Покатаешь?

Он улыбается, чуть прищурившись. Выгоревшие волосы падают на лоб. — Покатаешь? Разве можно такому отказать? — Цепляйся, — говорю я ему, и он хватается за меня своей твердой шершавой рукой. Колеса гремят по мостовой, и мы летим все быстрее и быстрее. Сейчас начнётся спуск под горку, и тогда уже я буду бежать за ним, потому что мне нельзя отпустить его, на своих колёсах он разгонится быстро, но неизвестно, сможет ли притормозить. Мне нельзя его отпустить, потому что у него сейчас, во время нашего бега, такая беззащитная улыбка, и глаза он зажмурил, а там под горкой могут быть грузовики. Каждый раз, когда доска с колёсиками замедляет свой бег, врезаясь в траву, я падаю рядом и даю себе слово никогда больше не повторять этого спуска. И каждый раз, когда он смотрит на меня исподлобья, испытующе, выжидательно, и тихо спрашивает: — Покатаешь? — я просто не могу отказать. Он умеет делать маленькие затейливые фигурки из дерева. А еще аккуратные деревянные ложки с изогнутой ручкой, доски для нарезки, какие-то хитрые механизмы для хозяйства. Он продает это все около рынка, раскладывая прямо на асфальте синий платок и выставляя на него свои богатства. Если выручка хорошая, он едет в сельпо и покупает там бутылку беленькой. А если так себе, то только хлеба. А по выходным, когда рынок закрыт, он подъезжает к нам, мальчишкам, и чуть смущаясь спрашивает: — Покатаешь? И просто невозможно ему отказать, потому что в его потемневших то ли от солнца, то ли от вьевшейся грязи руках рождаются и маленькие деревянные кони со смешной челкой, и худые зайцы с длинными ушами — одно обязательно поднято, а второе висит — и еще однажды он подарил Лёшке змея Горыныча. Трехголового, с короткими смешными лапами и когтями на растопыренных пальцах. А еще у него такая обезоруживающая смущенная улыбка. И взгляд, полный надежды. Но ног нет, а руками на своих колесиках он разогнаться сам не может. Мама говорит, что в молодости он был самым быстрым бегуном области, ему даже диплом выдали, когда он победил на соревнованиях. — А сейчас он просто пьяница, — добавляет бабушка, и я понимаю, что общение с таким человеком не самый лучший выбор. Но все равно, когда он смотрит на меня исподлобья и в зеленовато-рыжих его глазах пляшут солнечные зайцы, и задав свой неизменный вопрос, он просто молчит, я не могу отказать. У него очень шершавая, тяжелая рука, я держу ее крепко и во время нашего сумасшедшего опасного бега чувствую ее тепло и надежность. Почему-то мне очень спокойно с этим Гришей на колесиках. На самом деле не только я катаю его. В смысле, его катают и другие ребята тоже. Но дело не в этом. Когда все так рассказываешь, кажется, что это я помогаю ему. А это не так. Помню, как он однажды утешил меня. День не задался с самого утра. — Это полная чушь, — говорит папа, и глаза его становятся холодными и металлическими, острыми как разбитое стекло, и на меня он смотрит как на чужого, совершенно незнакомого ему мальчика. Лицо кривится какой-то горькой усмешкой. И папа повторяет, сузив глаза, как будто ему и видеть меня противно: — Чушь. Это звучит как приговор. Я смотрю на свой разноцветный плакат. Еще сегодня утром я так гордился своим заданием. Идеей и исполнением. На самом верху твердого ватманского листа я написал большими красными буквами: «Наши герои». В левом углу довольно натуралистично изобразил салют, использовав для этого мокрую тряпку. Макнул в краску, а потом как шандарахнул по бумаге. Это мне самому в голову мысль такая пришла, никто не советовал. На листе осталось яркое неожиданное пятно. Я потом вокруг него еще брызги кисточкой пририсовал, и так несколько раз разными красками. Впечатляюще получилось. Чуть пониже я написал: "Наш дорогой фронтовик Игнатий Евгеньевич Имсаилов". И почти похоже нарисовал настоящего героя. Главное же, что вся грудь в орденах. Они, кстати, лучше всего получились. Очень достоверно, такие блестящие, веселые, новые. А в самом низу я поместил вдохновенный текст: "Наш дорогой ветеран, фронтовик Игнатий Евгеньевич защищал нашу Родину вдали от фронта. Он смог заслужить множество медалей, выявляя злостных дезертиров в тылу нашей Родины". Это я со слов ветерана тоже сам записал. Мне учительница доверила. Ты, говорит, у нас, Степан, человек ответственный и умный. Не сомневаюсь, что ты справишься. И до самого вечера, пока папа домой не пришел, я был абсолютно уверен, что справлюсь. Я ведь так хорошо запомнил слова Игнатия Евгеньевича — коренастого, чуть полноватого мужчины с внимательными и цепкими глазами: — Главное, уметь находить врага. Он может оказаться где угодно. При этих словах у меня прямо мороз по коже пошел. — Партия высоко оценила мой вклад в дело Победы, — продолжал свой рассказ наш ветеран. — И наградила мой подвиг заслуженными и почетными орденами. И он выпятил грудь, подставив под свет красивые блестящие награды. Естественно, именно такой человек и нужен был мне для стенгазеты "Мы ими гордимся, низкий поклон вам, ветераны". Я весь день корпел над этим плакатом. Линии прямые карандашом чертил, текст письменными буквами с завитушками хитрыми писал. Потом обводил это все. Чуть язык себе не прикусил от усердия. И тут приходит папа и говорит: "Чушь". У меня даже губа задрожала обиды, а глаза закрыла пелена горьких от несправедливости слез. — Да почему же чушь-то? — только и смог просипеть я. Услышав отчаянье в моем голосе, в комнату вошла мама. — Дорогой, зачем же горячиться! — примирительно сказала она, беря папу за локоть. — Посмотри лучше, как красиво наш сын умеет письменные буквы писать! Они идеальны! Еще сегодня днем я тоже был в этом уверен. Иде-аль-ны. Совершенны в округлых своих завитушках. А папа говорит: — Ты хоть посмотри, что сделал твой сын? Он хочет гордиться этим поганым доносчиком. А мама замолкает и испуганно шепчет: — Тише ты, Виктор, пожалуйста, тише, услышат. А папа кипятится и кричит: — И плевать. И очень даже хорошо, что услышат. Я не хочу, чтобы мой сын восхищался всякой сволочью. И уходит, хлопая дверью. И я рыдаю, а мама смотрит печально. И я бегу куда глаза глядят, а потом натыкаюсь на Гришу и начинаю ему жаловаться на папу, несправедливость устройства мира, коварные задания и напрасный труд. А он вытирает мои слезы своим грязным платком. Вернее, не вытирает даже, а просто размазывает их по лицу, неумело, удивительно неуклюже. А сам смотрит куда-то вдаль и тихо говорит: — Понимаешь, Степа. На самом деле нечем гордиться на войне. Ничего в ней нет героического. — А ты-то откуда знаешь? — озадаченно спрашиваю я. А Гриша улыбается грустно и говорит: — Я тоже воевал. И тут я вспоминаю, что слышал, как Клавдия Ивановна, ставя в пример Игнатия, все возмущалась, что бывают же приличные люди. И войну прошли и медали имеют и работают, принося пользу обществу, не то что некоторые отщепенцы, которые думают, что если они в танке горели, то им теперь все можно, и пьянствовать, и по дорогам гонять без ограничения скорости. — Так ты на войне без ног остался? — тихо спрашиваю я, а Гриша зажмуривается тихо и почти шепчет: — Ага. И мне ужасно хочется узнать, как это случилось, но я понимаю, что невежливо вот так спрашивать, а может, он и сам расскажет. И точно, он набирает побольше воздуха, открывает глаза, только смотрит не на меня, а в серое дождливое небо, и говорит: — Мы подорвались на мине. Внизу все загорелось. Я в башне сидел, потянулся на руках и выскочил. Хотел поскорее освободить ребятам проход, чтобы они вылезли тоже. Но они не смогли. Не успели. Никто. Не успели, понимаешь? Огонь дошел до бензобака, и все взорвалось. Меня только опалило огнем. А от них ничего не осталось. Вот и все. Нас было четверо. Валера — мой погодка, Витя на год старше был. И Серега, Серый. Совсем мальчишка. На два года младше меня. Он себе документы подделал, чтобы на фронт пойти. Потом помолчал и очень сердито добавил: — Знаешь, совершенно нечем гордиться на войне. Я стою рядом, держу его за руку с тем самым платком, которым он мне слезы размазывал. И молчу. Не, ну а что тут скажешь-то? Он так это говорит: Валера, Витя, Серега, как будто они тут все рядом сейчас, и только я по глупости их не вижу. А он сам только и смотрит, что на них. А потом я зачем-то спрашиваю все еще хриплым от слез голосом: — Прокатить тебя? А Гриша молча, с благодарностью смотрит на меня и тихо кивает. И я хватаю его за руку, и мы бежим, все набирая и набирая скорость, и у меня перед глазами мелькают сполохи огня и неизвестные мне Валера, Серега и Витя, и я стараюсь представить их себе, но не могу, и все потому, что их теперь никто, кроме Гриши, не видит. Наверное, это очень больно, когда горишь. А потом я прихожу домой и молча рву свой замечательный плакат. Мама даже расплакалась. И осторожно гладя меня по макушке тихо спросила: — Ну зачем ты так? Что учительница теперь скажет... А папа смотрел чуть удивленно, выжидательно. И я, глядя ему прямо в глаза, повторяю то, что мне Гриша ответил: — В войне нет ничего героического. Ровным счетом ничего. И папа улыбается и сгребает меня в охапку, и мы молчим, только я тихо плачу, уткнувшись ему в плечо. А потом... Потом, на следующий день, учительница очень ругалась, что я подвел класс и ничего не принес, и обещала мне двойку за поведение, и родителей в школу. А я смотрел на нее и чувствовал, что это все не страшно. Страшно, когда горишь в танке, а твои друзья погибают у тебя на глазах. * * * Когда хоронили Григория, то ему на грудь надели орден. За отвагу. Он у него оказывается, все же был. И когда все подходили к гробу, там возникла суета. Потому что никак не могли решить, кто понесет гроб, или что-то в этом духе. А я потихоньку подошел и незаметно тот орден потрогал. Он был тусклый и маленький, и я подумал, что Гриша не хотел быть похоронен вместе с ним. Так что я его оторвал, этот орден. В войне нечем гордиться. Этот маленький кусочек металла я оставил себе. Чтобы всегда помнить.