paris&love.

      

– Любовь, наркотики, Париж – синоним к «ты»

Из Ленского вырывается звенящий смех, который мигом уносит прохладный ночной ветер. Авто рассекает пустую магистраль, периодически мигают фонари, город светится сотней огней, Женя на чужой пьяный смех лишь вжимает педаль в пол, и картинка начинает расплываться. В приоткрытое окно врывается влажный воздух, взбивает черные кудри Вовы, запутывается в них, гладит щеки и губы, а он в ответ лишь подставляется, чуть щурясь, а потом высовывается и звонко-звонко кричит какую-то глупость и снова заливисто смеется. Черная, блестящая, как ночь в Париже, машина лишь продолжает рассекать тьму впереди, а Женя время от времени стреляет глазами на пассажирское сиденье. Когда они въезжают в блестящий всеми огнями город, Онегин замедляется, изредка выдавливая фырчащий звук из-под капота. Огни Парижа блестят в глазах у Ленского. Наверное, его глаза в целом могли бы переплюнуть все освещение даже самого напичканного электричеством города. Ленский – про любовь. Особенно когда улыбается искренне, чуть прикусывая нижнюю губу у уголка, когда под длинным веером ресниц прячет сияющие вселенные, когда зарывается своими пальцами в волосы Онегина, когда кусает, куда придется, когда громко-громко смеется, запрокидывая голову и обнажая шею, когда восторженно и с придыханием шепчет, когда и искренним восхищением на что-то смотрит, когда смотрит на Женю. Вова весь – любовь, из любви слепленный, и любовь олицетворяющий. Ленский – про Париж. Потому что весь из искусства состоящий, ему тождественный. Потому что выточенный из камня руками лучшего мастера. Потому что красивый до дрожи в руках и с перебоями бьющегося сердца. Потому что красная-красная, алая рубашка, что на нем сейчас струилась, выглядела настолько порочно-хорошо, что хотелось выть. Ленский про Париж, потому что идеально сочетается с этими стройными балкончиками домов, потому что и сам искусство лучше вековых построек, на фоне него и Эйфелева башня блекнет, не в силах выдержать соперничества. У подножия башни как всегда многолюдно, и они лишь молча сидят в салоне. Вова из-под полуприкрытых век разглядывает блики на лобовом стекле, продолжая прикусывать губу, пока Женя смотрит прямо на него без всяких утаек. Вова весь слеплен из любви и из наркотиков, из чего-то воскрешающего и отравляющего, из счастья и боли, из желания и трепета, из зависимости и привязанности. Женя к нему привязан намертво. Ленский – наркотик, и Онегин подсел на него окончательно, без единой возможности слезть или выйти в ремиссию. Одной улыбки Вовы с прикушенной губой хватит для того, что Женя очертя голову побежал за ним. – любуешься? – белозубо и с ухмылочкой проговаривает, не шевелясь. – да, – без стеснения отвечает Онегин. – за окном один из самых красивых видов в мире. – ты и есть самое красивое, что есть в этом мире, – обрубает, даже не смущаясь. Вова наконец смотрит на него в ответ. Все так же из-под полуприкрытых век. Тень от его дрожащих ресниц падает на щеки. Жене становится как-то плевать на эту башню, на Париж, на людей, он щелкает ремнем, в мгновение ока оказываясь прямо перед чужим лицом, одаривая губы теплым выдохом из своих уст. Ловит подбородок, цепляет пальцами, продолжая вглядываться в недрогнувшее лицо. А потом целует крепко и с какой-то толикой отчаяния, вжимая его в сидение до тех пор, пока Вова не сдастся, резво вплетая свои пальцы в чужие волосы, до боли сжимая, и не примется отвечать с еще большим напором. Эйфелева башня за окном лишь поблескивает. Может, этот город действительно создан для любви, даже если это любовь двух совершенно потерянных и не подходящих друг другу людей.