хёнджина, окончательно переставшего сдерживать стоны. — Так принимаешь меня, словно рождён для этого.              — Чёрт, — хрипит Хёнджин, прижимая Феликса к себе, надеясь сломать ему рёбра, но при этом дрожа, дрожа как осиновый лист. — Ты просто… блядь.              — Я отвратителен, не так ли? — сбивчиво шепчет ему на ухо Феликс, продолжая рвано толкаться. — Альфа, вожделеющий другого альфу, я посмешище, так ты считаешь? Считаешь, я больной урод, выступающий против нашей биологии?              — Определённо, — прохрипел Хёнджин, запрокинув голову и жмурясь, тая в ласках альфы, — определённо ненормальный.              Пот стекает по спине, по груди Хёнджина — Феликс это ощущает, а пот, выступающий на лице, вовсе слизывает. Это его партнёр, даже если он — альфа, к чёрту биологию! Феликс готов к тому, чтобы провести с этим соблазнительным альфой всю ночь, заниматься сексом до потери сознания. Готов разорвать в клочья любого, кто попытается посягнуть и хотя бы обнюхать.              Это быстро и требовательно, Хёнджину это нравится, Феликс ужасно властный и безжалостный. Он наслаждается многочисленными быстрыми толчками большого члена альфы, касающегося простаты. Это одновременно и кара, и блаженство. Он ощущает запах предэякулята, стекающего по члену, и пот Феликса, который катится по спине. Он чувствует запах крови Феликса, бегущей по венам и скапливающейся в члене, чувствует запах животного желания, собственных потребности и отчаяния, удовольствия от того, что его прямо сейчас грубо берёт другой альфа.              «Вот и всё, — подбадривал Феликс хриплым рычанием. — Прими всё, как хороший маленький омега».              Слова ранили глубоко, но Хёнджин обнаружил, что не может их опровергнуть, поскольку тело продолжало отвечать на доминирование альфы. Он ощущал, как оргазм охватывает всё сильнее, и достиг пика, когда Феликс вонзил зубы в шею, с последним жестоким толчком вонзился. Когда узел начал набухать внутри, Хёнджин вновь начал сопротивляться, но Феликс навалился сильнее, вжал в диван и вновь впился зубами в шею, требуя полной покорности.              Кульминация альфы нахлынула на него, тело содрогнулось вокруг члена Феликса, вынуждая Хёнджина скулить и жмуриться. Он не находил себе места, метался, сжимал пальцами то диван, то альфу, который слизывал слёзы, извергая струю за струёй тёплую сперму, заполняя полностью и заявляя о себе.              Когда оргазм стал утихать, тело Хёнджина обмякло, но что-то — возможно, чувство собственного достоинства или последний проблеск непокорности — удержало от позорной потери сознания. Он по-прежнему ничего не говорил, только рвано дышал и тихо скулил, когда Феликс кусал за шею, пока узел медленно и неумолимо растягивал. Сперма изливалась мощными, тяжёлыми толчками, и каждый раз, когда альфа двигался, она проникала всё глубже, достигая тех мест, где ей быть не положено.              В воздухе витали густые запахи, наполненные доминирующими альфа-феромонами, ароматом страсти и потом.              Это слишком приятно, когда узел разрывает, наполняя теплом и не давая жгучей сперме вырваться наружу. Хёнджин устало опускает веки, позволяя себе расслабиться.              — Верни, — прорычал Феликс, когда Хёнджин, начав осознавать себя, убрал руки, чтобы их поза не походила на объятия. Хёнджин не в силах пойти против этого альфы — подчиняется, возвращает руки на его спину. — Хороший мальчик.              — Я отработал? — задыхаясь от тяжести эмоций и веса альфы, прохрипел Хёнджин.              — Одну сотую.              — Я настолько плох?              — Нет, — с благоговением выдохнул Феликс, — и поэтому ты закабален пожизненным трудоустройством.