Нарезки историй.

Цивилис уже давно не навещал эту гору. Казалось, после падения Хеледа их пути с Хвостиком разошлись, но их судьбы всё продолжали переплетаться. Первая встреча была... Не особо радостной. Она плакала и просила прощения за то, что предала их господина. Хотя можно ли это назвать предательством, подумал бы другой на их месте. Дитя просто хотело выжить, и притвориться послушной богиней святой было единственным выходом, уж тем более когда ей дали этот титул, даже не спрашивая её мнение. Но что сама девушка, что Цивилис — и он более чем уверен, Хелед — считали это предательством. Ведь она предпочла встать на сторону их врага, чем гордо принять свою смерть за идеи и преданность господину. — Бессмысленно лить слёзы, замаливая грехи передо мной. Я не вправе выносить тебе наказание. Это единственное, что он тогда сказал ей, и ушёл, не поинтересовавшись даже тем, как она живёт. Вторая встреча произошла через два года. Уже тогда он из рассказов и слухов узнал, что Хвостик теперь зовут Алия. Иронично, однако: та, кто всю жизнь мечтала, как птица, свободно парить в небесах, названа именем, обозначающим небо. И всё же Хвостик — он никак не признавал её нового имени — грустно на него смотрела, даже не возражала, когда её продолжали звать по кличке. Она рассказала, как живёт, о жрицах и жрецах церкви, и о том, как ей тошно от вранья... Тошно быть на праздниках в честь запечатывания их господина. Она рассказала, что одному из их святых рыцарей тоже не по душе процессы ущемления и уничтожения тёмных рас. Разговор не был полон тепла — на это никто из них и не надеялся. Их отношения всегда состояли из лживых улыбок и ненужных слабостей. Тогда они разошлись без слёз и ссор. Далее встречи становились всё чаще, разговоры — всё раскрепощённее. Возможно, всё же они оба нуждались в ком-то, чтоб отвыкнуть от прошлого темпа жизни. — Я думаю, что ещё больше зарываю себя в яму, — как-то раз призналась она. — Я согласилась выйти замуж за Тайлера. Помнишь того рыцаря, что не принимает жестокость церкви. Заломанные руки давали понять, что она нервничает. Она ждала его ответа. Ведь этой свадьбой она ещё сильнее свяжет себя со стороной «света». — Можешь сколько угодно копать эту яму, главное — не засыпь себя землёй. Это было одобрение с предупреждением. В конечном счёте, она не дитя — сама должна понимать весь риск. Он был на её свадьбе. Наблюдал за развитием отношений и за становлением герцогства. Он первый узнал о том, что та носила ребёнка. Следил за рождением второго. А также видел, что с каждым днём она всё больше засыпала себя могильной землёй. *** Он знал, что её смерть была неизбежна с того самого дня, как Хелед пал. Магическая печать, что связывала её с господином, не разорвалась — она вывернулась, как рана, которую зашили грязной нитью. Для Цивилиса это была лишь фантомная боль в груди от потери. Для Хвостик — петля на шее, что с каждым годом затягивалась туже. Она не говорила прямо, но он видел: Как её пальцы непроизвольно чертили на руках печать Хеледа, даже когда она молилась «светлым богам». Как она вздрагивала от шёпота, что слышала только она — голос господина, звавший её в пустоту, где ему суждено было тлеть. Как после родов детей её глаза стали пустыми, будто она уже наполовину провалилась в ту самую бездну… *** — Он... господин... даже запечатанный, всё ещё зовёт меня, — прошептала она однажды, сжимая виски пальцами. — Каждую ночь во сне, каждый раз, когда церковные колокола бьют в его честь. Я слышу, как он шепчет... Говорит, что я предательница, что должна была умереть тогда вместе с ним. Её ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы. — Я пыталась заглушить это молитвами, потом — вином, теперь... детьми. Но голоса только громче. Иногда мне кажется, я вижу его тень в зеркале. - я никак не мог ей помочь. *** — Я боюсь уснуть, — призналась она как-то, и тогда он впервые заметил, что ногти на её руках исцарапаны в кровь. — А вдруг однажды я решу, что они — часть той лжи, от которой надо избавиться? Он не мог забыть, как её пальцы дрожали, когда она гладила волосы спящих детей. В тот день, когда она шагнула в пустоту, на подоконнике остался выцарапанный ножом символ — перечёркнутое крыло. Последняя мольба того, кто так и не смог ни взлететь, ни освободиться от невидимых цепей. *** Для детей — нежная мать, сражённая скоротечной лихорадкой. Для света — герцогиня, чей внезапный уход 'от горячки' позволил всем сохранить приличия. Никто не смел назвать правду: что их святая бежала из этого мира, как вор ночью. Лишь он понимал истину: в своём падении она не искала свободы — она перерезала невидимые нити, связывавшие её с тьмой. Чтобы те самые уста, что пели детям колыбельные, никогда не зашептали им слов проклятия. Возможно, в своём последнем падении она наконец поймала ветер под крылья — или разорвала магические путы, связывавшие её с прошлым. Десять лет он приходил к её надгробию, где вместо эпитафии был высечен его рукой тот же знак что она оставила на подоконнике. Десять лет клал у подножия то ветку чертополоха (она когда-то смеялась, что это её "герб"), то детские рисунки, украдкой взятые у её сына. Сегодня впервые его руки были пусты. Цивилис провел пальцами по гравировке имени — "Алия Уилс". Никогда не называл её так вслух. Для него она навсегда осталась Хвостиком — той самой девчонкой, что, стирая кровь с губ, снова и снова тянула руки к своему господину, будто обожжённая мотыльком свеча. — Ты всё рассчитала верно, — мысли текли медленно, как смола. — Дети живы. Твой рыцарь не сошёл с ума от горя. Даже Королевство… Ветер сорвал с его плеч плащ, обнажив шрамы на спине — старые отметины от сражений. Они болели перед дождём. Перед смертью Алии. Перед тем, как её младший впервые произнёс слово "мама", которого она так и не услышала. — Довольно. Он повернулся к надгробной плите спиной. Впервые за десять лет — спиной, а не лицом. Пустые руки не искали больше веток или цветов. — Прощай, Хвостик. Где-то над головой с криком пронеслась стая диких птиц. Он не поднял глаз, чтобы посмотреть.