Голоса Арены

Краски. Часть 2. Обожаю свою работу. Особенно в сезон. Студия превращается в настоящий базар. Все, как белки в колесе (скорее даже: как накачанные забористой наркотой белки в колесе) носятся из угла в угол, ввысь взметаются боа и перья, летят облака пудры, и в носу смешно щекочется от духов. Почему-то телевизионщики (а особенно — телевизионщицы) считают своим долгом появляться на студии надухарившимися донельзя, как будто соревнуются. Что ж, за эти годы я уверовал, что мои ребята искренне убеждены — их моднявый ароматец однажды возьмет да и пробьется в дом каждого Капитолийца через экран. Я уже много лет в деле. И я чертовски хорош. Поначалу еще шептались за спиной, что кресло ведущего я получил благодаря папочке. Справедливости ради — он и впрямь подогрел мне сидение. Но это я превратил его в трон. И прямо сейчас наступает мое время царствовать. Чувствую, как нахлынывает волна адреналина, и предвкушение эфира приятно покалывается в кончиках пальцев. Я — Цезарь Фликерман. И в свой ежегодный звездный час я сделаю то, что должен. Познакомлю вас, детишки, с каждым из трибутов. Я был бы последним лицемером, если бы не признал, — боже, я люблю эту власть. Никто, даже Президент Сноу, не понимает, что балом здесь правлю только я. Возношу и низвергаю. Влюбляю и отвращаю. То, как я веду интервью, какие вопросы задаю этим ребятишкам, насколько восторженно хвалю их наряды и как эмоционально комментирую их игру, — решает все. Правой рукой махну — полетят спонсорские дрончики на арену к миленькому личику, которое чем-то меня зацепило. Левой — выскочат на очередного тупого качка первородки. Никто не понимает, что это шоу держится на мне. А я скромно об этом умалчиваю. Цвет этих игр — темно-бордовый. Губы, волосы и брови мои, выкрашенные в него, выглядят хищно, ярко. Такими и будут игры. Подсознательно все эти важные цацы, распорядители и управленцы давно считали мой приказ и добавили парочку-другую кровавых приемчиков для арены. За минуту до эфира, когда я уже устроился в своем кресле, на сцену выбегает тонконогая молоденькая ассистентка с чудовищной пластикой на молодом лице и вручает мне пару карточек. Я галантно целую ее руку под восторженный вздох зрителей (всякие шишки и богатеи, которые нужны мне для того, чтобы аплодировать, умиляться и освистывать, когда мой помощник покажет картонку с нужной командой). Бросаю беглый взгляд на листочки. Знакомым мелким почерком президента на них выведены два имени — Нолан, Лекса. Ниже идут кое-какие приказы, завуалированные под «пожалуйста, постарайтесь». Что ж, возможно Президент Сноу что-то да понимает в управлении Играми. Я деланно хмурюсь, бросаю в толпу заговорщицкий взгляд. Конечно, они шепчутся, они заинтригованы, они просто умирают от любопытства. Я знаю, как обыграть что угодно. У меня есть секретный рецепт отменного маринада для любого зрителя. Команда встает по местам. Главный оператор, мой верный оруженосец, начинает отсчет. Прожектор ударяет в глаза, печет кожу. Ассистентка окутывает меня облаком пудры и исчезает в нем. Я приосаниваюсь. Свет, камера, мотор. АПЛОДИСМЕНТЫ. Как же я это все люблю! Пара шуток для разогрева, немного заигрывания с толпой, бесстыжая и неприкрытая лесть в адрес нарядов жен распорядителей и почетных горожанок. Это легко. Публика моя. Им теперь палец покажи, и они покатятся со смеху. Оборачиваюсь к кулисам и требую позвать первого трибута. Возвращаюсь к публике и облизываюсь, как кот на сметану. Они просто беснуются. Улюлюкают, гудят, топают ногами. Мальчишка меня не особо впечатляет. Деревянный, нервный. И это доброволец-мальчик от первого? В конце концов, в их хваленой академии есть занятия по ораторскому мастерству! «Гениально,» — хвалю я себя. Мы пожимаем друг другу руки, и я приступаю к самой лучшей работе на свете. — Ты, вижу, много тренировался, да, Оникс? Парнишка неловко улыбается и неуклюже играет мускулами. Их стилист в этот раз не особо постарался: камни, которыми усыпан наряд, сияют, но уж слишком много внимания перетягивают на себя. — Оно заметно, да. — Одобрительно киваю я, а потом подмигиваю камере, — уроки ораторского мастерства были для тебя не в приоритете, а? Следующую я возненавидел сразу. Умопомрачительная красотка, как будто родилась на шпильках и в пышном платье, покрытом алмазной пылью. Я просто ничего не могу с собой поделать — обожаю сшибать с таких короны. Не дав ей сказать и двух предложений о том, какая она вся из себя опасная, переключаюсь на стилиста первого дистрикта. И все отведенное на ее интервью время просто купаю его в похвале. Эта бездарность завтра распродаст весь свой салон и досрочно выйдет на пенсию, но оно того стоит. Личико у Танис под конец интервью пунцовое и никак не сочетается с холодным мерцанием ее платьишка. — Покрутись, детка, — прошу я с елейной улыбкой. И она крутится как миленькая. Второй меня интригует. На сцену выпрыгивает птенчик четырнадцати лет. Опасливо озирается, кусает губы, но старается держаться достойно. Рассказывает, как ему вскружил голову блеск Капитолия и в каком он неописуемом восторге от апартаментов второго. Я наклоняюсь к нему и по-отечески накрываю своей ладонью его крошечную руку. — А теперь давай честно. Как тебя угораздило, парень? У вас что, закончились добровольцы? Мальчик сглатывает, пожимает плечами. Что ж, я запишу это в благотворительность. — Но ты ведь лучший ученик в своем классе, да? Признавайся, припрятал в рукаве пару тузов, а? Лицо мальчишки озаряет искренняя улыбка и он цепляется за брошенный спасательный круг. Рассказывает, как один раз победил в драке старшего брата. Хвастает, мол, он быстрый, хитрый и сильный. Молодчина. Мы расстаемся, и я решаю — гулять так гулять. «Я бы поставил на тебя, Корт,» — говорю я таким искренним голосом, что никто в жизни не поверит, что я лгу. Кассия великолепна. Увенчанная короной, из которой торчат длинные и острые ножи, в серебряном мини-платье кольчужного плетения… Ну просто дух захватывает! Дочка Грома, моя безусловная фаворитка. Но это не значит, что я буду помогать ей. Разве что чуть-чуть. — Кассия, ты здесь какими судьбами? — Восклицаю я, горячо приветствуя ее, как собственную племянницу. Поясняю зрителям, — вы все помните, конечно, нашего неистового Грома. Он совсем недавно отошел от менторских дел. Вглядитесь в это прекрасное личико, сходство очевидно! Толпа по команде на карточке изо всех сил старается издать «звуки удивления». Я целую руку Кассии и спрашиваю, как папочка позволил ей пойти добровольцем? Девочка сверкает своими зелеными глазищами и обнажает острые зубки в улыбке. — Он решил, что я готова. — Готова победить? — Ну конечно, Цезарь! Нам не помешает еще один домик в деревне победителей. Семья, знаешь ли, разрослась донельзя на ваших пайках. Я больше не могу делить комнату с двумя сестрами! Голодные игры — ерунда по сравнению с тем, что происходит у нас каждое утро в очереди в ванную. Мы хохочем, публика щедро рукоплещет. Я напоминаю зрителям высокий балл, который Кассия получила от распорядителей, искренне желаю ей, чтобы удача всегда была на ее стороне. И добавляю, что с таким папой иначе и быть не может. А вот и третий. Нолан злобно глядит на меня исподлобья. Прическа у него дурацкая, как птичье гнездо. Вместо костюма — белый халат ученого. Скука смертная. Судя по скривившемуся лицу стилистки третьего, ей тоже пришла записочка от Президента. — Малыш, — насмешливо говорю я, — ну, рассказывай, о чем ты думал, когда вызывался добровольцем? Щенок расслабленно откидывается на спинку дивана, и цедит сквозь зубы, мол, хочет провернуть одну свою идейку. Президент Сноу мог бы мне ничего не говорить. Я и сам рад сбить с него спесь. — Зайчик, ты свой балл видел? Ты думаешь, ты успеешь провернуть хоть что-то на арене? — Моя сила в уме, а его всегда недооценивают, — парирует парнишка. Я смотрю прямо в камеру. — Видели умника, а? Окидываю парня придирчивым взглядом с ног до головы. — Мышонок, слушай. Я, может, и туп как пробка, но даже мне понятно — башковитый парень с такими слабыми ручонками будет держаться от Игр как можно дальше. Публике выдают очередную команду, и она заходится смехом. Нолан пытается что-то ответить, но быстро понимает, что ему отключили микрофон. Он вскакивает и покидает сцену. — Ух, какой вспыльчивый. Трибуты, обратите внимание — вас тут серьезный конкурент, — насмесшливо бросаю я в спину мальчишке. Появляется Лекса, и я просто таю. На самом деле в ней нет ничего примечательного. Скромная, блеклая голубка. Нарядец у нее всего лишь чуть выигрышнее, чем у напарника (или подельника?). Но приказ есть приказ. Восхищаюсь высоким баллом, спрашиваю, как ей это удалось. Подчеркиваю, какая она смелая, что вызвалась добровольцем. Взахлеб описываю ее академические успехи. Похвала вскруживает девчонке голову, и вот она уже само очарование: гордо вздернув подбородок, хвастается талантами. Я редко встречаю на этой сцене философов, так что парнишка из четвертого застает меня врасплох. — Как ты планируешь победить? — Первый вопрос я задаю по плану, держу наготове издевку: сорока на хвосте принесла, что Корал в тренировочном центре только и делал, что плел узлы. Это шикарный материал. Но мальчик поднимает на меня свои синие, как море, глаза и отвечает, пожав плечами. — Надо сначала посмотреть на Игры. — Ты имеешь в виду на арену? — Любопытствую я. — И ее тоже. Но я говорю обо всем. — Я прошу, поясни нам пожалуйста. (Я и вправду уже хочу знать). Парень задумчиво смотрит в толпу, подбирает слова. — Знаешь, Цезарь, я родился раньше срока. И ма моя, да будет ее душа покойна, божилась, что я приподнял свою головку и внимательно посмотрел по сторонам. А потом заорал что есть мочи. Понимаешь? Я глянул на мир и решил, что остаюсь. Думаю, на Игры мне тоже надо посмотреть, чтобы решить. — Решить остаться? — Вопрос сам вырвался у меня, я был слишком занят, придумывая, как вернуться к шутке про узлы, чтобы его удержать. — Решить, играть мне в них или нет. И ни намека на улыбку, на попытку поддразнить публику. Мальчик говорил искренне. И это пробрало меня аж до дрожи. Марису встречают восторженные детские вопли из зала. — Ого, — говорю ей я, — когда ты успела обзавестись фан-клубом? Она скромно пожимает плечами. Машет детишкам всяких шишек из зала, шлет им воздушные поцелуи. — Не знаю, Цезарь, но я так благодарна за поддержку! — Эй, папочки и мамочки Капитолия, готовьте ваши кошельки для Марисы. А не то, ваши детские комнаты утонут в слезах. Финник, в этот раз придется тебе, похоже, отбиваться от спонсоров. Держи трезубец наготове! — Сыплю я шуточками, и девушка из четвертого заливисто смеется вместе со мной. На пятом я решаю немного отдохнуть. — Если победишь, кому посвятишь победу? — Спрашиваю я мальчика, и он, зардевшись, лепечет об одной однокласснице. Публика дружно умиляется. — Ты когда-нибудь видела сброс воды на электростанции? — С горящими глазами выпытываю я у девочки, как будто не придумал этот вопрос только что от балды. И Искра весьма стройно вещает о том, как любила ночами пробираться к дамбе и любоваться видом. Добавляет, что великолепно лазает, а еще юркая и быстрая, превращая свой рассказ о тоннах воды, срывающихся с неба, в иллюстрацию своих навыков. Я бы искренне похвалил Искру, если б она не говорила о своей жизни в прошедшем времени и не просидела все интервью с кислой миной. Тракс из шестого опрометчиво заявляет, что ему не нужны союзники, и отпускает нелестный комментарий в адрес своих менторов. Записываю его в первые ряды проигравших и быстренько выпроваживаю со сцены. А вот девочка приводит всех, включая меня, в восторг. Такая кроха, похожа на куклу. По оборкам пышного платьица катится маленький поезд. Иногда он издает гудок и выпускает дым, и Левина смешно морщится. — Тебе не нравится твое платье? — Я жду не дождусь, когда можно будет сменить его на костюм для трибутов. — Кто-то рвется на арену? — С издевкой спрашиваю я. И девочка презабавно лязгает зубами. — Ты мой балл видел, а, Цезарь? Неплохо для такой малявки? И правда — первая в истории игр девятка у тринадцатилетки. Даже Финник в свое время получил только восьмерку. Седьмой меня не подводит. Ларк — редкая птица. Доброволец из дальнего дистрикта. И, конечно же, я спрашиваю его об этом. — Да захотел выпендриться, Цезарь. — Как говорят, «ищите женщину?», я прав, дружище? — Ага, — моментально признается парнишка, — ее зовут Куан. И ты меня прости, Цезарь, если нужно, запикайте, но должен сказать, что она сука. Зал гогочет, я снисходительно ухмыляюсь. — Но когда я вернусь победителем, — перекрикивая рев толпы, уверенно говорит Ларк, — я позволю ей жить в кладовке в моем роскошном доме и питаться объедками с моего стола. Толпа надрывает животы и валится с кресел со смеху. Бриера выходит на сцену с такими испуганными глазами, что я не могу сдержать язвительной улыбки. — Узнала что-то новое про своего напарника, да? — подначиваю я, и девочка глотает наживку. — То, что Ларк сказал в конце, это было жестоко. — Что ж, хорошо, что он участвует в голодных играх, а не в чемпионате по вязанию крючком. — Да, верно. — Бриерин голос настолько пропитан фальшью, что не обманет даже тугоухих стариков, наблюдающих за трансляцией из дома престарелых между бинго и приступом маразма, — так держать, Ларк. На восьмом я немного выдыхаюсь. Да и ребятки на этот раз невразумительные. Малыш Снипп изо всех сил старается блистать. Но у него ничего не выходит. Вежливо послушав очередные восторги об огнях Капитолия и притворные жалобы на повышенное внимание к его скромной персоне, я прощаюсь с ним, желая удачи. Ярна вообще чуть не плачет. Растерянная, крошечная, и я даже теряюсь. Я хотел бы спросить, надеется ли она умереть быстро, но такой вопрос окончательно испортит настроение зрителям. При виде этой девчонки они и без того сникли. — Ярна, скажи… Ты любишь шить? — Не особо, — тихо отвечает девочка, и я со спокойной совестью выпроваживаю ее за кулисы. «У девятого на этот раз есть какие-то шансы на победу», — думаю я, с уважением оглядывая парня. Рид — настоящий гигант. Руки крепкие, сильные, натруженные, спина необъятная, ноги длинные, быстрые. Но стоит ему открыть рот, и я полностью разочаровываюсь в нем. Да, природа выдала ему шикарные мускулы, но забыла отсыпать хотя бы толику мозгов. Все мои попытки его разговорить врезаются в стену «да, нет, не знаю». Я пытаюсь сгладить это скучнейшее интервью шуткой. — Дай угадаю, Рид, если я тебя сейчас спрошу, какая у тебя заветная мечта, ты скажешь «не знаю»? — Не знаю. — Искренне отвечает Рид, и на этом мы с ним прощаемся. У Алии необычно низкий для ее возраста итоговый балл, а это значит, что я могу даже не особо стараться познакомить ее со зрителями. — А у тебя какая самая заветная мечта? Вопрос — халтура, но что поделать. Я ведь тоже человек. Она говорит так тихо, что мне приходится попросить ее повторить. Тонким острым кинжалом в сердца тех, у кого они есть, впивается ответ. — Я бы хотела стать мамой… И одинокая слезинка, катящаяся по ее щеке, проворачивает этот кинжал, всаживая его поглубже. В зале тишина. Мрачная, гнетущая. Ну, на то я и мастер своего дела. Мое лицо озаряется сочувствием, я встаю с кресла, подхожу к девочке, опускаюсь перед ней на корточки, беру ее ладошки в свои. — Алия, ты будешь замечательной мамой. Постарайся выиграть, хорошо? Девочка всхлипывает. Я сжимаю ее руки покрепче. — Удача будет с тобой. Мы будем болеть за тебя. Ну же, давайте поддержим смелую крошку Алию! Зал взрывается аплодисментами. Еще секунда — и все забыто. И мы двигаемся дальше. С Буном из десятого я решаю не ходить вокруг да около, а сразу взять этого бычка за рога. — Я слышал, ты в союзе с профи? Парень краснеет аж до ушей. — Я думал, до арены об этом никто не узнает. — Хотел нас удивить? — Ага. Я очень горжусь тем, что ребята меня приняли. Ага, как барашка на заклание. — Как тебе это удалось? Поделись секретом, Бун. Парень улыбается во весь рот, он сейчас лопнет от удовольствия. — Я их впечатлил. — Теперь мы все ждем, когда ты впечатлишь и нас! Даста развеивает шансы девятого, как дым, всего парой слов. Девочка нервничает, аж заикается. Все лепечет, какой Бун весь из себя растакой, как все ждут его с победой, как все девочки десятого в него влюблены. — Парню повезло с такой союзницей, как ты, Даста! — Восклицаю я. Девочка внимательно изучает носки своих кожаных сапожков. — Бун не приглашал меня в союз, — признается она. И я прямо-таки вижу, как спонсоры списывают парня со счетов. Никто не любит, когда такие трогательные малышки вроде Дасты остаются за бортом. Я в этом деле уже много лет, и вот что скажу — почти в каждых играх случается эта замечательная волшебная сказка. Юноша и девушка смотрят друг на друга новыми глазами. Случайное прикосновение, робкий взгляд, вздох, невольно сорвавшийся с губ… Девочка выходит в шикарном платье, она сверкает, сияет, светится изнутри. Он никогда ее не видел такой. Он теряет рассудок и напрочь забывает, где они находятся, и что ждет их в конце пути. С ребятками из одиннадцатого все стало понятно уже с парада колесниц. Грэйн не отрывал глаз от Сенны. А она да, сияла, сверкала, светилась. Гадкий утенок выбрался из скорлупы и оказался феей, которая умеет одним взмахом пышных ресниц похищать сердца и навсегда поселяться во снах молодых юношей. Эти феи никогда не побеждают. Но может, это и правильно. Голодные Игры возносят их на небеса. Их тоненьким ножкам не за чем ступать по нашей грешной земле. — Грэйн, — говорю я, — если бы у тебя был выбор, кого бы ты увенчал короной победителя? — Сенну. — Отвечает мальчик. — Ты будешь помогать ей? — Да, Цезарь, до последнего вздоха. Бедняга, он наглухо влюблен. Сенне можно даже ничего не говорить. Я готов ни о чем ее не спрашивать. Просто любоваться. Но правила есть правила. — К кому ты хочешь вернуться, Сенна? — К маме. Папе. Моему братику. Он еще совсем малыш. Ему скоро исполняется три годика. На глазах у публики слезы. Да что лукавить — у меня тоже. Жалко терять такую красоту, но какой там у нее балл? Четыре? Я желаю ей, чтобы удача была на ее стороне, а про себя молю богов — пожалуйста, пожалуйста, пусть ее смерть будет легкой и красивой. Я с ноткой сожаления встречаю на сцене мальчугана из двенадцатого. Сенна была бы прекрасным завершением вечера. Оставила бы верное послевкусие: эдакая мечта, приправленная трагедией. Но у всех должны быть равные шансы. И хотя стилист этих ребяток, как обычно, упаковал их в скучнейшие костюмы шахтеров, я уж попытаюсь что-то для них сделать. С возрастом все больше сочувствия питаю к этим несчастным щуплым птенчикам. Становлюсь сентиментальным. Кловер мне даже немного помогает. — Вам ребята, не шибко везет, — я звучу весело, настраивая его на шутку. — Ага, — пожимает плечами парнишка, — но один мой братишка придумал, как победить. — И как же? — Надо жрать, Цезарь. Сколько влезет и даже больше. А потом сжигать этот жир в укромном уголке, пока все соперники не поубивают друг друга. Я требую срочно вынести парнишке чего-нибудь перекусить, и вот мы на пару с ним жуем попкорн и гогочем. Увы, остается еще одна участница. И она бросается в рассуждения о том, какая она ловкая и быстрая, а у меня уже нет ни сил, ни желания вытянуть из нее что-то стоящее. Вечер пора завершать. Все трибуты выстраиваются на сцене. Я прошу для них аплодисментов. Занавес падает, я купаюсь в овациях и отправляюсь кланяться, пожимать руки и принимать благодарности за великолепный эфир. И, конечно, пить шампанское.