Сломанная игрушка

Он всегда считал, что люди — ничто. Глупые, хрупкие, тряпичные или пластмассовые. Их можно завести, посадить, выучить на команды. Можно любить, если хочется. Можно сломать, если надоело. Рэндалл не видел между этими вещами разницы. Он не различал «мёртвое» и «живое» — только удобное и неудобное. Себастьян был… удобный. Хоть и хныкал иногда. Хоть и бегал от него по дому, хлопая нелепыми белыми колготками, как кролик, забежавший в чужую клетку. Он был подарком. «Твой, — сказали. — Теперь у тебя есть кто-то настоящий». Но Рэндалл смотрел на него, как на игрушку с кривым швом: интересно, но… не идеально. Себастьян дёргался, кричал, иногда плакал, а иногда — молчал, свернувшись, будто мягкий плед. У него были эмоции, но Рэндалл не знал, что с ними делать. У кукол их не бывает. Иногда он ставил Себастьяна в углу комнаты и наблюдал, сколько тот выдержит без слов. Иногда рисовал на нём фломастером — чтобы «развеселить». Иногда обнимал слишком крепко, чтобы понять, сколько может сломаться, прежде чем заорет. (Однажды — сломалось плечо. Было интересно.) И всё же... Себастьян был его. Его вещь. Его человек. Его питомец. Единственное, что не исчезло, не сбежало, не стало холодным, как гроб. Пока. Люди — как куклы. Скрипучие, с глазами, которые могут закрываться, если сильно дёрнуть за затылок. Рэндалл верил в это с тех пор, как начал думать. Ему никто не сказал, что это неправда. Себастьян не был исключением. Он просто оказался в доме — как старая книга, которую принесли с чердака, или как новая банка тушёнки. Подарок. Кто-то принёс его в чёрной коробке, перевязанной ленточкой. Себастьян дрожал, как тёплая слизь, когда его разворачивали. — Он шевелится, — с восторгом сказал Рэндалл, — О! У него есть имя? — Себастьян. — Слишком длинно. Я буду звать тебя… Помидорчик. Он был мягким. Пугливым. Говорил «пожалуйста» и «нет», как будто эти слова что-то значат. Но в этом доме ничего не значило. … Себастьян спал на подстилке из старых покрывал. Не потому что ему так велели — потому что боялся ложиться в кровать. Однажды он проснулся оттого, что Рэндалл сидел у изголовья и тихо щёлкал скобами степлера рядом с его лицом. — Я хотел посмотреть, как тебя можно починить, если ты сломаешься, — объяснил Рэндалл. — Ты ведь не против? Он был как кот с вырванными усами — всегда напряжён, всегда готов бежать, но некуда. У двери — другие. Хуже. Рядом с Рэндаллом — хоть как-то предсказуемо. … — Тебе нравится быть моим? — спросил однажды Рэндалл, уткнувшись подбородком в плечо Себастьяна. — ...Я не твой. — Глупый, — Рэндалл засмеялся, обхватив его за шею. — Конечно, ты мой. Я же тебя не выбрасываю. Это был, наверное, самый близкий к ласке момент в их существовании. Себастьян не ответил. Он просто не мог. Потому что если бы сказал что-то не то, Рэндалл бы снова спрятал его в подвал. Или надел бы на него шапочку из фольги. Или... снова «играл бы в больницу». … Они играли часто. Рэндалл устраивал театры: с пластмассовыми головами, рыбой в микроволновке, кровью из кетчупа. Себастьян был неизменным участником. Он был шутом, пациентом, космонавтом, жертвой. — Сыграем в «неживого»? — предложил однажды Рэндалл, сияя. Себастьян смотрел на него. Он знал этот взгляд. В нём не было зла. Было хуже — чистое, непонимающее веселье. Как у ребёнка, который разбирает часового механизма птицу, чтобы посмотреть, где у неё спрятано щебетание. — Ты просто полежишь в гробу. Ну... в коробке. Но она похожа! Очень уютная. — Нет. — Нуууу... — губы Рэндалла вытянулись. — Значит, я обижусь. И он обиделся. Целых два дня молчал, рисовал на стенах то, как Себастьян горит в огне, ел руками суп, а потом сказал: — Я тебя прощаю. — Спасибо?.. — Только теперь точно в гробик. Чтобы навсегда. … Ночь была странно липкой. Себастьян сидел на полу, прижимая к груди плюшевого медведя, которого сам же назвал «доктор Хмурый». Мишка тоже когда-то был подарком. Теперь у него не хватало половины головы. Рэндалл вбежал, сияя: — У меня идея! Новая игра! Закопайся живьём! Он тащил за собой картонную коробку, чёрную изнутри, вонючую снаружи, похожую на детскую гробницу. — Ты ляжешь туда, я закрою. А потом, если ты просидишь там целый час, я подарю тебе... Он прищурился. — Одно желание! Себастьян хотел сказать "нет", но у него дрожали губы. Он понимал: если скажет «нет», Рэндалл всё равно засунет его туда. Просто будет делать это смеясь. А если согласится... может, обойдётся без пытки. — Ладно, — выдохнул он. — Один час. Коробка захлопнулась. … Внутри пахло пылью, плесенью и чем-то... старым. Себастьян закрыл глаза. Он дышал через ткань рукава, как научился за это время. Он знал, что надо просто терпеть. Как всегда. Как после уколов. Как после крика. Как после ужина, где в супе плавали глаза игрушек. Но в этот раз... было тише. Слишком. Прошло больше часа. Он постучал. — Рэндалл?.. Тишина. — Рэндалл! Эй! Тут... воздуха мало... — Это часть игры! — донеслось, наконец. — Я хочу посмотреть, сколько ты выдержишь. Ты ведь мой герой, правда? Себастьян заплакал. Тихо. Слёзы стекали по щекам и капали на картон. Коробка молчала. Слишком долго. Сначала это было смешно. Потом — интересно. Теперь — странно. Рэндалл присел на корточки. Прислонился ухом к крышке. Тишина. Даже дыхания. — Помидорчик?.. — голос его звучал чуть выше обычного, будто в нём было что-то, чего в нём раньше не было. — ...Ты чё, умер? Он резко открыл коробку. Себастьян лежал, скрючившись, не двигаясь. Губы синие. Щёки мокрые. Он не отвечал. Глаза не открывались. У Рэндалла защекотало внутри. Странное чувство — как будто живот стал полый, и в нём прыгает мячик. — Эй, — он тронул Себастьяна за плечо. — Не смешно, понял? Просыпайся. Я тебе суп принесу, хочешь? Себастьян не пошевелился. — Блин… — выдохнул Рэндалл и заскрипел зубами. — Я же не хотел, ну! Это ж игра! Ну, не ломайся… Он запаниковал. Дёрнул его, приподнял голову, похлопал по щеке. — Себаааастьян?.. Не делай так. Слышь! Ну... Он всхлипнул — резко, по-детски, как будто сломалась любимая игрушка. — Я принесу тебе курочку! Ну ту, что ты любишь! Эту… из банки, мерзкую. Только очнись! Не спи так. Он побежал на кухню. Открыл четыре банки. Выложил в миску то, что считалось едой. Принёс. Попробовал вложить в его руку ложку. — Поешь, слышь… А потом — в ванну! Я даже мыльные пузыри разрешу, понял?! Он засмеялся, но в смехе было что-то… неправильное. Что-то мокрое и дрожащее. Он сидел рядом ещё десять минут, пока, наконец, Себастьян не закашлялся. Глухо. Вяло. Как будто издалека. Рэндалл взвизгнул и кинулся к нему: — ТЫ ЖИВОЙ?! — …Иди к чёрту, — прохрипел Себастьян, не открывая глаз. Он дрожал всем телом. Плечи дёргались. Дыхание было рваным, как треснутая лента кассеты. Он выжил, но что-то ушло. Как будто внутри него стало на один этаж меньше. Рэндалл не знал, что сказать. Он просто прилёг рядом, уткнувшись лбом в пол. — Я не хотел, — выдохнул он. — Честно. Просто... ну, ты же игрушка… Ты мой. … Дверь в комнату резко распахнулась. На пороге стоял Лютер — высокий, хищный, в тени. — …Рэндалл, — начал он холодно. — Не я! Он сам! — Ты закрыл его в коробке. Без воздуха. — Он согласился! — крикнул Рэндалл. — Он человек, Рэндалл. Не собака. Не банка с тараканами. Не вещь. Рэндалл вжался в пол. Лютер вошёл, осмотрел Себастьяна, хмыкнул: — Ещё жив. В следующий раз — труп. Будешь мыть мозги с пола. Он развернулся. Но у двери замер. — Если хочешь играть — играй с зеркалом. Там хоть оно тебе не ответит. Дверь закрылась. … Они лежали вдвоём. Тишина была глухой. Себастьян смотрел в потолок, всё ещё дрожа. Рэндалл — в его спину. — Я не понимаю, — прошептал Рэндалл. — Я просто… хотел, чтобы ты остался. — Остаться — это не быть твоей собственностью, — прохрипел Себастьян. — Но ты мой… — снова сказал Рэндалл. Тихо. Упрямо. Детски. Себастьян не ответил. Он думал о том, что ещё чуть-чуть — и он бы исчез. А тот, кто держал его в коробке, даже не понял бы, что сделал непоправимое. Потому что не умел. Потому что никогда не учил, что боль — это навсегда. … Себастьян очнулся утром — дрожащий, разбитый. Горло болело от слёз, кожа липла от пота, будто его вынули изнутри и положили обратно, но не туда. А рядом — Рэндалл. Сидит на корточках, улыбается, вытирает ему лоб варежкой. Варежка в бульоне. — Ты такой тёплый, как микроволновка, — мечтательно сказал он. — Я думал, ты сломался. — Может, и сломался, — хрипло выдохнул Себастьян, — но говорить пока могу. Рэндалл засмеялся. Он не уловил боли. Он не чувствовал оттенков. — Давай обнимемся! Он кинулся на Себастьяна и с детским восторгом обнял его за шею, прижавшись щекой к его лицу. Тот застонал — не от нежности. От усталости. — Не трогай меня так... — Но ты мой! Моя игрушка. Мой хороший человечек. У тебя сегодня праздник. Потому что ты не умер! — Рэндалл... — Я устрою вечеринку! С червями! С мыльными пузырями! И… И ты будешь главным гостем! — Я не хочу праздника. Я хочу... жить, — прошептал Себастьян, отталкивая его ладонь. В этот момент, в дверь мягко постучали. — Можно?.. Это был Нион. Кото-человек, с глазами, полными дождика, с лапами, как у плюшевого зверя. Он зашёл осторожно, с подносом, на котором стоял стакан воды и простая булочка. — Я… подумал, может, тебе надо что-то… тёплое, — он подошёл к Себастьяну и поставил всё рядом. — Ты выглядишь как… как сломанная песня. Себастьян с трудом улыбнулся. — Спасибо... Нион. — Я не понимаю, зачем тебя прячут, и… играют с тобой так. Ты же не игрушка. Рэндалл смотрел на него с лёгкой обидой. — Но он мой! Он всегда со мной! Он же не убегает! — Потому что боится, Рэндалл, — тихо ответил Нион. — Боится чего? — Тебя. Комната замерла. Рэндалл встал. Он подошёл к Себастьяну и положил голову ему на колени. — Я тебя не пугаю. Я… я же люблю тебя. Ну… по-своему. По-хорошему. Он поднял на него глаза. В них не было зла. Но в них была бездонная пустота понимания. — Мы можем поиграть в прятки. Но ты не прячься навсегда, ладно? Себастьян закрыл глаза. — Я больше не умею прятаться. Во мне уже почти всё нашёл Лютер. Осталось немного. Нион тихо вздохнул, сел рядом, и провёл когтем по краю подушки. — Себастьян, если бы ты стал птицей… куда бы ты улетел? — Туда, где нет Рэндалла. Рэндалл усмехнулся. — Но я бы полетел за тобой. Я бы тебя поймал и привязал за ниточку. Чтобы не потерять. Он щёлкнул пальцами. — Вот это и есть любовь. Себастьян почувствовал, как внутри него умирает ещё одна тёплая клеточка. … Нион ещё немного посидел, подметая взглядом тишину. Он смотрел на Себастьяна с сочувствием, на Рэндалла — с тревогой. Потом встал. — Мне нужно идти. Лютер просил… проверить, как вы. Сказал, что ты, Рэндалл, можешь… «перегреть игрушку», — голос коточела был мягок, но в нём скользило нечто острое. Рэндалл нахмурился. — А ты чего? За ним пришёл шпионить? — Я просто… хотел помочь. — Ты врёшь. Ты как Лютер. Всё знаешь, ничего не говоришь. Притворяешься хорошим. Нион сжал пальцы в варежках. — Я просто не хочу, чтобы кто-то умер. — Значит, ты тоже против меня, — сказал Рэндалл. Себастьян хотел что-то сказать, но в этот момент Нион уже выходил. Он обернулся в дверях: — Себастьян… если станет совсем плохо — дыши глубже. Иногда даже самая тёмная вода заканчивается воздухом. И ушёл. … Тишина повисла, как потолок из ваты. Рэндалл долго молчал. Сидел, пялясь в пол, и покусывал рукав. — Он думает, ты от меня сбежишь, — тихо произнёс он. — Думает, я тебе мешаю. Думает, я виноват. — Ты же и правда... — начал Себастьян. Рэндалл резко повернулся к нему. — НЕТ! — Рэндалл… — Я не виноват, что ты всё время ломаешься! Я не виноват, что ты не веселишься! Что с тобой скучно, что ты плачешь, что у тебя внутри что-то треснуло! Он вскинул руки, как будто хотел ударить — но опустил. — Ты как старая игрушка. Всё пищишь, трещишь, но ничего не говоришь, когда нужно. Я с тобой играл! Кормил! Укладывал! Даже не сломал! Почти… Он вытер лицо рукавом. — А ты всё жалуешься. Всем жалуешься. Даже Лютеру. Через него. Через этого... мягкотелого кота. Себастьян приподнялся на локтях, глаза у него были красные: — Я просто хочу… быть собой. Не твоим «питомцем», не игрушкой, не... частью твоего театра. Рэндалл усмехнулся — криво, как потрескавшийся фарфор. — Ты — часть меня. Даже если ты не хочешь. — Это не любовь, — прошептал Себастьян. — Это… тюрьма с бантиками. — Лучше бантики, чем Лютер, — огрызнулся Рэндалл. — Он сломает тебя, если я не спрячусь. Он отодвинулся, сел в углу, поджав колени. Губы дрожали. — Все предатели. Даже ты. … В доме стало тише. Тревожно. Давяще. Неестественно. Рэндалл больше не кричал. Он больше не смеялся. Он просто сидел и наблюдал. Иногда, Себастьян просыпался оттого, что чьё-то дыхание щекотало ему подбородок. Открывал глаза — и видел, как Рэндалл смотрит на него в упор, молча, со щенячьей привязанностью и... С какой-то хрупкой, ломкой пустотой. Будто он не был уверен, что Себастьян настоящий. — Ты не исчез? — шептал он, улыбаясь. — А то я думал, ты… убежал в подушку. Или в стену. Или в мышей. Он касался его лица, как трепетный ребёнок, которому разрешили дотронуться до витрины. — Ты же мой, да? Себастьян не отвечал. Он лежал, застыв, с дыханием, схваченным в горле. Как в клетке, изнутри. … Днём Рэндалл вырезал фигурки из хлеба. — Это ты, — показывал он крошечный комок с глазками из пуговиц. — А вот я. Видишь? Я держу тебя за руку. Он сдвинул фигурки. — А теперь ты кричишь! Ха! И убегаешь! Он подвинул «себя» ближе. — Но я тебя догоняю. Вот так. Хвак! Он откусил голову фигурке Себастьяна. Жуя, смотрел на настоящего. — Ты не против, да? … Появились запахи. Невыносимо сладкие, гнилые. Как детское мороженое, упавшее в канализацию. Рэндалл варил что-то в чайнике. Не чай. Он называл это «счастливым супом». — Это для нас. Чтобы ты выздоровел. Чтобы ты стал… послушнее. Чтобы не дрожал, как сопливый хорёк. Он влил немного в чашку и протянул Себастьяну. Тот, не прикасаясь, отвернулся. — Ах, — тихо сказал Рэндалл. — Ты опять меня не слушаешь. И в этот момент в его глазах — что-то мелькнуло. Как будто внутри кто-то порвал ткань, как будто за детской маской — другая, куда более тонкая и злая. … Себастьян начал замечать детали. Они не давали спать. На стенах проступали мелкие рисунки — рты, руки, кукольные глазки. Их не было раньше. Из зеркала временами слышался смех. Детский. Но со скрежетом. А Рэндалл... Он больше не смотрел Себастьяну в глаза. Только на его руки. На шею. На грудь, где пульс — вот здесь. Словно хотел убедиться, что сердце всё ещё бьётся. Словно ждал, когда перестанет. … — Я пытался быть хорошим, — прошептал он однажды ночью, прислонившись к Себастьяну спиной. — Я даже попросил у Лютера разрешения дать тебе подушку получше. Он помолчал. — Он сказал: делай с ним, что хочешь. И знаешь… Он засмеялся, но без радости, без воздуха. — Это ведь… как будто мне подарили куклу. Без инструкции. И теперь я не знаю, как ты работаешь. Что будет, если я нажму… вот тут? Или там? Он провёл пальцем по рёбрам Себастьяна. Себастьян не шелохнулся. Он знал: движение — сигнал. Игра. А если не двигаться — можно остаться живым. … Иногда Рэндалл пел. Шёпотом. Старые песенки, без мелодии, но с тем жутким обаянием, как будто он заклинал детскую комнату на смерть. "Птичка спит под кроватью, Глазки выклевал таракан. Мальчик спит с молотком, Чтобы сон не сбежал." Себастьян начал разговаривать с тишиной. Он не знал, слышит ли его Нион. Или кто-то ещё. Он просто шептал себе в грудь: — Ещё один день. — Я не часть его. — Я — человек. Ночь. Снова. Дом шептал. Он всегда шептал — трещинами, полами, люстрой. Себастьян лежал на кровати лицом к стене, глядя в пустоту. Считал моргания. Один. Два. Три. Он боялся поворачиваться. Потому что знал: Рэндалл смотрит. Он сидел рядом. Совсем близко. Так близко, что колени касались. И молчал. — Почему ты всё время отворачиваешься? — голос был тихий, как у котёнка, но в нём дрожало… что-то иное. Не каприз — интерес. Голодный. Исследовательский. Незнающий, но жаждущий. Себастьян не ответил. Тогда Рэндалл придвинулся. — Я читал книжку. Там написано, что если куклу долго гладить, она начинает мурлыкать. Он провёл пальцами по шее Себастьяна. Медленно. Будто по фарфору. — А ты не мурлычешь. — Перестань, — прохрипел Себастьян. — Почему? Разве тебе не нравится, когда я… ласкаю тебя? — Рэндалл будто пробовал слово на вкус. В его голосе не было пошлости. Но и нежности — тоже. Только непонимание. И странная, дрожащая жажда — потрогать, пощупать, распотрошить до сути. — Ты же мой. Моя кукла. Я могу гладить тебя где угодно, правда? Где угодно. Он провёл пальцами ниже — мимо груди, по боку. Лёгкое прикосновение, но от него Себастьян всего свело. Он вскочил. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! Рэндалл отшатнулся, как от пощёчины. Глаза округлились. — Я… я просто хотел, чтобы тебе было хорошо. Я думал, ты замёрз. Или… грустишь. Он нервно теребил край рубашки Себастьяна. — В книжке написано, что если долго прижиматься к человеку, он становится твой. По-настоящему. — Я не твой! — голос Себастьяна сорвался. — Я человек! А не… не плюшевая кукла для твоих… игр! Тишина. Гробовая. В ней — только дыхание. — Но ты же жил, когда я тебя купил. — Меня купил Лютер, — прошипел Себастьян. — Ты даже не знал, что я не игрушка, пока я не начал плакать. Рэндалл смотрел на него так, будто перед ним раскололась вселенная. — Значит… значит, ты всё это время притворялся? Чтобы быть ближе? Чтобы обмануть меня? — Я пытался выжить, Рэндалл! Молчание. И только потом — улыбка. Холодная. Искривлённая. — Ты врёшь. Ты просто боишься, что я стану взрослым. Он прижался к Себастьяну сбоку, будто извиняясь — но пальцы опять скользнули по поясу, легко, будто случайно. — Мы можем играть в «семью». Можешь быть женой, если хочешь. Я не скажу Лютеру. Он не поймёт. Себастьян отпрянул. Упал на пол, дыша быстро, поверхностно. — Ты больной, Рэндалл. Ты не понимаешь, что делаешь. Рэндалл остался сидеть на кровати, обняв колени. — А ты… больше не хочешь быть моим? — Я никогда не был твоим. … Ночью Себастьян снова проснулся — оттого, что кто-то гладил его волосы. Шёпотом. — Но если ты уйдёшь, я же умру. … Рэндалл всё чаще смотрел на себя в зеркало. Задерживал взгляд. Долго. Прямо. Как будто искал что-то, чего не видел раньше. Он хмурил брови. Шептал себе под нос. — Глупый. Маленький. Не как Лютер. Он сжал кулаки. Потом отпустил, пошарил по шее. — Но я... я ведь расту, да? Смотри, у меня уже волосы, почти как у взрослых. Он дотронулся до губ. — И голос у меня… не такой уж и детский. Правда? Он повернулся к Себастьяну. Тот сидел на полу, руки сцеплены в замок, глаза — в пол. Он больше не делал резких движений. Он ждал. Чего? Скорее — когда всё закончится. — Эй, — Рэндалл присел рядом. — Посмотри на меня. Ну же. Он ждал, как будто просил одобрения. Себастьян нехотя поднял взгляд. И Рэндалл... расцвёл. Глаза блеснули. Он вытянул спину, расправил плечи, заговорил ниже, словно репетировал. — Видишь? Я уже почти мужчина. Он склонился ближе, до дрожи близко. — Если бы я был взрослым, ты бы слушался меня, да? Ты бы не смотрел на меня, как на клоуна. Ты бы… боялся? Или... Он прикусил губу. — Хотел? Себастьян отшатнулся, но Рэндалл мягко схватил его за запястье. — Подожди. Не убегай. Я же стараюсь. Он провёл пальцем по ключице Себастьяна. — Вот тут дрожишь. Это потому что я тебя возбуждаю? — Это потому что я тебя боюсь, — прошептал Себастьян. — Да? — Рэндалл замер. — А если бы я был другим? — Ты — не взрослый. Ты просто ребёнок, который не понимает, что делает. И это сломало что-то в нём. … После этого Рэндалл стал играть во взрослость. Он надевал рубашки Лютера. Пытался говорить сложными словами. Курил бумагу, засовывал нос в бутылки с духами. — Видишь? — говорил он. — Теперь я мужик. А мужикам можно всё. Даже целовать. Даже прикасаться. Он прижимался к Себастьяну в ночи. Медленно, вдумчиво. — Говорят, у взрослых есть страсть. Вот я и ищу её. В тебе. Его рука легла на бедро. — Я чувствую, как ты дышишь. Знаешь, когда ты так дышишь — мне хочется… Он не договорил. Но глаза его жгли. Себастьян закрыл их — как будто это спасёт. … Однажды Рэндалл зашёл в комнату, неся на подносе странный торт. Сверху — две фигурки. Одна — с копной рыжих волос и крошечными ножками. Вторая — в белом клоунском воротнике. — Это ты и я. Он поставил поднос. — Сегодня годовщина. Я увидел тебя год назад. И с тех пор ты — мой. Он приблизился. Глаза его горели, пальцы дрожали. — Я хочу, чтобы ты меня любил, как любят по-настоящему. Он прошептал: — Чтобы знал, что я могу быть не только глупым. Я могу быть… настоящим. Мужчиной. Он обнял Себастьяна за талию. Ласково. Уверенно. — Скажи, что ты мой. Скажи. Себастьян молчал. И тогда Рэндалл зарычал, почти как зверёныш, и прошептал ему в ухо: — Тогда я заставлю. Он больше не играл. Рэндалл стал тише. Хуже. Он не бегал по дому, не пугал гостей, не смеялся, сжимая в руках дохлую ворону. Он сидел. Часами. Смотрел на Себастьяна так, будто что-то изучал. Искажал свои чувства, запутывался. Как ребёнок, нашедший нож: не знает, что им делать, но уже хочет вскрыть кого-то, чтобы проверить, что внутри. — Ты не спишь, да? — голос хриплый, ночной. Себастьян не двигался. Лежал на боку, лицом к стене. — Я тоже не могу. У взрослых ведь тоже бывает бессонница, — он хихикнул. — Особенно когда хочется. Себастьян сжал простыню. Он знал, что будет дальше. Каждая ночь теперь пахла страхом. Кровать скрипнула. Тело Рэндалла прижалось к спине — горячее, липкое. Пальцы вцепились в талию, как будто он пытался удержать собственное взросление. — Не двигайся. Руки скользнули ниже, под рубашку. — Я видел, как Ниен делает это с женщинами. Они всегда потом смеются. Он шептал, тяжело дыша. — Если я буду как он… ты ведь полюбишь меня? Себастьян вывернулся — рывком, в панике. Рэндалл зашипел, как зверёныш, кинулся на него сверху. — Ты не слушаешься! Он вдавил ладонь в лицо Себастьяна. Второй рукой пытался стянуть с него штаны. Глупо, неуклюже — как ребёнок, разрывающий упаковку конфет, не понимая, почему она сопротивляется. Себастьян дёргался, кричал. Глотал воздух. — Рэндалл! Хватит! Ты не понимаешь, что ты делаешь! — Я ХОЧУ БЫТЬ МУЖЧИНОЙ! — закричал тот в ответ. — Ты всё время смотришь на меня, как на ребёнка! Но я не ребёнок! Я тоже могу! Я тоже имею право! Он схватил Себастьяна за горло, вдавил в подушку. — Скажи, что ты мой. Себастьян захрипел. В глазах — слёзы. Лицо посинело. Рэндалл резко отпустил. Отшатнулся. Заплакал. Как мальчик. Как будто сам испугался того, что только что сделал. — Я не хотел… я… ты просто не хочешь меня любить. Он швырнул лампу об стену. Стекло взорвалось. — Я делаю всё, как взрослые! Я всё правильно делаю! Почему это… больно?! Он сжался в углу комнаты. Обнял себя за плечи. — Я просто хотел… чтобы ты был со мной. Всегда. Чтоб не ушёл. — Ты… меня чуть не убил, — прошептал Себастьян, едва дыша. … Наступило утро. Но солнце не пришло. Только плесень на стенах. Тени под глазами. И страх. Пугающий, липкий, тянущийся за каждым шагом. Себастьян больше не спал. А Рэндалл… Рэндалл теперь гладил его волосы и шептал: — Ты всё равно не уйдёшь. Я знаю. Ты же не бросишь… ребёнка? … Ночь. Запах горелого воска, стеклянного пота и запертого воздуха. — Я ВЗРОСЛЫЙ! — крик Рэндалла сотрясает дом, как взрыв детской истерики в теле мужчины. — Я МОГУ! Я МОГУ ЛЮБИТЬ! Я МОГУ ЛОМАТЬ! Стучит что-то — не то кулаком в стену, не то мебель рушится под весом слепой ярости. Себастьян прячется в углу, прижимает руки к груди. Страх стал постоянным жильцом в его теле, как вторая кожа. ГРОХОТ. Дверь резко распахивается. На пороге — Лютер. В халате, с мешками под глазами, как будто годы в этом доме легли на него, как пыль на гроб. — Что ты опять творишь?! — холодно, глухо. Рэндалл, замерев, повернулся. Глаза — налиты красным, рот подрагивает. — Я просто… Я хочу… — он захлёбывается словами. — Он не слушается. Он… он не видит, что я уже не ребёнок! Лютер проходит в комнату, медленно. Взгляд — мимо Себастьяна, прямо в глаза брату. — Ты и есть ребёнок, — как пуля. — И будешь ребёнком, пока продолжаешь срываться как бешеный каждый раз, когда тебя не хвалят. Он наклоняется к нему. — Ты думаешь, если вцепишься в кого-то — он тебя полюбит? — А ты? — сипло бросает Рэндалл. — Ты меня любишь? Молчание. На лице Лютера — усталость. Не та, что приходит от недосыпа, а та, что приходит после десятилетий одиночества в попытке быть старшим братом чудовищу. — Ты просто… глупый, Рэндалл. Слова, как ледяная вода. Рэндалл сжимается. Словно куколка, разрываемая изнутри. — Я не глупый, — шепчет он. — Я... я просто хотел, чтобы меня кто-то... Он не договаривает. Слишком поздно. Лютер уже закрыл дверь. Тяжело, насмерть. .. Себастьян лежит неподвижно. Рэндалл ползёт к нему, тихо, по-пластунски, как раненый щенок. Его дыхание срывается, он всхлипывает. — Он… он всегда так. Всегда говорит, что я… не тот. Что я ребёнок. Он прижимается к Себастьяну. — А ты… ты ведь тоже так думаешь? Себастьян молчит. Он не знает, что сказать. Слова не остановят то, что уже катится вниз, как тележка без тормозов. Рэндалл целует его в шею — нежно, как будто тот ему принадлежит, как будто это акт утешения, а не власти. — Я хороший. Я правда стараюсь. Губы дрожат. Руки снова на талии. — Просто… не смотри на меня, как на глупого. Смотри… как на взрослого. Он целует снова. На этот раз — чуть ниже. Себастьян закрывает глаза. И только одна мысль в голове: "Это всё не кончится хорошо." … Вторая половина ночи. Дом спит. Только в голове Себастьяна всё орёт. Дом, будто затихший зверь. Часы пробили что-то между двумя и тремя — время, когда реальность стирается, и даже стены перестают помнить, кто в них живёт. Себастьян стоял на цыпочках в тени лестницы, держа в руках связку старых полотенец и фонарик, завёрнутый в ткань, чтобы не было видно света. Он не знал, куда идти. Просто — прочь. От стен, где игра и смерть были синонимами. От поцелуев, в которых чувствовалось не желание, а голод. От Рэндалла. Он спустился тихо, как тень. Каждый шаг отдавался в груди, как барабан: «Беги. Беги. Беги.» Осталось пройти коридор до двери. Уже почти... — …Себястян? Он замер. Голос за спиной. Тихий. Низкий, сонный — будто дитя проснулось в темноте и ищет свою игрушку. Но за этим голосом — хруст костей, что вот-вот сломаются. Рэндалл стоял в проёме, в пижаме с рисунком лягушек. Без шапочки, без грима. Только бледное лицо и распухшие глаза. Он держал в руках плюшевую змею — ту самую, которую когда-то «подарил» Себастьяну, заявив, что она будет «третьей в их семье». — А куда ты… идёшь?.. Себастьян не знал, что сказать. Он смотрел в глаза Рэндаллу — и там было что-то… пустое. Как в глазах рыбы, которой давно не хватает воды. — Я… просто хотел… воздух. — Воздух? — Рэндалл моргнул, будто не понял слово. — Тут же… тут хорошо. Ты сам говорил, что с нами не так страшно, как… как снаружи. Он сделал шаг вперёд. — Или ты врал? — Нет, я… — Себастьян сделал шаг назад. — Ты врёшь мне? — голос стал громче, но не яростным — надтреснутым, как у сломавшейся куклы. — Рэндалл, пожалуйста. Мне просто нужно уйти. На немного. Мне надо… подумать. Рэндалл смотрел. Губы дрожали. Он пытался что-то понять — как ребёнок, которому сказали, что его собаку увезли "на ферму". — Я тебя обидел? — Нет, просто… — Себастьян отвёл взгляд. — Просто я устал. — Я… я могу быть тише. Я… могу не трогать тебя. Могу даже не целовать. Не будить ночью. Не трогать твои волосы… Он подошёл ближе, прижав змею к груди, как щит. — Я буду хорошим. Обещаю. Ты только не… не исчезай. Себастьян не выдержал: — Это не забота. Это — ад. — Ты обращаешься со мной как с собакой. Нет — хуже. Ты называешь это любовью, но… ты просто не знаешь, что это. Рэндалл замер. Потом медленно сел на пол. Как будто ноги перестали слушаться. — Я старался… — шепчет он. — Я… хотел, чтобы ты знал, какой я взрослый. Я же даже… поцеловал тебя, как взрослые делают. Я даже... трогал. Я… думал, ты будешь со мной навсегда. Слёзы потекли по его щекам. Он всхлипывает, пряча лицо в мягком плюшевом змеином теле. — Ты мой. Он смотрит на Себастьяна снизу вверх. — Ты не можешь уйти. Это… неправильно. — Это моя жизнь, Рэндалл, — тихо говорит Себастьян. — Она принадлежит мне, а не тебе. … В комнате становится холоднее. Что-то ломается — не вещь, а тишина между ними. Рэндалл поднимается. Медленно. Глаза его сухие, пустые. — Знаешь… я думал, ты мой сон. Самый тёплый. Он улыбается — фальшиво, без единой эмоции. — Но ты — как мой первый питомец. Ушёл. Он отходит назад. К стене. Гладит змею. — И я… останусь один. Снова. Навсегда. — Рэндалл, — пробует Себастьян. — Нет, — тот тихо перебивает. — Ты уже ушёл.. Себастьян остаётся в дверях. Сердце стучит. Лёгкие горят. Он мог бы выйти. Мог бы убежать. Но почему-то… ноги не двигаются. Что-то в голосе Рэндалла... Что-то сломанное. Безысходное. Как у котёнка, которого заперли в коробке и выбросили в реку. …Он не смог уйти  Себастьян проснулся от странного запаха. То ли плесень, то ли кровь, то ли краска — резкий, тошнотворный. В комнате было темно, но рядом кто-то сидел. Тихо хихикал. — Доброе утро, — сказал голос. — Сюрприииз… Свет вспыхнул. Лампа, привязанная к потолку, мигнула и залила комнату тусклым жёлтым светом. На полу стоял поднос. На нём — тарелка с чем-то чёрным, влажным, похожим на грязь. Рядом — бумажный стакан с жижей, в которой плавала… пуговица. Рэндалл сидел напротив, скрестив ноги. Вся его пижама была испачкана. Он вырезал что-то ножницами из плюшевого медведя. — Я сделал тебе завтрак, — сказал он. — Сам. Он ткнул ложкой в жижу. — Это… это моё фирменное. Я назвал его «Мокрое счастье». Оно тебе понравится, правда. Себастьян молчал. Просто сидел на кровати, не дыша. Сердце — как комок в горле. — Ты ведь любишь, когда я стараюсь, да? — Рэндалл приблизился, в глазах плясал нездоровый блеск. — Я сегодня всё сам. Никого не просил. Потому что я взрослый. Он выпрямился, будто гордясь. — А ещё… — его голос стал тише. — Я кое-что придумал. Он достал из-за спины верёвку. — Чтобы ты не убегал больше. Мы можем играть в "рыбака и улов"! Ты — улов. Я — рыбак. Если ты вырвешься — я тяну обратно! Весело, правда? Он скакнул к кровати и попытался схватить Себастьяна за ногу. — Хватит, Рэндалл! — впервые за долгое время Себастьян закричал. — Это не игра! Это — насилие! Ты… ты сумасшедший! Рэндалл замер. Как будто этот крик был щелчком. Медленно он опустил верёвку. Сел обратно на пол. Смотрел прямо. В упор. — Я не… сумасшедший. Он произнёс это ровно. Холодно. — Я просто… люблю тебя. Он дёрнул плечом. — Но ты… сломался. Он встал. Взял тарелку с «Мокрым счастьем» и… опрокинул её на пол. — Ты плохая игрушка. Он подошёл к Себастьяну. В глазах уже не было ничего. Ни игры, ни света. Только вакуум, всасывающий всё. — Я должен тебя… починить. Он сжал руки на горле Себастьяна. Не сильно — пока. Как ребёнок, который учится, как работает кукольный механизм. — Если я раскручу — может, ты снова станешь хорошим? Себастьян закашлялся, оттолкнул его. Упал на пол. Задыхался. Рэндалл стоял. Смотрел на свои ладони. Потом усмехнулся. — Ой… сорвалась пружинка? Он наклонился. Обнял Себастьяна сзади, за плечи. Нежно, почти по-матерински. — Я починю. Обещаю. Я очень стараюсь быть взрослым, правда. Просто ты… не хочешь мне помогать. Он провёл пальцами по волосам Себастьяна. Тот вздрогнул. — Ты ещё поломаешься. Но потом я тебя склею. Из-за двери донёсся голос Лютера: — Рэндалл. Перестань шуметь. Все спят. Рэндалл дёрнулся. Отпрянул. Как загнанное животное. Он посмотрел на Себастьяна. — Видишь?.. — прошептал. — Даже он думает, что я глупый. Он поднялся, подошёл к двери. Стукнул кулаком в стену. Зло, один раз. — Я не глупый! Потом вернулся. Сел у кровати. Обнял подушку. — Себастьян… пожалуйста. Не заставляй меня быть плохим. Себастьян смотрел в потолок. Не моргая. Он понял: этот мальчик не шутит. Он действительно будет ломать. До конца. — Ты не любишь меня, — прошептал он. — Я понял. Себастьян резко дёрнулся, но Рэндалл схватил его за руку. — Я стараюсь, стараюсь, а ты убегаешь, орёшь, прячешься! — голос его задрожал. — Я ведь… Я ведь взрослый. Я делаю, как взрослый! Он навалился на Себастьяна, уткнувшись лбом в его грудь. — Почему ты не хочешь играть со мной?.. — Слезь! — прохрипел Себастьян. — Ты… ты меня пугаешь, Рэндалл! Рэндалл застыл. Потом медленно поднял голову. — Я пугаю?.. — Нет, нет, нет… Это ты пугаешь! Он резко вскочил, схватил Себастьяна за плечи и рванул его на себя, как куклу. — Ты сломал всё, слышишь?! Ты плохая игрушка, плохая! Он ударил его кулаком в грудь. Один раз. Второй. Себастьян закричал. — ХВАТИТ! Рэндалл замер. А потом — будто в отключке — начал душить его. Не как человек. Как ребёнок, который не понимает, что значит «остановиться». Руки дрожали, пальцы вцепились в горло Себастьяна, и он говорил, говорил, говорил: — Я починю, я починю, ты же мой, только мой, не убегай, не убегай, НЕ УБЕГАЙ!!! Себастьян пытался вырваться. Его глаза расширились. Пальцы царапали постель. Он шептал что-то — уже бессмысленно. А потом… всё затихло. Тело обмякло. Рэндалл ещё держал его несколько секунд. А потом — медленно — отпустил. Себастьян не двигался. Глаза — полураскрыты. Лицо — посерело. Губы — чуть приоткрыты. Никакого звука. Тишина. Рэндалл смотрел. Медленно сел на пол. Поджал ноги. Стал раскачиваться вперёд-назад. Как автоматическая кукла. — Не спи. — Я… я ведь просто играл. — Мы играли. Мы всегда играем… Он хихикнул. Потом всхлипнул. Потом — завыл. Тихо. Детски. Низко. Ужасно. — Себастьян?.. — Вставай… пожалуйста… Он дотронулся до щеки. Та была холодной. Он обнял его, прижав лицо к телу. — Я не хотел… — Я просто хотел, чтобы ты меня полюбил… Он лежал рядом. В тишине. Пустом, гниющем доме. Всё трещало от темноты и чужих голосов в голове. А Себастьян не дышал. … Глухой стук. Сначала один. Потом ещё. Сильнее. Дверь распахнулась с грохотом. — Рэндалл. — Ты опять… — Лютер замолк. Он вошёл на шаг. И сразу остановился. На полу — простыни, смятые, заляпанные чем-то тёмным. На них, как выброшенная тряпичная кукла, — тело Себастьяна. Рядом, свернувшись, Рэндалл. Бледный, как мертвец, в тёмных пятнах, в обнимку с уже остывшим телом, шепчущий что-то, едва слышно. — Я… я… я его не сломал… — Он просто… уснул… — Он любит меня. Он любит, Лютер… правда ведь?.. Лютер подошёл. Его лицо застыло в какой-то искусственной пустоте, словно маска. Он наклонился, коснулся пальцами горла Себастьяна. Тишина. Холод. Он резко выпрямился. — Что ты сделал? Рэндалл дёрнулся, отпрянул, как от удара. Глаза вылезли из орбит. Дыхание сбилось. — Не я! — выкрикнул он. — Не я, не я, не я, НЕ Я!!! — Это… он сам! Он… он упал, он играл, ОН ВСЁ ИСПОРТИЛ! Он стал царапать себе лицо, кривиться, завывать. — Верни его! — Верни, Лютер, ты же сильный! Ты умный! Сделай, как раньше! Сделай, как в играх! — он вцепился в ноги брата, — Пожалуйста, я починю, я исправлюсь, он же мой! МОЙ! Лютер оттолкнул его. С силой. — Ты… ты дитя, — прошипел он. — Больное, глупое дитя, которое не может отличить игру от смерти.. Рэндалл съёжился, задохнулся от слов. Он начал судорожно хватать воздух, как рыба, выброшенная на сушу. — Я… я не хотел… — Я не… — Он пищал, я думал, он смеётся…! Он зажал уши, завыл, катаясь по полу: — НЕ ШУМИ! — кричал он сам себе. — ТЫ СЛОМАЛ! ТЫ СЛОМАЛ! ТЫ СЛОМАЛ ЕГО!!! Он ткнулся лбом в грудь Себастьяна, оставляя на коже следы слёз, слюны, и чего-то безумного, детского, и в то же время безмерно взрослого — тоскующего по любви. — Прости, — прошептал он. — Прости, прости, прости, прости… Он начал раскачиваться, обнимая тело. — Мы же просто играли… — Ты же мой друг… И тут — резко вскрикнул, как будто внутри кто-то порвался. Он зажал голову руками, упал на бок, начал биться, как в припадке. Из горла вырывались хриплые крики, в которых невозможно было различить слова. Паническая атака. Всё в комнате стало расплываться. Стены — растягивались, как резина. Пол — казался мягким, как матрас. Лютер — огромным, чудовищным, как демон из сна. А Себастьян — улыбался, но не глазами, а кожей. Мертвенно. Изнутри. Рэндалл зашёлся в истерике, пытаясь выйти из тела, вырваться из собственной головы. — ПУСТИ МЕНЯ!!! ПУСТИ МЕНЯ!!! НЕ ХОЧУ ЭТО СМОТРЕТЬ!!! И в этой агонии — только Лютер, стоящий над ним с каменным лицом. — Ты это сделал, Рэндалл. — И с этим ты теперь будешь жить.