Голоса Арены

Глава 2. Краски. Часть первая. IV, Мариса, 18 лет. Миротворцы помогают забраться в поезд, проводят в вагон-гостиную. Обстановка здесь приличная. Наверное, у детишек из бедных дистриктов челюсти отпали при виде мягких ковров, блестящей позолоты на деревянной мебели, кожаных диванов, белокаменного камина… Я видела и получше. С тринадцати лет работаю… Работала в пятизвездочных отелях для Капитолийцев, протянувшихся по всему побережью, отобравших у нас золотой песок, ласковый ветерок и лазурные тихие воды пляжей. На большом экране телевизора крутят жатву. Представляю, как мои Капитолийские детишки, из тех, кого я за эти годы научила плавать, нырять, не бояться прыгать в воду с высоких скал, кому я показала любимые коралловые рифы, тайные подводные гроты и для кого вылавливала жемчуг в качестве сувенира, прильнули к экранам, когда прозвучало мое имя. Мне хочется верить, что многие из них расстроились и переживают за меня, хотя, конечно, это пустые фантазии. Мои маленькие рыбки сейчас наверняка визжат от восторга, бегают по своим детским в поисках своих жемчужинок — подарков от трибутки Голодных Игр, чтобы завтра похвастать ими перед друзьями. На их месте я, наверное, поступила бы точно так же. — Милая! Садись, садись, — Салия, вся в ослепительных блестках, в облаке нежно-голубого шелка, хлопает по дивану рядом с собой. Я молча опускаюсь на краешек ближайшего кресла. Салия кривится, явно не одобряя проявленное к ней пренебрежение, но быстро прощает меня, расплывается в улыбке, хлопает в ладоши. — Тебе так повезло! Ты уже видела мальчика-трибута от второго? Совсем малыш! Да вот же, как раз сейчас его будут показывать. Я послушно смотрю на экран, Салия прибавляет звук. Мальчик, совсем еще ребенок, худенький, острые локти, разбитые коленки, встревоженный и всклокоченный, как птенчик, выпавший из гнезда, слышит свое имя. Вздрагивает, хмурится и продолжает стоять на месте. Камера показывает его крупным планом. Удивительно, как быстро оператор нашел его в толпе. Через несколько мгновений мальчишка начинает как-то растерянно озираться сторонам, словно ищет кого-то, словно надеется, что кто-то его спасет. Сопроводительница его не торопит, я не слышу их фирменного «покажись нам, дорогой» со сцены, и это странно. Повисает какая-то неловкая пауза. Мальчика начинает бить дрожь. Что-то происходит, кадр резко меняется, и вот он уже плетется к сцене. Выглядит до боли жалко. — Видела, как трясся? Ну я же говорю — повезло тебе! — Салия звучит так, будто сейчас захлебнется от восторга, — теперь ставки в твою пользу будут высоки, в разы выше обычного! Она встает, подходит ко мне, кладет руку на плечо, мягко, по-матерински. Я съеживаюсь. — Сама ведь знаешь, девочками из четвертого обычно пренебрегают. Как по мне — абсолютно незаслуженно! Я уже пятый год сопровождаю вас, детишек, на игры, и каждый раз плачу, когда… Ну, когда девочка выбывает. Вы — дамочки крепкие, вашим девочкам для победы каждый раз не хватает парочки подарков от спонсоров, говорю тебе. А тебе теперь их отправят столько, что еще раздавать друзьям будешь! Друзьям? Она сейчас серьезно? VI Тракс, 16 лет От моих менторов несет морфлингом. От обоих моих чертовых менторов воняет чертовым морфлингом. Я узнаю этот стеклянный взгляд, эти вялые движения, это тупое безразличное ко всему выражение на лицах. Такой была ма. Таким был па. И поэтому я здесь. Поэтому у меня не было ни единого шанса не попасть на игры. Я слишком много брал взаймы у будущего, чтобы протянуть еще один день. Хочется в несколько шагов перелететь через весь вагон, влепить им по звонкой пощечине, у меня натурально чешутся кулаки. Я ненавижу морфлингистов. Я ненавижу то, что моя жизнь опять зависит от двух чертовых наркош. Что они могут рассказать мне? Какие секреты выживания они могут раскрыть? В Капитолии они будут договариваться со спонсорами о лекарствах для меня или будут слишком заняты, выклянчивая еще одну дозу у тех, кто может с ними поделиться? Женщина, тощая, плоская, длинная, как рельса, уставилась в стену, даже не моргает, пальцы у нее начинают подрагивать: пытается удержать кайф, а он уходит. Не сторгуешься, милочка, не вцепишься в него мертвой хваткой, это же эфир, дым, пыль, ничто. И скоро ты снова увидишь, снова почувствуешь всей своей хилой оболочкой реальный мир. После ласковых объятий морфлинга, в нем так холодно, так страшно. Совсем скоро ты поднимешь на меня свои воспаленные темные глазки и увидишь человека, которого могла бы спасти, не стань ты гребанной наркоманкой. По всему дистрикту у нас плакаты. «Морфлинг — это смерть», дети в школах рисуют черепа и кости рядом со шприцами, на заводах у нас профилактические беседы и анализы каждый месяц. Недавно открыли первый центр помощи зависимым. Групповая терапия, заместительные препараты… Маме чуток времени не хватило. Она так хотела слезть, но сдалась раньше, чем пришла хоть какая-то реальная помощь. Я не понимаю, никогда не понимал, как эти двое угодили в ловушку. Ладно, мои родители. Но у этих хватило ума выжить в чертовых голодных играх и не хватило, чтобы сказать «нет» наркотику? При их-то деньгах, домярах в деревне победителей, капитолийцев, поклонявшихся им первое время после игр. Они были богами. Они получили все, о чем мечтает любой из наших. Крышу над головой, еду на столе, жизнь… Женщина шумно втягивает носом воздух, вздрагивает, ее пальцы вцепились в подлокотник кресла. — Эй, — зову я ее. Она поворачивается на зов, и я с ужасающей ледяной ясностью понимаю — ей даже меня не жаль, ей по барабану. У меня нет морфлинга, я для нее просто не существую. И я больше не могу стоять на месте. Левина, вторая трибутка от нашего, всего тринадцати лет от роду, испуганно взвизгивает, когда я все-таки делаю это. В три шага пересекаю вагон и подлетаю к уже порядком протрезвевшей менторше (на парня внимания не обращаю, он еще плывет по этой гребанной молочной реке, любуется кисельными берегами). Вблизи девушка кажется совсем юной, мы с ней как будто почти ровесники. Такая хрупкая. В ее мягких чертах лица, выразительных губах, ямочке на одной щеке угадывается та, кем она была до первого укола. Та, кем она может стать, если прекратит себя убивать. Девушка поднимает на меня растерянный взгляд. Тупой, как у коровы. И я решаюсь. Звон пощечины повисает в воздухе. Она обмякает в кресле, как сломанная кукла. Даже не попыталась защититься. В вагон вбегает наша капитолийская сопровождающая, поднимает визг, я слышу, как громко всхлипывает Левина, миротворцы подходят ко мне все ближе. Делаю шаг назад, слегка покачиваюсь от резкого движения поезда, поднимаю руки в примирительном жесте, а потом просто не могу сдержаться. — Ты хоть осознаешь, что прямо сейчас убиваешь меня, тварь? — спрашиваю я свою менторшу. И она слегка кивает, прежде чем отвести от меня взгляд. XII Попи, 15 лет — Эй, — шепотом зову я Кловера, — эй. Монотонное постукивание и покачивание поезда убаюкивает, обволакивает, уговаривает поддаться, уплыть в грезу, но вот она я: стою в комнате Кловера, в полной темноте, босая, и ногам зябко, и голова тяжелая-тяжелая, словно набитая камнями. Здесь какие-то странные шторы, не пропускают совсем никакого света. Тяжелые, плотные. Я не решилась их коснуться, хотя очень хотелось. Кловер не спит, я уверенна. У нас с братьями одна комната на пятерых. Я знаю, как громко спят мальчишки. А Кловер лежит в полной тишине, я даже не слышу его дыхания. Он ни разу не шевельнулся с тех пор, как я зашла. — Кловер, — мой голос звучит так жалобно, что самой противно, — эй, Кловер. Я подумала, что нам надо заключить союз. Так ведь поступают, да? Кловер большой и сильный. Ему почти восемнадцать. Он сможет меня защитить. Мне во что бы то ни стало надо подружиться с ним. — Я много чего знаю про лес. Умею разводить костер, и еще ядовитые растения и ягоды могу отличить от нормальных. Я правда полезная. И еще я… — Иди спать. — Кловер рявкает на меня так, что я подпрыгиваю на месте. — Иди спать. Мы не доживем до союзов. Я слышу, как он поворачивается к стене, накрывается с головой одеялом. На цыпочках выхожу из его комнаты, прикрываю за собой дверь. Ноги утопают в мягком ковре. Стою в вагоне и стараюсь выровнять дыхание. Потом делаю несколько осторожных шагов к окну, тихо, как мышка. Протягиваю руку к этим тяжелым шторам. На ощупь приятные. Крепкая, уверенная, плотная ткань. Осторожно я берусь за край и чуть отодвигаю ее. Смотрю, смотрю в образовавшуюся щелочку и боюсь глаз оторвать от залитых лунным светом хлебных полей. Хочется запомнить каждую секунду, каждую деталь. Впитать в себя, отпечатать в сознании накрепко, может, даже навсегда. Я ведь вижу их в первый и последний раз. VIII Снипп, 14 лет Первое, что бросается мне в глаза, когда я выхожу на нагретую солнцем брусчатку центрального вокзала Капитолия — это чистота. Ни единой бумажки, ни одного окурка. Вокзал просто огромный, с ума сойти, насколько. Вдаль ничего не видно. Все в золоте. Дух захватывает от высоченных колонн, подпирающих крышу, которая заслоняет от солнечных лучей перрон. Каждый наш шаг отзывается в пространстве гулким эхом. Ярна стоит рядом, смотрит, личико у нее маленькое, аккуратненькое, глазища круглые, на пол лица, рот от удивления разинула. Я говорю ей, закрой, муха залетит. Она робко улыбается. Ярна мне нравится, только она, конечно, не жилец. Слишком милая, слишком маленькая. Она протягивает мне руку. Я улыбаюсь и ловко хватаю ее под локоть. — Позволь побыть джентльменом, — говорю я, — им понравится. Ярна краснеет до мочек ушей и благодарно кивает. Мы идем, подгоняемые нашей сопровождающей, приосанившиеся и готовые к первому бою. Как по мановению волшебства на перрон высыпают журналисты. Уже нацелили на нас свои жуткие камеры. Я поближе пододвигаюсь к Ярне. Она дрожит. Закусила губу. — Девочка моя, я тебя прошу, давай сделаем вид, что нам на них насрать, — шепчу я Ярне. Она прижимается ко мне, хихикает прямо в плечо, и отвечает, мол, конечно, Снипп, это же так просто. VII Бриера, 17 лет Журналисты налетают, как хищные птицы. Галдят громко, требовательно, даже немного грубо. В их руках щелкают и вспыхивают фотоаппараты, их камеры бесцеремонно уставились на нас с Ларком своими большими и безразличными глазищами. — Расскажите, что вы чувствуете! — Как вам Капитолий? — Чем вас угощали в поезде? Серьезно? Это то, что они хотят знать? Ларк держится вальяжно. Я бы даже сказала, уверенно. И очень, очень уместно. Такое ощущение, что он здесь родился, что он просто вышел из своего особнячка на перрон прогуляться и поболтать с журналистами, а не идет, сопровождаемый конвоем миротворцев, на собственную казнь. — Ребята, ваши булочки с маслом и джемом полный отпад. Как мне Капитолий? Это я пока без понятия, но золотишка, смотрю, у вас тут много. У вас дома тоже колонны стоят? — А что вы чувствуете? Что чувствуете, Ларк! — Наседает визгливая журналистка, высоченная, тонюсенькая, вместо ресниц у нее перья. С ума сойти! К этой их моде невозможно привыкнуть. — Об этом меня пусть спросит Цезарь, — подмигивает девушке Ларк. Она все не унимается. — А вы? — Журналистка бросает быстрый взгляд на ладошку, — Бриера, вы что чувствуете? Я как будто заражаюсь от Ларса его манерой держаться с журналистами как-то по-свойски, на равных. Не успеваю подумать, а уже отвечаю: — Я чувствую себя так, будто меня забросали глупыми вопросами. Повисает тишина, а затем толпа взрывается дружным хохотом. Я улыбаюсь им, опьяненная непонятным мне самой ликованием. Я — Бриера из седьмого. И я им понравилась. Они меня запомнят. И почему-то это кажется мне большим достижением. V, Ион, 14 лет По пути в тренировочный центр много чего удается увидеть. Капитолий поражает масштабом, он полон блеска, золота, огней. В нем есть какая-то невыразимая мощь. Он нахлынывает на тебя, как цунами, и ты чувствуешь себя совсем крохой, бессильным перед его могуществом. Здесь много воздуха. Дома, высоченные, стоят отдельно друг от друга, везде, везде сохраняется пространство, в котором цветут сады. По ним гуляют люди, пестрые, беспечные, сытые, свободные. Мне больно на них смотреть. Я словно впервые осознаю пропасть между мной и ими, заглядываю в ее разинутый черный беззубый рот. Я никогда не стану здесь своим. Не смогу повторить их походку, небрежные жесты, громкий смех и тот любопытный, жадный взгляд, который все они без исключения бросают на наш автобус, когда мы проезжаем мимо. Искра опускает свою руку на мою ладонь. — Ион, отвернись, не смотри. Не надо. Это для нас слишком… Она хмурится, ищет нужное слово, как будто находит его, но в последний момент теряет, просто молчит и смотрит на меня тепло, мягко, по-матерински. — Да, — соглашаюсь я, — это слишком. Может, поговорим о доме? У тебя мама на станции работает, да? Искра с готовностью подхватывает тему. И мы говорим, вспоминаем. Не умолкаем ни на секунду, лишь бы не думать о том, что там в окне мир, в котором нам никогда не найдется места. III Лекса, 18 лет — Это унизительно, — резко заявляю я и продолжаю стоять, как вкопанная: руки скрестила, брови нахмурила. — Ну, милая, — девчонка в смешной пышной аленькой юбчонке, с блестящим лицом и липкой зеленой помадой на губах, пышненькая, румяная, начинает канючить, — нам надо с тобой поработать. А то на такую тебя никто не поставит! — Не говори так со мной. Я не подружка из твоей элитной школы. Ты, блин, младше меня. — Я стараюсь говорить спокойно, как будто отвечаю урок, просто называю факт за фактом, но в конце не выдерживаю, немного срываюсь, за что сразу же начинаю себя ругать. Девочка открывает было рот, чтобы что-то сказать, но теряется, стоит передо мной, хлопает своими длиннющими и явно искусственными ресницами. Да за что они так с детьми? Сами пусть рядятся, как хотят, их-то зачем так размалевывать? — Слушай, я не хочу проблем. Но и раздеваться перед тобой тоже не хочу. Какая разница, бритые у меня на арене будут ноги или нет. Я постараюсь умереть так, чтобы их не показали крупным планом. — А… — начала было девочка, но я ее перебила. — И клянусь на Арене прижимать руки к телу, чтобы никто не дай бог не увидел моих волосатых подмышек. Я рассмеялась своей шутке, как-то нервно, сумбурно, приказала себе успокоиться, а успокоившись, увидела, что девчонка уже вся пунцовая, и по щекам у нее катятся крупные слезы. — Эй, ну ты чего? — Ничего, — буркнула девочка и принялась злобно утирать слезы тыльной стороной ладони. — Да ладно тебе… — А вот и не «ладно»! Я понимаю, что тебе все это не нравится, и вообще тебя скоро отправят на Арену, и это бесит. Хотя вообще-то ты вроде как доброволец, а добровольцы как-то ну должны быть рады этой возможности, разве нет? — Слова полились из нее мощным потоком, который совершенно невозможно было остановить, — а вообще-то знаешь, чем ты сейчас занимаешься? Ты мое будущее гробишь! Меня и так поставили на добровольца, потому что я первый раз помогаю стилистам. А потом дразнили, что мне легче всех будет. А мне нифига нелегко! Липса меня третий день гоняет. «Милая, сделай то, сделай се», и вечно при этом лицо такое делает, знаешь, недовольное. Я ночь не спала сегодня, все думала, как все хорошо сделать, как тебе понравиться. А ты, а ты! А ты, блин, даже раздеться не можешь, я тебя тут битый час уговариваю. Мне же поставят незачет, понимаешь? И я вылечу с факультатива, а я очень, очень хочу стать стилистом! И знаешь, что? Ты в этом будешь виновата. Я в окно выпрыгну! Или повешусь! Вся моя жизнь сейчас решается, а в тебе ни капли понимания. Раздеваться она не хочет, блин. Многое, очень многое хочется сказать этой девчушке, но руки у нее дрожат, плечи сотрясаются от всхлипов, макияж размазался, и она такая маленькая, такая глупенькая. Я вздыхаю и начинаю расстегивать свое платье. Пуговка за пуговкой. Девочка уже сияет улыбкой. — Вот видишь! Не так уж и сложно. Нельзя сразу было, а? XI, Грэйн, 15 лет Наш стилист, Севелин, стремительно входит в зал. Он совсем не такой, как я ожидал. Высокий, гладко выбритый мужчина с серьгой в носу. Одет он просто шикарно. В длинный легкий халат, расшитый тонкими золотыми нитями, на темно-синей ткани как будто мерцают настоящие звезды. Я знаю Сенну совсем немного, мы едва ли за эти годы обмолвились парой слов, но я думаю, этот халат привел бы ее, как и любую другую девчонку, в неописуемый восторг, если бы не обстоятельства. Сенна, бедняжка, стоит вся пунцовая, обнимает себя руками. Ей тяжело дались манипуляции, которые над нами проводили эти детки, помощники стилистов. — Ну что, сладкие мои, вы теперь чистенькие и гладенькие? — Весело спрашивает Севелин. Не дождавшись ответа, он продолжает тихим вкрадчивым голосом. — Скажите мне, дорогие, что для вас Голодные Игры? — последнее словосочетание он произносит с придыханием. — Это смерть. — Тихий голосок Сенны каким-то образом наполняет собой все пространство, ее слова продолжают звенеть в повисшей тишине. Севелин кивает ей. — Именно так, милая, именно так. Голодные Игры — это трагедия. — Он умолкает, окидывает взглядом весь зал. Краем глаза замечаю, что одна из помощниц стилиста, прижала ладонь ко рту и замерла в немом изумлении. Я так понимаю, Севелин только что сказал какую-то ужасную крамолу, хотя с этой мыслью полностью согласен. — Это трагичный ритуал, — наконец снова заговорил Севелин, — трагичный, но прекрасный. Вы, мои прелести, — жертвенные агнцы. И мы жертвуем вами, вашей юностью и ее обещаниями, во имя процветания всего Панема. В этом столько боли, столько величия! Я в свою очередь — скромный жрец Игр, на меня возложена миссия — обрядить вас в лучшие одежды, придать вам блеска и превратить из испуганных детишек в символы, в небожителей, которыми каждому гражданину Капитолия будет безумно тяжело пожертвовать. Запомните — без вашей ценности нет смысла в ритуале. Поэтому, мои драгоценные, я приложу все усилия, чтобы достойно справиться с этой нелегкой задачей. Севелин хлопает в ладоши, двери за его спиной распахиваются, и в зал входят шестеро человек. Трое мужчин и трое женщин, у них в руках чехлы с одеждой. Одеты эти люди до странности привычно, просто. — Это безгласые, —шепчет мне Сенна на ухо. Надо же, я и не заметил, как она подошла ко мне почти вплотную, — мятежники, пойманные Капитолием. Я киваю. Разве найдется в Панеме хоть один житель, который не знает о безгласых? Капитолий знатно постарался, чтобы все в дистриктах понимали, какая кара обрушится на них за попытку побега или бунта. Безгласые достают одежду, украшения и обувь, раскладывают, развешивают, утюжат, поправляют, подшивают, Севелин крутится рядом, отдает какие-то последние указания, а мы с Сенной стоим и просто смотрит на весь этот балаган, не зная, куда себя деть. Наконец, стилист подзывает Сенну. — Милая, ты само очарование! Ну-ка покрутись для меня. Стесняешься? Это пустое. Тебе не о чем волноваться. Все влюбятся в твое нежное круглое личико, пухлые губки, большие голубые глаза. Чудо просто! Честно тебе скажу, я надеялся, что в этом году мне доведется поработать с девочкой твоего возраста. О, моя дорогая, ты — рассвет, ты юность, ты — весна! Выставили шторку, за нее увели Сенну. А когда спустя, как мне показалось, вечность, полную шороха тканей, лязга украшений, указаний, криков, приказов Севелина и немой работы безгласых, она вышла, я вмиг понял, что пропал. Сенна была прекрасна. Ее правда стало жалко отдавать Арене. Сенну обрядили в легкое полупрозрачное платье до пола, на ткани серебрились колосья пшеницы, вышитые даже тоньше и изящнее, чем звезды на халате у Севелина. Платье словно светилось серебром. Длинные волосы Сенны распустили, подзавили, позволили им свободно струится по плечам. Губы как будто увеличили, они казались такими… Словно только что их кто-то целовал, целовал, и не мог насытится ими. На щеках Сенны розовел искусственный румянец. Одно мне не понравилось. Толстый серебряный обруч сковывал ее тонкую шею. Это выглядело не то, чтобы как-то нелепо или несуразно, просто звеняще грустно. И все же… — Ты такая красивая, — говорю я. И Сенна мне благодарно улыбается. Почему-то сердце бьется так быстро-быстро, почему-то я забываю на секунду, как дышать. — Что ж, теперь настал твой черед, мой Колосс, Исполин, мое урожайное Лето! — Севелин аж взвизгивает, обращаясь ко мне. Испугавшись, что сейчас он забьется в истерическом почти религиозном экстазе, и я останусь без преображения, я, не теряя времени, шагаю за ширму. Там уже вовсю кипит работа. I, Танис, 18 лет Я — золото. Я — свет. Я — триумф. Сколько раз я представляла, как буду стоять на этой золотой колеснице (не такая устойчивая конструкция, как я ожидала), запряженной двумя белоснежными лошадьми (оказывается, от них воняет). Сколько раз я мечтала, каким будет мое платье, как мне будет рукоплескать толпа, как я посмотрю в камеру своим жестким, полным решительности взглядом, и весь Панем подумает — «ого, против этой девчонки у остальных никаких шансов». И вот я здесь. Я выше моего союзника, я выше любого другого трибута, я сияю, я свечусь. Мое платье — это броня воительницы: тысячи мелких ало-золотых зеркальных пластин облегают мое тело, я — раскаленное золото, густая, горячая, смертельная жидкость. На глазах толпы выковывается их новая героиня, их победительница. Я шла к этому всю жизнь. Лошадям дают команду трогаться. Приосаниваюсь, поднимаю одну руку в приветственном жесте. Приказываю себе — «стой ровно». Когда колесница начинает движение, я остаюсь неподвижной статуей, Викторией. Взгляд я репетировала сотни тысяч раз. Мне кажется, он сделался настолько точным и острым, что им можно вспарывать глотки противников. Краем глаза вижу, что Оникс в волнении закусил губу. Шикаю на него. — Расслабься и улыбнись. Все равно они смотрят только на меня. — Гневно шепчу я ему, не меняя выбранной позы. Мы въезжаем на площадь. Безгласые, одетые в черные одежды, бьют огромные барабаны, восторженный рев толпы ударяет в уши, нахлынывает на нас с Ониксом, к нашим ногам летят цветы. Мы едем первые. За спиной остались жалкие соперники в их дурацких пошлых костюмах. С нами работали лучшие стилисты, и они сделали ставку на меня, это очевидно. Я — золото, Оникс — всего лишь железо. Медленно опускаю руку и взмахиваю ею снова, толпа бьется в истерике, на нас обрушивается дождь из цветов и блесток. Боже, как же мне хочется подольше остаться в этом моменте, застыть в нем, поселиться навсегда в своем триумфе и ликовании толпы. За особняком Президента взрывается снопом разноцветных искр фейверк, рисунок его складывается в розу. Колесница останавливается, лошади недовольно фыркают, и я проклинаю их за это. Президент, такой высокий, мощный, непоколебимый, монументальный ступает на балкон. Он приветствует меня. Он смотрит прямо на меня! Я слегка наклоняю голову в знак уважения, одаряю его спокойной улыбкой. Пусть Президент Сноу узнает, кто перед ним. Его Золото. Его победительница.