Тихая гавань чужого счастья

And there he goes, so perfectly

The kind of flawless I wish I could be

She'd better hold him tight, give him all her love

Look in those beautiful eyes and know she's lucky 'cause

°°°

      Лепестки сакуры, подхваченные ленивым апрельским ветерком, что едва колыхал ветви, еще не стряхнувшие с себя остатки утренней росы, кружились в медленном, почти гипнотическом танце, прежде чем опуститься на утоптанную землю тропинки, ведущей прочь от тренировочного полигона. Воздух был пропитан их приторно-сладким, чуть терпким ароматом, который так приятно смешивался с запахом влажной земли и свежей зелени, пробивающейся сквозь прошлогоднюю листву, – этот запах всегда приносил с собой какое-то щемящее чувство обновления, обещание чего-то нового, хотя новое, чаще всего, оказывалось лишь хорошо забытым старым. Одежда, грубоватая тренировочная форма, с вышитым на спине мамиными заботливыми руками символом клана Сенджу – единственным, что связывало с отцовским наследием так открыто, – немного намокла от пота и теперь чуть прохладно касалась кожи, вызывая легкую дрожь, которая, впрочем, была даже приятна после нескольких часов усердных упражнений. Каждый стежок этого герба казался маленьким узелком маминой любви и тихой, почти неслышной поддержки, такой необходимой в мире, где белые глаза ее родственников по материнской линии чаще всего смотрели с холодной отчужденностью, если не с откровенной неприязнью.       Усталость, приятная, обволакивающая, растекалась по натруженным мышцам, наполняя их той сладкой тяжестью, которая приходит после хорошо проделанной работы; каждый выпад, каждый отточенный блок, каждое метко брошенное лезвие куная – все это отпечатывалось в теле не болью, а скорее тихим удовлетворением, свидетельством того, что еще один день прожит не зря, что сделан еще один крошечный, почти незаметный шаг на пути шиноби. Пути, который, казалось, был предначертан с самого рождения, неотвратимый, как смена времен года. Иногда думалось, что эта плавность, эта почти кошачья грация, с которой давались движения, эта способность обтекать препятствия, словно вода, была каким-то странным даром, или, быть может, проклятием, потому что за ней скрывалась такая хрупкость, такая податливость, которую в этом жестком, пропитанном сталью и кровью мире приходилось прятать так глубоко, что временами казалось, будто ее и вовсе не существует. Будто эта девочка, Наоми, с волосами цвета платины, отливающими светлой пшеницей на солнце – совсем не такими, как смоляные пряди Хьюга, – и глазами, способными видеть то, что скрыто от других, была кем-то другим, кем-то сильнее, тверже, чем она есть на самом деле.       Мысли, как непослушные ручейки после дождя, неизменно находили дорогу к одному и тому же омуту, затягивая в свои глубины, где на самом дне всегда светился один образ – его образ. Обито. Имя, которое отзывалось в самой сердцевине существа тихим, но настойчивым эхом, вызывая сложную гамму чувств, от щемящей нежности до почти болезненной тоски. Это было нечто такое огромное, всеобъемлющее, чему трудно было подобрать слова, оно просто было, существовало, как воздух, которым дышишь, как солнце, которое греет. Любить его – это было так же естественно, как смотреть на цветущую сакуру и восхищаться ее мимолетной красотой. Любить его смех, такой громкий и заразительный, его вечную неуклюжесть, его нелепые оранжевые очки, скрывающие такие добрые, такие честные глаза, его мечты, такие большие и такие наивные. Любить до дрожи в коленках, до замирания сердца, когда он просто улыбался или взмахивал рукой в знак приветствия. Это было чувство такое… чистое, такое светлое, что даже мысль о том, чтобы потребовать что-то взамен, казалась кощунственной.       Он любит Рин. Эта мысль не вызывала ни горечи, ни укола ревности, скорее какую-то тихую, немного грустную гордость. Рин – она ведь такая замечательная, такая заботливая, такая сильная и в то же время удивительно женственная. Как можно не восхищаться ею? И если именно она стала тем человеком, которому Обито отдает тепло своей души, свои самые сокровенные надежды, то так, наверное, и должно быть. Разве можно желать ему чего-то иного, кроме счастья? Нет, это было бы неправильно, эгоистично. Пусть он будет счастлив, пусть его глаза всегда светятся той мальчишеской радостью, пусть он добьется всего, чего хочет, станет великим шиноби, может быть, даже Хокаге, как он мечтает. И если для этого счастья нужно, чтобы рядом с ним была Рин, а не какая-то странная девочка с платиновыми волосами и бьякуганом, то пусть так и будет. Это немного… неприятно, да, как будто внутри поселился маленький холодный камешек, который иногда напоминает о себе тупой ноющей болью, но с этим можно жить. Главное, чтобы он был жив, здоров, чтобы его улыбка не сходила с лица. Этого более чем достаточно. Почти. Ведь когда любишь кого-то так сильно, по-настоящему, его счастье становится твоим собственным, даже если ты к этому счастью не имеешь прямого отношения. Это, наверное, и есть самое главное в любви – желать добра, не ожидая ничего взамен. Просто потому, что не можешь иначе. И пусть этот мир шиноби требует быть жестким и расчетливым, но где-то глубоко внутри, под слоями тренировок и выученной дисциплины, все равно живет это маленькое, трепетное чувство, такое хрупкое и такое сильное одновременно, как первый подснежник, пробивающийся сквозь талый снег.       Легкий, почти невесомый порыв ветра, словно озорной дух, прошелестел в высоких кронах сакур, и новый, особенно густой хоровод розовых лепестков сорвался с ветвей, закружившись в воздухе, как снежинки в безветренный зимний день, только эти снежинки пахли весной и обещанием тепла. Один такой лепесток, особенно настойчивый или, быть может, просто сбившийся с пути, совершив замысловатый пируэт, мягко опустился прямо на кончик носа, вызвав щекотное ощущение и невольную, тихую улыбку, что тронула губы, не нарушив, впрочем, задумчивого выражения глаз. Эти глаза, унаследовавшие от материнской линии способность видеть то, что скрыто, сейчас смотрели на мир с какой-то детской, незамутненной чистотой, находя прелесть в таких вот мимолетных мгновениях. Сиреневая, или, скорее, нежно-лиловая ткань тренировочной формы, такая привычная, такая своя, чуть колыхнулась от этого жеста, от этого легкого движения головы, когда она смахнула непрошенного гостя.       Шаги сами собой замедлились, словно не желая покидать эту аллею, окутанную розовым туманом и сладким ароматом, но мысль о предстоящем маленьком деле придавала им новую цель, уводила вперед, сквозь эту эфемерную красоту, к чему-то более земному, но не менее важному. Сейчас, вот прямо сейчас, она свернет к той маленькой лавочке у шумного рынка, где всегда пахнет так соблазнительно сладко, и купит данго. Непременно на двух палочках – одну себе, как награду за усердную тренировку, а вторую, самую красивую, самую аппетитную, для мамы. Эта мысль согревала изнутри не хуже весеннего солнца, потому что в последнее время мамино лицо слишком часто омрачалось тенью болезни, ее смех стал тише, а дни она все больше проводила в постели, укрывшись теплым одеялом, даже когда за окном сияло солнце. В такие моменты хотелось сделать для нее что-то особенное, что-то, что могло бы принести хоть капельку радости, отвлечь от боли и слабости.       А что может быть лучше сладких, тягучих шариков данго, политых густым соусом? Это ведь не просто лакомство, это маленький кусочек беззаботного детства, напоминание о тех временах, когда все было проще, когда болезни казались чем-то далеким и нереальным. Мама всегда так радовалась этим простым угощениям, ее глаза теплели, и на бледных щеках появлялся легкий румянец. И ради этой улыбки, ради этого проблеска прежней жизнерадостности стоило пройти лишний квартал, постоять в небольшой очереди и выбрать самые лучшие, самые свежие данго. Это было так мало, такая незначительная мелочь в сравнении с тем, что хотелось бы для нее сделать, но иногда именно такие мелочи и оказываются самыми важными, самыми нужными. Они, как маленькие огоньки, способны разогнать мрак уныния и подарить надежду. И пускай мир шиноби жесток и требователен, пускай он забирает силы и иногда даже жизни, но пока есть возможность дарить тепло и заботу тем, кто дорог, пока есть силы на маленькие добрые дела, значит, не все еще потеряно. Значит, даже в самой густой тени всегда найдется место для света.       Розовый туман цветущих деревьев, казалось, сгустился еще больше, когда впереди, у изгиба тропы, там, где старая каменная скамья полускрылась под нависающими ветвями, мелькнула до боли знакомая фигура. Сердце, только что бившееся ровно и спокойно в такт размеренным шагам, вдруг сделало такой кульбит, что на мгновение перехватило дыхание, словно кто-то невидимый резко дернул за тонкую ниточку, привязанную прямо к нему. Обито. Он стоял спиной, чуть сутулясь, как всегда, когда о чем-то сосредоточенно думал или кого-то ждал, и эта его манера была такой родной, такой узнаваемой, что внутри все потеплело и одновременно тревожно затрепетало, как пойманная птица. А потом он повернулся, словно почувствовав взгляд, и в его руках… о, нет, этого не может быть… в его руках был небольшой, но удивительно изящный букетик бледно-лиловых фрезий, их тонкий, чуть пряный аромат, казалось, донесся даже сюда, смешиваясь с запахом сакуры. Фрезии. Цветы, которые она любила больше всего на свете, цветы, чей нежный оттенок так перекликался с ее собственной формой.       Кровь прилила к щекам, обдавая их жаром, а в груди, там, где только что царило тихое умиротворение, зародился такой крошечный, такой трепетный росток надежды, что стало почти страшно дышать, боясь его спугнуть. Неужели… могло ли такое случиться, что эти цветы, этот взгляд, еще мгновение назад устремленный куда-то вдаль по тропинке, предназначались ей? Это казалось слишком невероятным, слишком похожим на сон, на одну из тех тайных, тщательно оберегаемых фантазий, которые иногда посещали ее в самые тихие часы. Он ведь наверняка кого-то ждал, кого-то очень важного, раз уж приготовил такой подарок. И все же, этот маленький, настырный огонек надежды, такой иррациональный и такой желанный, продолжал мерцать где-то в глубине души, заставляя сердце колотиться с такой силой, что его удары отдавались в висках, заглушая шелест падающих лепестков и далекий гул просыпающейся деревни. Рука, словно живущая своей собственной жизнью, немного дрожа, поднялась в приветственном жесте.       Он заметил. И улыбнулся – той самой, его фирменной, широкой и немного нескладной улыбкой, от которой всегда становилось так легко и одновременно так мучительно сладко. Помахал в ответ свободной от цветов рукой, чуть сдвинув свои неизменные оранжевые очки на переносице. Приближаться было волнительно, каждый шаг отдавался гулким стуком сердца, каждый вдох казался недостаточным. Ноги, тем не менее, сами несли ее вперед, сквозь эту розовую дымку, к нему, к этим невероятным, почти нереальным фрезиям, которые он так немного неловко держал в руке.       — Обито, привет! — голос, к ее собственному удивлению, прозвучал почти ровно, лишь с едва заметной дрожью, которую, она надеялась, он не заметит. Улыбка, наверное, получилась чуть растерянной, но искренней.       — Наоми! Вот так встреча! — он чуть качнул головой, и темные, вечно растрепанные волосы упали ему на лоб, — Ты откуда так рано? С тренировки уже? А я тут… это… немного прогуливаюсь. Ну, как прогуливаюсь… жду, в общем.       Его взгляд на мгновение метнулся куда-то за ее спину, вдоль по аллее, и этот маленький, только что расправивший крылья росток надежды внутри болезненно сжался, затрепетал, но еще не угас. Он ждет. Это было очевидно. Но кого? Мозг услужливо подсовывал единственно верный, самый вероятный ответ, но сердце отчаянно цеплялось за эту мимолетную, хрупкую возможность. Цветы он пока никак не прокомментировал, держал их так, будто они были чем-то само собой разумеющимся, частью пейзажа.       — Да, сенсей сегодня был на удивление милостив, — Наоми постаралась, чтобы ее голос звучал как можно беззаботнее, словно эта встреча, эти цветы, это его ожидание не имели к ней ровным счетом никакого отношения, — Решила немного пройтись, погода такая замечательная. А ты… давно здесь?       Его ответ, такой обыденный, такой простой – «жду, в общем» – на мгновение приглушил этот внутренний фейерверк, но не погасил его совсем. Ведь «жду» могло означать что угодно, кого угодно, и пока не прозвучало то самое, единственное имя, которое всегда стояло между ней и ее робкими мечтами, оставалась эта крошечная, почти безумная лазейка для надежды. И цветы. Эти бледно-лиловые фрезии, которые он все еще держал в руке, словно забыв о них, продолжали источать свой тонкий, волнующий аромат, и каждый их лепесток, казалось, шептал: «А вдруг?»       — Да не так уж и давно, — Обито чуть повел плечом, и его взгляд снова скользнул по аллее, но на этот раз как-то мимолетно, не задерживаясь, — Просто подумал, что неплохо бы подышать свежим воздухом перед… ну, перед всем. Скоро же праздник Весны, да? Говорят, в этом году фейерверк будет просто невероятный! Ты пойдешь смотреть?       Праздник Весны. Мысли о нем всегда вызывали легкое, приятное волнение – украшенные улицы, смех, музыка, и, конечно, фейерверки, расцветающие в ночном небе мириадами огней. В прошлом году они смотрели их все вместе – она, Обито, Рин и даже вечно хмурый Какаши, которого Рин каким-то чудом уговорила присоединиться, или же он сам того захотел, кто знает. И Обито тогда так громко восхищался каждым залпом, что заглушал даже грохот самих петард. Воспоминание это отозвалось теплой волной, и она невольно улыбнулась.       — Обязательно пойду! — с энтузиазмом ответила Наоми, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно более непринужденно, словно ее ничуть не волновало, с кем он планирует разделить это зрелище, — Мама, правда, вряд ли сможет, но я ей потом все-все расскажу, в мельчайших подробностях. Она так любит истории про фейерверки.       Ее упоминание о маме было почти бессознательным, но оно тут же напомнило о данго, о той маленькой радости, которую она хотела принести домой. И на мгновение остро захотелось, чтобы этот разговор, это мимолетное, хрупкое мгновение рядом с ним, продлилось еще хоть немного, оттянуло момент, когда ей придется уйти.       — А у вас с командой как дела? Миссии, наверное, сейчас особенно сложные, перед праздниками всегда так, — она перевела тему, стараясь удержать его внимание, его присутствие еще на несколько драгоценных секунд. Его лицо, когда он говорил о своих товарищах, о заданиях, всегда приобретало особое выражение – смесь азарта, ответственности и той мальчишеской гордости, которая была ему так свойственна. И слушать его в такие моменты было особым, тайным удовольствием.       Обито тут же оживился, словно только и ждал этого вопроса.       — О, да! У нас тут такое было недавно! Минато-сенсей, он же просто гений, ты знаешь! А Какаши… ну, Какаши как всегда, — он немного надул губы, но в глазах плясали смешинки, — Вечно умничает, будто он уже Хокаге, не меньше! Но мы с Рин ему показали, где раки зимуют, когда отрабатывали новую технику! Ну, почти показали…       Он с жаром начал рассказывать о какой-то недавней тренировочной стычке, жестикулируя свободной рукой, и Наоми слушала, затаив дыхание, ловя каждое его слово, каждую интонацию. И неважно было, что он говорил о Рин, о Какаши, о чем-то совершенно не относящемся к ней. Важно было то, что он говорил это ей, сейчас, здесь, под сенью цветущих сакур, и в его руке все еще были эти невероятные бледно-лиловые фрезии, которые так упрямо питали ее почти угасшую надежду. И пока он говорил, смеялся, хмурился, вспоминая очередную колкость Какаши, мир вокруг сужался до этой маленькой полянки, до его голоса, до этого тонкого аромата цветов, и все остальное – предстоящий поход за данго, больная мама, даже его невысказанное ожидание кого-то другого – отступало на второй план, становилось неважным, почти нереальным. Было только это «здесь и сейчас», хрупкое, как лепесток сакуры, и такое же прекрасное. И хотелось, чтобы оно длилось вечно.       Он говорил, и его голос, такой знакомый, такой родной, окутывал ее, создавая вокруг них двоих невидимый, хрупкий кокон, сотканный из смеха, обрывков фраз и этого едва уловимого аромата фрезий, который, казалось, становился все сильнее, все настойчивее. Наоми слушала, и в ее глазах отражались все его эмоции – вот его лицо озаряется гордостью, когда он рассказывает об удачно выполненном приеме, вот он заразительно смеется над какой-то своей же шуткой. И в эти мгновения казалось, что ничего другого в мире и не существует, только этот разговор, это мимолетное единение, такое драгоценное в своей простоте. Надежда, все еще теплившаяся в груди, подпитываемая этими цветами в его руке, придавала всему происходящему какой-то особый, почти волшебный оттенок.       И вдруг, посреди какой-то очередной захватывающей истории о недавней миссии, его взгляд скользнул мимо нее, куда-то за ее спину, и выражение его лица неуловимо изменилось. Это было не просто узнавание, не просто вежливое любопытство. В его глазах, даже сквозь стекла оранжевых очков, на мгновение мелькнуло что-то такое… такое трепетное и восторженное, такая неприкрытая, почти благоговейная нежность, которую Наоми никогда раньше у него не видела. По крайней мере, не обращенную в ее сторону. Он даже не заметил, как его голос затих на полуслове, как рассказ оборвался, не дойдя до кульминации. И в этот самый момент, еще до того, как она успела что-либо понять, еще до того, как ее собственный взгляд проследил за его, сердце болезненно, остро кольнуло, словно его пронзили тонкой ледяной иглой.       Это было предчувствие, инстинктивное, почти животное понимание того, что сейчас произойдет что-то, что разрушит этот хрупкий, только что выстроенный мирок. Огонек надежды, так ярко горевший мгновение назад, затрепетал и начал стремительно угасать, оставляя после себя лишь холодный, горький пепел разочарования. Обито вдруг заторопился, его движения стали какими-то порывистыми, неловкими. Он сделал шаг вперед, словно собираясь сорваться с места, и букетик фрезий в его руке чуть качнулся, роняя несколько капель росы на землю.       И тогда Наоми тоже обернулась. Медленно, почти нехотя, словно оттягивая неизбежное.       Там, в конце аллеи, освещенная утренним солнцем, которое пробивалось сквозь розовую дымку цветущих сакур, стояла Рин. Ее темные волосы мягко обрамляли миловидное лицо, а на губах играла приветливая улыбка. Она была само воплощение весны, такая же свежая, такая же прекрасная, как эти распустившиеся цветы. И в тот самый миг, когда их взгляды встретились – взгляд Наоми, полный затаенной боли, и взгляд Рин, светлый и ничего не подозревающий, – сердце сжалось так сильно, что, казалось, вот-вот остановится. Все краски вокруг мгновенно потускнели, словно кто-то невидимый набросил на мир серую вуаль. Розовый цвет сакуры стал каким-то блеклым, почти пыльным, аромат фрезий – навязчивым и удушливым, а смех Обито, который еще секунду назад звучал так жизнерадостно, теперь отдавался в ушах глухим, болезненным эхом. Все стало на свои места. Жестоко, беспощадно, но предельно ясно. Цветы были для Рин. Улыбка была для Рин. Это трепетное, восторженное выражение в его глазах – все это предназначалось ей, и только ей. А Наоми… Наоми была просто случайной прохожей, свидетельницей чужого, такого яркого и такого недосягаемого для нее счастья.       Тишина, внезапно обрушившаяся на них, стала почти оглушающей, прерываемая лишь далеким щебетом птиц да тихим шелестом падающих лепестков. Наоми медленно, очень медленно повернулась обратно к Обито. Его лицо, еще мгновение назад светившееся радостным предвкушением, теперь было немного смущенным, виноватым, словно он был застигнут врасплох. Он явно собирался что-то сказать, возможно, извиниться за прерванный разговор, пообещать, что они обязательно поболтают позже, когда у него будет больше времени. Эти стандартные, ничего не значащие фразы, которые люди говорят, когда им нужно вежливо отделаться от кого-то. Но Наоми уже не слушала, она просто смотрела в его глаза, такие родные, такие до боли знакомые карие глаза, которые сейчас, как ей казалось, светились каким-то особенным, теплым светом. Светом любви, предназначенной другой.       И в этот момент что-то внутри окончательно надломилось. Не было ни злости, ни обиды, только какая-то всепоглощающая, тихая грусть, такая глубокая, что казалось, она вот-вот захлестнет ее с головой. Горькая, едва заметная улыбка тронула ее губы – улыбка понимания, принятия, и бесконечной, безнадежной нежности. Она сделала шаг вперед, почти не осознавая своих действий, и ее рука, такая маленькая, такая хрупкая, легла ему на плечо. Легкое прикосновение, почти невесомое, но в нем было столько невысказанных чувств, столько молчаливой поддержки, что Обито на мгновение замер, удивленно глядя на нее. Наоми чуть сжала пальцы, стараясь унять предательскую дрожь, и на секунду прикрыла глаза, чтобы сдержать подступившие слезы, которые так некстати грозили вырваться наружу, выдать всю глубину ее отчаяния. Нет, он не должен видеть ее слез. Никогда.       Когда она снова открыла глаза, в них уже не было той влажной пелены, только какая-то странная, чуть отстраненная ясность.       — Так эти цветы… они были для Рин, да? — голос прозвучал удивительно спокойно, даже немного буднично, хотя каждое слово отдавалось в сердце тупой болью. Это был не вопрос, скорее, констатация факта, тихое признание очевидного. Она чуть склонила голову набок, и в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на одобрение, смешанное с едва уловимой печалью. — Здорово. Она будет очень рада. Фрезии… она их любит?       Обито, казалось, немного растерялся от такой ее реакции, от этого спокойствия, которое было так не похоже на ту бурю эмоций, что бушевала у него внутри. Он что-то пробормотал в ответ, что-то вроде «да, кажется, нравятся», но Наоми уже не вслушивалась.       Она мягко убрала руку с его плеча и сделала маленький шажок назад, создавая между ними дистанцию, которая теперь ощущалась не только физически.       — Иди к ней, Обито, — ее голос был тихим, но твердым, — Она же ждет. Не заставляй ее волноваться. И… — она на мгновение запнулась, подбирая слова, стараясь, чтобы они прозвучали как можно искреннее, как можно более ободряюще, — Будь счастлив. Ты заслуживаешь этого. Правда. И Рин тоже. Вы… вы очень хорошая пара.       Последние слова дались ей с невероятным трудом, но она произнесла их, глядя ему прямо в глаза, и в ее собственном взгляде, несмотря на всю боль, светилась та самая искренняя вера в него, та самая беззаветная поддержка, которая всегда была ее отличительной чертой. Пусть ее сердце разбито, пусть ее мечты рассыпались в прах, но его счастье… его счастье было важнее всего. И если она могла хоть чем-то этому счастью поспособствовать, даже такой малостью, как просто отойти в сторону, то она это сделает. Без колебаний. Потому что любить – это иногда значит отпускать. Даже если отпускать приходится собственное сердце.       Обито несколько секунд просто смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение, смешанное с благодарностью и, возможно, даже с каким-то смутным чувством вины, которое он сам не до конца осознавал. Он явно не ожидал такой реакции, такого спокойного принятия, такой обезоруживающей доброты. Наверное, он готовился к неловким объяснениям, к каким-то вопросам, но уж точно не к этому тихому, почти благословляющему напутствию. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, возразить или, может быть, еще раз извиниться, но потом просто кивнул, и на его лице появилась та самая, его фирменная, немного виноватая, но искренняя улыбка.       — Спасибо, Наоми, — его голос прозвучал чуть хрипло, — Ты… ты настоящий друг. Мы обязательно потом…       — Конечно, — она перебила его, не дав закончить эту пустую, ничего не значащую фразу. Легкая, почти невесомая улыбка снова коснулась ее губ, но глаза оставались печальными, словно два глубоких, темных омута, на дне которых затаилась вся боль этого мира. — Беги.       И он побежал. Сначала неуверенно, оглядываясь, а потом все быстрее, устремляясь навстречу своему счастью, к той, что ждала его там, в конце аллеи, залитой солнечным светом. Букетик бледно-лиловых фрезий мелькал в его руке, как маленький, трепетный огонек, уносящий с собой последние остатки ее наивных надежд.       Наоми осталась стоять одна, посреди этой цветущей, благоухающей аллеи, которая вдруг показалась ей пустой и холодной, несмотря на весеннее тепло. Она смотрела вслед удаляющейся фигуре Обито, и с каждым его шагом что-то неуловимое, но очень важное, уходило из ее жизни, уносилось вместе с ним, оставляя после себя звенящую пустоту. Это был не просто конец одного конкретного утра, одного разговора. Это был конец целой эпохи, эпохи детских грез и робких ожиданий. Именно в этот момент, глядя на его уходящую спину, на то, с какой радостью он спешил к другой, она вдруг с какой-то леденящей ясностью осознала всю безнадежность своего положения. Ничего не изменить. Никогда.       В памяти всплыли мамины слова, сказанные когда-то давно, тихим, задумчивым голосом, когда они сидели на веранде их маленького домика, укрытого от любопытных глаз клана Хьюга: «Учихи, дочка, они такие… они влюбляются лишь раз. Но уж если влюбляются, то это навсегда, всем сердцем, всей душой». Тогда эти слова показались ей просто красивой легендой, одной из тех историй, которыми так богат мир шиноби. Но сейчас, глядя на то, как Обито, такой обычно нескладный и неуклюжий, летел навстречу Рин, словно на крыльях, она поняла – мама была права. Его сердце уже было отдано. Безраздельно. И места для нее в этом сердце просто не было. Никогда не было и никогда не будет.       Ощущение было такое, будто с нее сорвали розовые очки, сквозь которые она так долго смотрела на мир, на него, на их отношения. И реальность, открывшаяся ее взору, оказалась куда более прозаичной и жестокой, чем ей хотелось бы верить. Вся эта нежность, которую она принимала за что-то большее, вся эта дружба, которая казалась ей преддверием чего-то иного, – все это было лишь игрой ее собственного воображения, плодом ее одинокого, тоскующего сердца. Он был добр к ней, да, но он был добр ко всем. Он улыбался ей, но его самая искренняя, самая теплая улыбка предназначалась другой.       Лепестки сакуры продолжали падать, устилая землю розовым ковром, но теперь их красота казалась какой-то искусственной, почти фальшивой. Воздух, еще недавно такой сладкий и пьянящий, стал тяжелым и душным. Хотелось плакать, кричать, биться кулаками о стволы этих равнодушных деревьев, но она лишь стояла неподвижно, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и смотрела, смотрела, смотрела, пока его фигура окончательно не растворилась в утренней дымке. И вместе с ним, казалось, уходила и часть ее самой – та наивная, верящая в чудеса девочка, которая думала, что если любить достаточно сильно, достаточно искренне, то мир обязательно ответит тебе взаимностью. Оказалось, что мир – не сказка. А любовь… любовь иногда бывает очень жестокой. Особенно та, что цветет лишь в одном сердце.