Comme une Princesse

𓇢𓆸

Несколько лет назад

— Черт возьми, Леклер, поправь свой гребанный сход и перестань заниматься посторонними вещами! — пронзительно крикнула женщина лет сорока с идеальной укладкой и в безупречно сидящем дорогом лыжном костюме, резким жестом указывая на трассу. Ее голос, твердый и властный, резал морозный воздух. Величественные горные пики вдалеке сверкали ослепительной белизной, но брюнет, стоявший на склоне, не обращал на них никакого внимания, с холодным, почти физическим презрением глядя на тренера. Чувствуя, как внутри все сжимается от гнева, он сдержался и заставил себя коротко, почти небрежно кивнуть, чувствуя, как закипает. — Шарль! Шарль! — набросился на него кто-то со спины, сжимая плечо стальной хваткой так, что на мгновение перехватило дыхание. — Господи, Алекс, не делай так, а то ударю лыжей промеж глаз, — рассмеявшись, но с легким раздражением ответил Шарль, оборачиваясь к лучшему другу, который стоял рядом, непринужденно опираясь на сноуборд. Заметив это, брюнет недовольно простонал. — Ах, тебя еще и отпускают раньше? Мне уже до смерти надоело тут кататься. — Не переживай, завтра оттянемся по-настоящему — будет дегустация вина, а потом наконец-то отдых от этого душного заведения, — ободряюще похлопал его по плечу Алекс и, вихрем взметая снежную пыль, скрылся, не слушая восклицания Шарля ему вслед. Шарль плавно проскользил к подъемнику, с надеждой глядя на вершину, — ему так хотелось верить, что это будет его последний спуск сегодня. Уже три недели подряд он вынужден был кататься на лыжах в рамках внеклассных занятий, и всё потому, что того неумолимо желал отец. Нет, Шарль не был против гор, их свободы и величия, но только не тогда, когда его заставляли. На лыжах он и в Куршевель сможет покататься в свое удовольствие. Хотя зимой в этом закрытом мире и правда было мало развлечений, особенно когда куча заданий и экзаменов обрушивалась чуть ли не каждый день. Но всё же в этой вынужденной изоляции был свой плюс: родителей он не видел, а вместе с ними — и их вечно недовольных, кислых лиц, осуждающих каждый его поступок. — Эй, привет, — раздался спокойный, но уверенный голос слева от него. Рядом оказался привлекательный блондин с едва уловимым северным акцентом и удивительными, чуть уставшими голубыми глазами, в глубине которых горел странный, манящий огонёк. Эта искра разожгла мгновенное любопытство внутри Шарля, и он позволил новому знакомому помочь ему устроиться в кресле подъемника. — Я давно за тобой наблюдаю. Катаешься… очень хорошо, — сказал незнакомец, и его взгляд скользнул по фигуре Шарля с оценкой профессионала. Его улыбка была такой по-юношески яркой и ослепительно широкой, с обаятельными ямочками на щеках, что Шарль не заметил, как сам ответил ему такой же непринужденной улыбкой. — Всего лишь очень хорошо? Мне казалось, я лучший на лыжах во всей этой школе, — самоуверенно, с вызовом парировал Шарль, чем явно раззадорил своего визави. — Я Бьерн Якобсен, перевелся в этом семестре из Beau Soleil, — он протянул широкую ладонь в элегантной черной перчатке, и Шарль пожал её, задержав внимание на его пронзительных голубых глазах, что изучали его с таким интересом, словно карту, которую потерявшийся в тайге путник рассматривает при свете костра. — Шарль Марк Эрве Персиваль Леклер, — выпалил скороговоркой, но вполне четко брюнет, на что Бьерн рассмеялся, запрокинув голову назад. Его смех был громким и заразительным. — Ох, а я и не думал, что обязательно так подробно, — он отвернулся, и его взгляд устремился к другим парням и девушкам, весело скатывавшимся по залитому солнцем склону. Судя по тому, что все они дружной гурьбой направлялись к корпусам, это и вправду был последний спуск дня. Шарль ничего не ответил и тоже отвернулся, сверкнув на солнце своими зелеными, как малахит, глазами. Пару секунд они ехали в комфортной тишине, и наконец её прервал Бьерн, снова склонившись к Леклеру так близко, что тот почувствовал легкий аромат его парфюма — что-то холодное, древесное. — Ты из Франции? У тебя очень приятный акцент, но на парижский он не очень похож, — спросил он своим бархатистым, приятным голосом и, ловко спрыгнув с подъемника, тут же подал руку, чтобы помочь и Шарлю. — Из Монако, — поправил его спокойно Леклер, скептически приподняв одну бровь, но вновь не удержавшись от улыбки. — Монако… Ну конечно, — казалось, этот Бьерн мурлычет, а не говорит. Его голос был низким, приятным и таким неповторимым; Шарлю показалось, что он слушает запись голоса какого-нибудь голливудского актёра пятидесятых из старого триллера. — Такие утонченные и прекрасные лица могут встретиться только на французской Ривьере. Вся напускная холодность Шарля мгновенно растаяла, и он удивлённо хмыкнул, слыша такой прямой и нескладный, но оттого еще более забавный подкат. — Что у тебя дальше по расписанию? — переспросил Бьерн, всё ещё не отпуская его руку, его взгляд стал пристальным, изучающим. — Завтра у меня экзамен по бизнесу, — с искренней досадой в голосе ответил Шарль, с тоской глядя в сторону учебных корпусов. — Отлично! — оживленно ответил он, легко скользнув рядом на лыжах. — Я, как будущая глава Фонда Карлсберга, сделаю всё возможное и невозможное для тебя и твоего экзамена. Снизу, от подножия склона, их, кажется, снова окликнул тренер. Блондин мимолётно, с легким раздражением обернулся и вновь одарил Шарля своей ослепительной, фотогеничной улыбкой. — А после экзамена ты и я поедем в город, в одно очень хорошее место, — он ловко приготовился к спуску, поправив перчатки, и напоследок, обернувшись, произнёс уже смущённому, но всё еще не теряющему уверенности Шарлю: — Перед ужином я зайду к тебе. — Ты знаешь хоть, в какой я комнате? — с недоверчивым смешком спросил Леклер. — Не существует вещи, которую нельзя узнать в этом гадюшнике, — бросил он через плечо и упорхнул вниз с такой стремительной скоростью, что Леклеру оставалось лишь зачарованно следить за его отточенными манёврами и безупречной техникой, выдержанной в лучших традициях скандинавских лыжников. Брюнету не могло не польстить такая самоуверенность нового знакомого в этом месте, где, казалось, все всё про всех знали, но редко кто решался быть настолько прямым.

𓇢𓆸

Следующие месяцы пролетели как один волшебный миг, наполненный событиями, которые принёс в его изрядно наскучившую, размеренную жизнь Бьерн Якобсен. Очередной наследник огромной империи, чересчур самоуверенный, с манией величия и совершенно не волнующийся о своём будущем. Как, впрочем, и каждый второй в этой школе. Бьерн, с его страстью к эспрессо-мартини и старому ретро-Феррари, который он с упоением реставрировал. Он всегда пахнул сложной смесью кориандра и мирры, его знания о каждом значимом историческом событии были энциклопедическими, а читал он так много классики, что порой казалось, будто ты общаешься не с современным парнем, а с ходячей библиотекой. Он безупречно играл в поло, катался на лыжах и сноуборде лучше любого чемпиона в этой школе, был способен заключить многомиллионную сделку уже сейчас и виртуозно управлял своей природной, почти гипнотической харизмой. Он был одним из тех людей, в которых ты влюбляешься с первого свидания. Да что там — с первой же его ослепительной улыбки. Настал рождественский вечер. Зал был погружен в атмосферу праздника: девушки в дизайнерских, усыпанных стразами платьях, с идеально прямыми спинами, оживленно обсуждали планы на каникулы. Парни громко играли в бильярд, не жалея свои дорогие пиджаки и лаковые туфли, с азартом гоняясь за бутылкой редкого виски, которую когда-то в начале семестра с триумфом протащил в общежитие Леклер. Знакомая твердая рука вдруг легла на его плечо, притягивая и прижимая к себе с неоспоримой силой, словно дорогой трофей. — Выпьем же за окончание этой каторги и начало долгожданного сезона денег, безумных вечеринок и дорогой выпивки! — провозгласил Бьерн, опрокидывая остатки виски, и, шутливо пожав руку одному из своих приятелей, уверенно отвел Шарля в более тихий угол зала. Тот лишь благодушно отпил из своего бокала, с наслаждением погружаясь в атмосферу вечера. — Чарли, я бы хотел вручить тебе кое-что. Мой подарок. — О, как любезно с вашей стороны, мистер Фондофик, — с игривой ухмылкой парировал Леклер, глядя на блондина снизу вверх. — И что же столь ценное вы мне приготовили? Бьерн заговорщически сверкнул белоснежными зубами и, звеняще поставив свой стакан на поднос проходящего мимо официанта, с театральным видом достал из внутреннего кармана своего пиджака две узких полоски — билеты в роскошных конвертах. — Ты и я летим в St. Moritz. На все праздники, до самого весеннего семестра, — его улыбка стала еще шире, и Леклер мог лишь молча таять под обаянием этого блеска. — А там… там уже будет ждать подарок куда более значительный. Его пальцы нежно скользнули к скуле Шарля, поглаживая кожу так бережно, что в зелёных глазах монегаска отразилась та самая, рождественская нежность, предназначенная, казалось, в этот миг всему миру. Бьерн мягко коснулся его губ своими и сжал в своих сильных, уверенных объятиях, ему было совершенно всё равно, что на них сейчас смотрят десятки глаз. Бьерн прекрасно знал, какой репутацией и магическим обаянием обладал Шарль и какую выгоду и статус получил он сам, храня этот монегасский бриллиант рядом с собой. Ведь настоящие победители всегда знают: чтобы выиграть партию, нужно предугадать каждый ход наперёд.

𓇢𓆸

— Лори! — едва не сбив с ног, кинулся в объятия брата Шарль, почувствовав, как тот счастливо рассмеялся и крепко обнял его в ответ. — Родители всё ещё по делам в Лондоне? — Да, так что приехал только я, да Арчи, но тот ещё разбирается с какой-то поломкой в машине, подойдёт чуть позже. — Порыв ветра внезапно налетел и беспечно разметал тёмные кудри зеленоглазого, а Лоренцо, усмехнувшись, лишь усугубил ситуацию, ласково потрепав его по голове. — Ну что, рассказывай, какого это? Ещё два года — и наконец-то выпустишься из этого «прекрасного» учебного заведения, — положил на плечо младшего брата руку Лоренцо, и они медленно пошли по нарядной, заполненной другими семьями площадке к богато украшенному главному корпусу закрытой школы. — Всё отлично, просто замечательно, а ещё… Я бы хотел тебя кое с кем познакомить, — с детским нетерпением проговорил Шарль, и как раз в этот момент из тяжелых дубовых дверей вышел высокий, статный блондин, чья уверенная осанка сразу же привлекла внимание старшего Леклера. — Бьерн! Иди сюда! Услышав зов Шарля, тот обернулся и улыбнулся широкой, но какой-то хищной, отрепетированной улыбкой, которая никак не коснулась его холодных голубых глаз. Лоренцо, заметив это, слегка, почти неуловимо хмыкнул и выпустил младшего брата, который уже спешил навстречу загадочному парню. Хотя загадочным Бьерн и не был — Лоренцо исправно следил за соцсетями Шарля и уже не раз видел его в интимных кадрах под руку с этим самым Бьерном. — Ну здравствуй, детка, как ты, — притянув Шарля к себе за талию, Бьерн, гордо расправив плечи, подошел к старшему Леклеру, который молча и спокойно наблюдал за ними, слегка прищурившись. — Я Бьерн Якобсен Сеннельс, — он протянул руку для рукопожатия, и Лоренцо ответил ему крепким, цепким пожатием, оценивая его сквозь прищур. — Я партнёр вашего… — Лоренцо Толотта-Леклер, — кивнул он без тени улыбки, не отрывая внимательного, изучающего взгляда от блондина. — Моего брата, — договорил он четко, и лицо Якобсена вновь озарила та самая, дежурная и пустая улыбка. Что-то в этом парне было откровенно зловещим и однозначно неприятным, но Лоренцо пока не мог понять, что именно. Пока он раздумывал, к ним подошел недостающий член их небольшого собрания. — Ох, господи… Бывают же на свете такие кретины! — с искренним чувством выдохнул Артур, обращаясь скорее к самому себе, и, заметив незнакомца рядом со старшим братом, мгновенно нахмурился и подал руку, всё ещё пытаясь отдышаться после бега. — Артур Леклер. — Бьерн Якобсен, — снова, уже во второй раз за утро, представился блондин, и в его голосе прозвучала легкая усталость и недовольство. — Парень Чарли, да, вроде как, — кивнул Артур и, не скрывая отсутствия интереса, тут же перевел взгляд на другие семьи, прибывающие на территорию школы. — Очень приятно, — несколько удивлённо, даже озадаченно, заключил Бьерн и, на прощание сжав руку Шарля, отпустил её, даже не взглянув на него. — Мне нужно идти, если что — отпишусь. И Шарлю оставалось лишь с недоумением и легкой обидой наблюдать за удаляющейся спиной парня, пока его внимание не привлек Артур, мгновенно переставший играть свою обычную роль «беззаботного дурачка». — Выглядит как полный кретин, — без обиняков заявил он и лишь на секунду скользнул взглядом по удаляющейся фигуре. — Кто, интересно, сбегает, когда тебя только-только познакомили с семьёй твоей же пассии? — Он не сбежал, просто… у него срочные дела… ещё же не вечер, мы всё успеем, — простодушно, с легкой обидой в голосе ответил Шарль, совершенно не видя в этом поступке ничего предосудительного. В его глазах Бьерн был настоящим, безупречным джентльменом, и он слепо верил в это.

𓇢𓆸

Вечер в итоге удалось провести в более приличной и спокойной обстановке — в компании семей, собравшихся в честь начала зимних каникул. Вокруг вновь кипели разговоры о деньгах, оценках, университетских перспективах, и всё это казалось Шарлю таким второстепенным, таким надуманным и глупым. Все эти наигранные улыбки, эти светские маски… А ждал он лишь одного человека. Бьерн, куда, чёрт возьми, он подевался? — Привет, Алекс, — без особых эмоций поприветствовал подошедшего друга Шарль. Тот сверкал своей беззаботной улыбкой и лишь поглядывал на девушек в другом конце зала. Пару недель назад он открыл для себя одну симпатичную азиатку по обмену и с тех пор не сводил с неё глаз. Казалось, она приехала всего на пару семестров, и Альбон был уверен, что сумеет завладеть её сердцем раньше, чем та успеет выпорхнуть из этой золотой клетки. — Выглядишь кислым, неужели потерял своего любимого? — Боже, только посмей надо мной смеяться, — покачал головой Шарль и покинул общество друга, направившись к длинным столам с напитками и изысканными закусками — всей этой чепухой, такой необходимой и важной для поддержания флёра богатых вечеров. — Ты что-то совсем на себя не похож с тех пор, как начал встречаться с ним, — следом за ним пошёл Алекс, не желая отставать. — Вы же и так следующие недели три будете вместе, успеете насладиться обществом друг друга. Он даже фейерверк в честь тебя запустил на последней вечеринке. Точно Джей Гэтсби. — В этом я не сомневаюсь, — неопределённо покачал головой Шарль, как вдруг с другой стороны возник тот, о ком он беспокоился весь вечер. Морщинка между бровей Леклера мгновенно разгладилась, а глаза засияли. — Бьерн, где ты был? — Дела, сам понимаешь. Сотни людей в этой школе жаждут моего внимания, а потому нам стоит пойти и попрощаться, и познакомиться кое с кем, — блондин уверенно взял его под руку и повёл за собой в сторону сборища своих друзей. Они, как обычно, предпочитали удалённые уголки, подальше от всеобщего убранства и родственников. Алекс так и остался стоять на месте с поджатой губой и странным, холодным чувством тревоги внутри. — Ты говорил с моими? — спросил Шарль, пытаясь поймать взгляд Бьерна, но тот даже не поворачивался к нему. — Конечно, поговорил и рассказал о наших планах на каникулы. С нами полетят ещё пара моих друзей и кое-кто ещё, но это мелочи, — мельком бросил Бьерн, и не успел Шарль что-либо возразить, как они оказались рядом с группой нарочито небрежных, но безупречно одетых парней и парой девушек. — А вот и мы, ребята, — широкая ладонь Бьерна уверенно сжала талию Леклера, притягивая его ближе. Он что-то сказал своим друзьям по-датски, и те рассмеялись коротким, согласным смехом. Шарль не понял шутки, но почувствовал, как его щёки слегка покраснели. Дальше последовал разговор, в котором Шарль постепенно, не сразу и не прямо, начал понимать, что быть «звездой» школы, прикованной к боку Бьерна, — не совсем то, чего он хотел. Он ловил на себе оценивающие взгляды его новых «друзей» — взгляды, скользившие по его одежде, его запястьям, его лицу, будто определяя его стоимость. Слышал двусмысленные комментарии, которые Бьерн парировал с лёгкостью и язвительной ухмылкой, но которые оставляли в душе Шарля тонкие, как бумажные порезы, царапины. — Ну что, Якобсен, нашел наконец ту самую, идеальную безделушку для своей коллекции? — лениво поинтересовался один из парней, высокий брюнет с насмешливым прищуром, его взгляд скользнул по Шарлю, будто по вещи на витрине. Бьерн лишь рассмеялся, легкомысленно похлопывая Шарля по пояснице. — Коллекция пополняется только самыми редкими экземплярами, Оливер. Ценность которых со временем только растет. Шарль заставил себя улыбнуться, почувствовав, как стынет улыбка на его губах. Он старался поддерживать беседу, вставлял парочку остроумных фраз, но его слова, казалось, тонули в общем гуле, не долетая до слуха собеседников, которые были заняты лишь взаимным подначиванием и самоутверждением. Его рука, лежавшая на рукаве Бьерна, незаметно разжалась. Внутри росло смутное, но настойчивое чувство тревоги, будто он стал частью чужого, хорошо отрежиссированного спектакля, хотя раньше был его примадонной. Он смотрел на Бьерна — на его уверенную улыбку, на его властные жесты, на то, как он легко жонглировал вниманием всей этой группы, — и вдруг с болезненной ясностью осознал, что он здесь всего лишь аксессуар. Яркий, дорогой, подчеркивающий статус своего владельца, но не более того. Что-то было не так. Что-то было не так в самой основе. Эта мысль звонила в его сознании, как назойливый колокольчик, который он до сих пор старательно заглушал ослепительным блеском их романа. Но сейчас, в этом шумном углу, блеск стал казаться дешевой мишурой. И самое главное — ему всё меньше и меньше нравилась та роль, которую он играл. Роль трофея. Роль «звезды», свет которой лишь отражал чужое величие. Он ловил взгляд Алекса через зал — одинокий, полный немого вопроса, — и впервые за весь вечер почувствовал не раздражение, а почти физическую тоску по чему-то простому и настоящему. По чему-то, что принадлежало бы только ему, а не была частью чьего-то продуманного сценария.

𓇢𓆸

И карета постепенно превращалась в тыкву. Совсем незаметно, так, что Шарль сам этого не замечал или не хотел замечать. В St. Moritz всё было окутано хрустальной дымкой зимней сказки. Их шале, роскошное и уединённое, тонуло в пушистом, искрящемся под луной снегу, словно сошедшее с рождественской открытки. Первые дни были сотканы из звонкого смеха, ледяного шампанского, потягиваемого прямо в мраморной ванне с панорамным видом на заснеженные пики, и прикосновений, от которых кружилась голова и перехватывало дыхание. Им занимались любовью на шелковистой простыне, небрежно разбросанной перед потрескивающим камином, и Шарль полностью тонул в этих моментах, в пьянящем ощущении, что он — единственный и долгожданный центр чьего-то безраздельного внимания. Ему это нравилось. Искренне нравилось. Нравилась та животная сила, с которой Бьерн его удерживал, не оставляя шанса для сопротивления. Нравилась властность его натренированных рук, его опытных губ, диктующих свой ритм. Всё это чувствовалось как подлинная страсть, как обоюдная, пожирающая одержимость, и Шарль, как утопающий, цеплялся за это ощущение, видя в нём спасительную соломинку в море его собственных сомнений и внутренних метаний. Но всё переменилось. Перемена не пришла с громом и бурей. Она подкралась тихо, как холодок, просочившийся сквозь идеальную оболочку их рая. Они снова лежали в огромной кровати, залитые алым, уже угасающим светом догорающего камина. Длинные, искажённые тени плясали на стенах из тёмной швейцарской сосны, извиваясь и сливаясь в причудливые, почти демонические очертания. Воздух в спальне стал густым и тяжёлым, насыщенным сладковатым, удушающим ароматом дорогого парфюма Бьерна, в который теперь въелся терпкий, почти металлический запах кожи и секса. Ещё мгновение назад Шарль отвечал на его поцелуи, его тело, привыкшее к этому ритуалу, автоматически плавилось под давлением знакомых ладоней. Но вдруг — будто невидимый тумблер щёлкнул в самой глубине его сознания, разрывая магическую пелену. Острые иголки пробежали по коже. Дыхание, ранее ровное и страстное, застряло в горле. Прикосновения, которые минуту назад вызывали блаженную дрожь, теперь ощущались чужими, почти болезненными. Шарль попытался вернуться в прежнее состояние, мысленно крича самому себе: «Это Бьерн, тот, кого ты любишь, расслабься, всё как всегда». Но его тело, всегда бывшее союзником в этих играх, вдруг стало предателем. Каждый нерв, каждая клетка внезапно взбунтовалась, отвергая происходящее с животным, необъяснимым ужасом. Сквозь огонь страсти пробился леденящий холод осознания: что-то сломалось. Незримая нить, связывавшая их, порвалась, и теперь он лежал рядом с тем, кто внезапно стал… почти что чужим. Его накрыло волной внезапной, физиологической тошноты. Комната поплыла перед глазами, закружилась голова, и всё его тело, ещё секунду назад податливое и отзывчивое, вдруг одеревенело, напряглось каждый мускул. Сквозь огонь в крови пробился ледяной холод отчуждения, острого и животного. Это было не желание, не страсть, а истинный протест плоти. — Бьерн, подожди… — его собственный голос прозвучал чужим, слабым и прерывистым, словно перехваченным спазмом. Он попытался слегка отстраниться. — Я… я не хочу. Просто… мне нехорошо. Бьерн лишь глубже вдохнул запах его кожи у сгиба шеи, как будто не услышав или проигнорировав слова. Его губы, горячие и влажные, скользнули по чувствительной коже, и Шарль почувствовал, как по спине пробежала судорога отвращения. — Не капризничай, Чарли, — он прошептал прямо в ухо, и в его шёпоте не осталось ни капли прежней игривой нежности, только низкая, стальная нота, не терпящая возражений. Его руки, сильные и настойчивые, не остановились, а лишь усилили хватку, прижимая Шарля к матрасу, их движение стало требовательным, почти грубым. — Ты же этого хочешь. Ты всегда этого хочешь. Отчаяние, острое и липкое, подкатило к самому горлу, сжимая его. Шарль попытался снова отстраниться, слабо упереться ладонями в его грудь, но его собственное тело, месяцами приученное к этому человеку, к его прикосновениям, к его воле, отказалось подчиняться. Мысли путались, оправдывая, унижая его самого: «Он прав, ведь раньше мне это нравилось, это я что-то не так делаю, я просто переутомился, испорчу всё, если сейчас остановлюсь». А где-то глубоко внутри, под толстым слоем страха, стыда и замешательства, кричал крошечный, заглушаемый голос его истинного «я»: «Нет». И тогда случилось самое страшное и унизительное. Инстинкт самосохранения, привычка подчиняться, страх конфронтации — всё это слилось в одно, вынудив его сдаться. Вместо того чтобы оттолкнуть, закричать, ударить, Шарль замер, а потом начал подыгрывать. Он заставил расслабиться одеревеневшие мышцы, сделал глубокий, дрожащий вдох, приглушая подкатывающую тошноту, и издал тихий, похожий на стон звук — тот самый, что всегда сводил Бьерна с ума и который он, должно быть, принял сейчас за одобрение и страсть. Он сам обвил его руками, притянул ближе, вжавшись лицом в его плечо, чтобы скрыть отсутствие выражения в глазах, и начал двигаться в новом, вымученном и механическом ритме, отчаянно имитируя страсть, которой больше не было. Он зажмурился, чтобы не видеть торжествующее, самодовольное удовлетворение на красивом лице Бьерна, и сосредоточил всё своё внимание на потрескивании последних поленьев в камине, на узоре теней на потолке — на чём угодно, только бы не на том, что происходило с его телом, которое больше не чувствовалось своим. Когда всё закончилось, Бьерн, тяжело дыша, довольный и сонный, с нежностью, которая сейчас казалась Шарлю самой страшной ложью, коснулся губами его влажного лба. — Видишь, как было хорошо? — прошептал он, его голос был густым от удовлетворения. Шарль кивнул, уткнувшись лицом в подушку, делая вид, что его сразу же накрывает сон. Он не ответил. Он не мог. Внутри него всё замерло и превратилось в лёд, а по щеке, скрытой в темноте, медленно скатилась единственная горячая слеза — тихий свидетель предательства, которое он только что совершил по отношению к самому себе.

𓇢𓆸

— Эй, малыш, я же не хотел, так случайно вышло, сам понимаешь, — доносился голос из-за двери, но звук его был приглушенным из-за шума воды. Брюнет стоял перед зеркалом и умывал лицо. Из носа текла кровь, а щека пылала от боли. Водяной поток смешался со слезами, но они были бесшумными — просто текли из глаз тонкими дорожками и падали в это кровавое месиво, затягивая дорогое убранство ванной его комнаты. — Шарль, открой мне дверь, — в дверь снова ударили, на этот раз резче. — Дай мне умыться, чёрт возьми! — крикнул Леклер, прижимая к лицу белое полотенце, на котором мгновенно проступило алое пятно. Как только он направился к двери и повернул замок, в комнату влетел высокий блондин. Его глаза были прищурены и полны такой враждебности, что Шарль инстинктивно отпрянул к стене. — Шарль, детка… — говорил блондин с датским акцентом, тут же хватая Шарля за лицо, на что другой зажмурился от боли и хлюпнул носом. — Боже, ты что, плачешь? — А что я, по-твоему, должен делать! Ты меня ударил! — повысил голос брюнет, но пальцы, сжимавшие его лицо, стиснулись сильнее, и он умолк. — Заткнись, весь корпус уже, сука, в курсе того, что тут творится, а я не хочу, чтобы мистер Уайтхаус решил зайти сюда и проверить из-за какого-то маленького недоноска и его длинного языка, — сквозь стиснутые зубы твердил он. — Бьерн, пожалуйста, перестань, — прошептал Шарль, но чужая хватка не ослабла. — Я тебя не бил, и чтобы завтра утром лицо у тебя было идеальным, понял? — нарочито мягко говорил блондин. — Хорошо… — сразу же ответил Шарль, чувствуя, как внутренности сжимаются вновь от эмоций, что не способны выйти наружу. — И никто об этом не узнает? Ты и так портишь репутацию тем, что шатаешься с каждым вторым. Ведешь себя как проститутка, — голубые глаза его были острыми и, казалось, резали не хуже стекла. — Почему-то до этого тебя это не смущало, раз решил со мной встречаться… — с внезапной ненавистью прошептал Шарль и тут же пожалел, когда рука легла ему на волосы, схватив их будто теннисный мяч. — Я ухожу. Завтра вечером будет вечер в ресторане. Только посмей напиться или швырнуться чем-то. Он убрал руки с такой силой, что Шарля чуть не отбросило в сторону, и он успел схватиться за край раковины. Дверь хлопнула и оставила за собой раскинутые простыни, окровавленное полотенце и невыплаканные слезы. Брюнет осел на пол, схватившись за себя так сильно, чтобы ни один звук не вырвался из его тела. Нужно собраться. Нужно встать и убрать всё, но сил не было. Почему всё валится из его рук? Он не мог даже ответить нормально Бьерну, потому что в душе всё ещё любил его. Он ведь тоже его любил… Конечно любил… Последняя слеза скатилась и упала на плитку, оставив развод с помесью крови.