Абсолютно черное тело

Она никак нигде не может найти ни мотив, ни предлог, ни приставки, ни суффикса

Всё безвкусица, онемело моё абсолютно чёрное тело

Абсолютно чёрное тело, абсолютно чёрное тело

Так люто к чёрту немело абсолютно чёрное тело

«…»

Чтоб гаситься внутри, ибо порой мы горим ну совсем за ненужные вещи

А за нужные гаснем. Обещанный твой мир на ладони мне мал

И теперь я хочу всё и сразу: дай мне полный контроль над словами, над духом

Над мыслью, над волей, над сердцем, над альфа, над бета, над прима, над разумом

Абсолютно чёрное тело, абсолютно чёрное тело

Так люто к чёрту немело абсолютно чёрное тело

Скэриэлу удивительно шел белый цвет. Он носил его редко, но когда надевал — был ангелом в обличии человека. Готье однажды видел его в белых брюках и белой водолазке. Темные кудри, создавая контраст, спадали на ткань, которая, в свою очередь, светлым оттеняла и без того бледную кожу Лоу. Практически черные глаза метались по внезапно вошедшему Готье. А Хитклиф просто застыл. — Ты… — он, наверное, сейчас очевидно пялился, — тебе очень идут светлые тона. Правда. Скэриэл почему-то рассмеялся. — Спасибо, Готи, — Скэр слегка смущенно улыбнулся, — я переоденусь и спущусь, ладно? — Готье кивнул в ответ, спеша ретироваться. Скэриэл стянул водолазку, отшвыривая куда подальше. Он ненавидел белый цвет. Избегал его буквально всюду, но не смог лишь противиться Готье и довольно светлому интерьеру дома. Хотя старался как можно больше всего налепить куда угодно: фотографии и репродукции на стены, книги на все возможные поверхности, ковры на пол, но только не видеть чертов ангельский цвет. Белый — не для него. Белый — символ чистоты, невинности, авторитета. Скэриэлу он подходит лишь в значении некоторых культур — на востоке он означает траур. Скэр никогда не понимал, почему хоронят в черном? Черный — цвет грусти, но ведь когда умираешь, ты спасаешься, нет? Скэриэл принимает смерть лишь в таком виде. Черный, скорее, про страх. Про ужас и опасность. Про ненависть и злость, но не про смерть. Вот белый — да. Белый — это боль. Даже начинаются на одну букву. Скэриэл, отметя мысли, переоделся в привычные цвета: серые брюки и черная футболка. Поспешил вниз к Хитклифу. — Ты переоделся? — с досадой спросил Готье. — Да, Готи, я признателен, что ты оценил на мне ангельские одеяния, но я ненавижу белый, — Готье аж глаза раскрыл от удивления, — нет, не в смысле, что это относится к тебе… — Да я понял, Скэр, — он улыбнулся, — тебе просто действительно очень хорошо. Ты такой сразу… как что-то из искусства. Скэр усмехнулся, падая рядом на диван, прикрыл глаза. — Знаешь, Готи, в древнем Риме белый цвет считался триумфальным о благочестивым. Одержавший победу в сражении полководец выезжал к ликующей публике на колеснице, запряжённой четырьмя белыми лошадьми, украшенными позолоченными шорами на глазах, — Лоу зачесал волосы назад, слегка поморщившись, прикрыл лицо руками, — мне это не очень подходит. Готье закусил губу, будто бы задумался. Хотел что-то сказать, но передумал. Но через пару минут все-таки заговорил: — Тогда… тебе бы подошел красный. Если исходить из значения. Или оранжевый — городить и амбиции. — О да, Готи, представляю себя в оранжевой рубашке и красных брюках. На ковровую дорожку сразу можно, как думаешь? — Хитклиф рассмеялся, заражая весельем Скэриэла. — Ну. Черный? В Риме же было два черных: матовый и глянцевый. Матовый считался «плохим», а глянцевый — «хорошим». Он побеждал тьму своим блеском. Тебе идеально подхо… — Нет, Готи, я ничего не побеждаю, — Лоу убрал руки от лица и посмотрел так открыто, что у Готье, и без того сидящего, подкосились ноги, — будешь кофе? Или чай. — Давай кофе, — Скэр очень бессовестно сменил тему, но Готье видел, что лучше не продолжать — не тот настрой. И потому, потопал за Скэриэлом на кухню. Почему-то эта ненависть к такому невинному цвету появилась еще с детства. Живя в грязи, серых, темных оттенках вокруг, маленькому Лоу казалось, что белый как будто насмехается над ними всеми: мол, я — чистый, красивый, а вы — грязные. Скэр всю жизнь чувствует себя грязным. Скэриэл всегда ненавидел белый цвет. Скорее, для него это была не просто неприязнь, а настоящая фобия. К тому же, каждый раз, когда он надевал что-то белое, с ним обязательно происходило что-то плохое. Будь то мелкие неприятности или серьезные беды — белый цвет словно притягивал к нему несчастья. Черный цвет, напротив, стал его верным спутником. Он ощущал себя в нем комфортно, словно черная ткань обнимала его, даря чувство защищенности и силы. Черный был цветом страха, и Скэриэл знал, как использовать этот страх в своих интересах. Скэриэл не боялся боли, не боялся смерти — привык ко всему этому. Видел много раз и очень часто был причастен к этому. Его много раз ранили, он ранил себя сам, роль переносчика тоже приносила свои плоды — смерть всегда ходила рука об руку. Но умирать — это страшно. Думать, что ты умираешь — еще страшнее. Особенно когда в душе надеешься на конец, но он все не наступает. Лоу смотрит на свои черные руки от материи и ему хочется смеяться. Громко, истерически, до слез. И рыдать хочется до надрывного хохота. Но смеются пока только над ним — господин Бог делает это искусно, с тонкой гранью между отпущением и бесконечным адом лично для него, сам смотрит и смеется до слез. Лоу сам не шибко понимал происходящее. Помнил только запретные земли и очередной заказ. Он никогда не проигрывал никому. Помнил свои черные-черные руки. Помнил, как все вокруг светилось белыми огнями. Он пытался игнорировать это. Помнил, как перед всем этим Готье уговорил его пойти на академическую тусовку. Потом Лоу свалил оттуда, он, вообще-то, идти не хотел, правда не хотел. Но Готье так редко о чем-то просит, что Лоу сдался. Заказ может подождать, правда? Хитклиф долго вился вокруг него, пока Скэриэл выбирал что надеть. — Может это? — Готье достает откуда-то из-за кромов белую кофту. Самый обычный лонгслив, но Лоу уже передергивает. — Нет, Готи, убери, — Скэр морщится, как будто увидел какую-то гадость. — Да ладно, Скэри, — Готье улыбается, словно Лоу пытался его рассмешить. Подходит ближе, бедром оттесняя Лоу, вытаскивает светло-серые, практически белые, джинсы, — мне кажется, что будет вообще огонь. Ой, — Готье обходит его, останавливаясь сзади, — вот, у тебя даже лента в волосах серебристая. Скэриэл усмехается, внутренне надеется, что Готье не узнает в ней ленту Гедеона. Тот когда-то после тренировки собрал Скэриэлу волосы своей лентой, чтобы не лезли в лицо. Описать тогда ступор Лоу было невозможно. Скэр потупил пару секунд в пол, но потом сдался. В конце концов Готье уговорил его надеть белый лонгслив и светлые джинсы. Как только он надел эту одежду, в воздухе повисло предчувствие беды. Он спустился к Хитклифу, делающему кофе внизу. Ей богу, как дома уже. — О, Скэр, ты чудесный, — у Готье буквально глаза засветились при виде Лоу. — Спасибо, Готи, — Скэр опустился за стол, подгибая одну ногу к себе, — вообще за все. Так, на всякий случай. Кто знает, что будет вечером. Поздней ночью, падая на землю, он осознал всю иронию ситуации: на нем был белый лонгслив, светлые джинсы и серебристая лента в волосах — символы того, что он всегда старался избегать. Кровь ярко контрастировала с белым цветом, разливаясь по ткани, как будто сама судьба решила подчеркнуть его страхи. Скэриэл вдруг резко понял, белый цвет не просто цвет — это символ его уязвимости и тех ужасов, которые он пытался избежать всю свою жизнь. Помнил нарывающую рану где-то на груди, кажется, еще на голове, потому что волосы пропитались чем-то влажным. Лоу сомневался, что это дождь. Не помнил, как добрался в таком состоянии до дома. Кажется, он попросил Готье приехать, ну, или тот просто ясновидящий. Иначе Лоу не знает как объяснить то, что Хитклиф сейчас стоит в открытых дверях перед ним. — Скэриэл? — тихо-тихо. Так, что в тишине дома его слова практически растворяются. — О, Готи, ты приехал, — Лоу приваливается к дверному косяку, улыбается нежно. Руками пытается закрыть кровавое пятно на одежде, — знаешь, я скучал. — Скэр, что с тобой? — Готье заходит в дом, подходя к нему ближе, — не глупи, мы расстались чуть больше двух часов назад, — Готье щурится в темноте, приглядывается, но свет не включает. Наверное, боится, потому что знает, что может увидеть при нем, — ты бледный, Скэриэл. Лоу усмехается. В ту же секунду его ведет куда-то в сторону и, дабы не упасть, он убирает руки от тела, опираясь о стену. Готье думает лишь о том, какое же это все блядство. На Лоу буквально не осталось ничего белого: вся его одежда пропиталась кровью. — Блять… Скэриэл, господи, — Готье поднимает руки, но не знает, что ими делать. Вдруг Скэру будет больно? Или он сделает хуже? Надо чем-то зажать… — сука, Скэриэл, только не падай и глаза не закрывай, — Хитклиф одной рукой подхватывает его за локоть, а другой аккуратно обнимает за плечи, прижимая к себе. — Ну как же я могу закрыть глаза, когда передо мной ты, Готи. Мне приятно на тебя смотреть, — Готье страшно. Жутко страшно за глупого Скэриэла, — все хорошо Готи. Лоу шарит рукой, в конце концов добираясь ею до одной из держащих его рук Готье. Переплетает пальцы, слабой рукой поднимает плетенное произведение искусства к губам. Робко, еле ощутимо целует костяшки Готье. Хитклиф лишь пялится на такого нежного Лоу, но еще больше — на почерневшие руки Скэра. На черном кровь не видно, зато видно на белом. Готье очень жалеет, что заставил Лоу надеть эти чертовы шмотки. Скэриэл упирается лбом в теплое плечо Готье и закрывает глаза, и в его сознании проносится лишь одна мысль: иногда избежать судьбы невозможно, даже если ты так старательно пытаешься. — Я спать хочу Готи.