Перед порогом

      «Он не имеет права жить».       Первая мысль, что пронеслась в моей голове, когда встретил того человека… нет, дьявола! Первое, о чем я подумал, встретив того дьявола — ему не место среди живых. Эта мысль не давала мне покоя, как долго бы я не раскаивался. Если кто-то здесь и не имеет права, так это я! Я не имею права судить его. «Не судите, да не судимы будете; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете», — Евангелие от Луки, глава шестая, стих 37.       И все же, я не мог забыть. Забыть его холодный, режущий взгляд. То ли с презрением, то ли с жалостью, как бы то ни было, мне казалось, что он смотрел на меня, как на стопченную букашку, умирающую в конвульсиях на полу. Мне приходилось слушать людей, у которых бес засел так глубоко в гортани, что казалось, будто за них говорит сам Вельзевул. Тем не менее, в глазах этих людей я порой различал скрывающееся за их грехом страдание. Страдание делает нас людьми.       Но в тот день на меня смотрел бес. Бес воплоти. Он будто поднял букашку с пола и упивался видом последних секунд ее жизни, а когда та замерла, сбросил ее в мусорку. Страдания были для него утешением. Да, я уверен, это был бес. Безразличный и в то же время восторженный. И мне было суждено оставаться запертым с этим бесом в одной комнате.

***

      Следователь расположился в удобном кресле с мягкой обивкой. Свидетеля усадили на стул напротив.       — Пан Тышкевич, — следователь первым открыл рот. Его речь звучала как приговор, хотя допрос еще даже не начался, — после первого допроса я попросил вашего руководителя, чтобы тот передал мне копии всех учетов, и выяснилось, что вы в райкоме являетесь старшим референтом, никаким не электриком. Зачем-же вы врали?       Старший референт, похоже, был растерян. Его пухлые потрескавшиеся губы начали изгибаться в попытке предъявить оправдание, но следователь прервал, заявив, что ему и так все понятно. Вот только клерк на этом не остановился. Видимо, пан следователь мог понять «неправильно», чего тот и опасался. Опасения, однако, оказались ни к чему. Следователю, хоть его голос и звучал угрожающе, было само собой наплевать.       Хоть ситуация Тышкевича и выглядела абсурдно в моих глазах, любой другой родак сказал бы, что это обыденность. Как видно, я настолько погрузился в чтение Священного Писания, что и ни разу не заглянул в газету. Все события с концом «коричневой чумы» минули для меня как сон. Референдум, комухи, коллективы, Сталин — все это было как бы на втором плане. Может поэтому мало кто ходил на мои мессы: люди искали правды в костелах, но от меня они не могли слышать того, чего хотели — я так старался быть ближе неба, что совсем забыл о земле… И вот, внезапно, вся правда обрушивается на меня ясным громом: страной правят электрики и нет ничего более очевидного!       — В первый раз на должности и не привыкли к партийной иерархии, я прав? — вставил следователь, опережая Тышкевича. Тот робко кивнул, хотя я сомневаюсь, что слово «иерархия» было ему знакомо. — Все же забавно, что у вас в ПОРП офисника могут спутать с электриком… и наоборот. В милиции такое не встретишь.              Пан Тышкевич косо улыбнулся. Уголки губ все время дрожали — как будто он сам не знал, улыбается ли, или вот-вот укусит собеседника.              За окном стояла прекрасная погода. Ввиду того, что поломанные ролеты еще не сменили, солнечный свет мог без труда оккупировать все помещение, в связи с чем оно все меньше походило на смутную комнату для допросов из фильмов. Своими худыми, угловатыми руками следователь потянулся за кипятком, банкой растворимого кофе и пакетиком сахара. Покуда воцарилось молчание, так что все могли отчетливо слышать щелчки клавиш печатной машинки из угла комнаты. Машинистка набирала последние слова их разговора.              — Доротка! — выпалил следователь, когда ободок чашки с горячим напитком замер в миллиметре от его узких, бескровных уст. — Вычеркните все мной сказанное.              Я впервые обратил внимание на секретаршу. Низенькая, пре скромно одетая женщина была едва заметна, словно монашка. Вдобавок она сидела, поджав ноги под стул, будто пыталась стать еще меньше, еще незаметнее.       — Даже если перечеркну, пан подпоручик, — сказала машинистка, быстро четко и с уверенностью, которой я не мог от нее ожидать, — на бумаге все будет видно.       Пан подпоручик не был в восторге, потому прибег к кофеину. Одного глотка не хватило, чтобы подавить неудовлетворенность, так что он впитал в себя все содержимое чашки. Электрик-офисник тем временем ежился на стуле. Ему явно было неловко, ведь казалось, будто он здесь лишний, хотя допрашивают-то его. Лично я к такому положению уже привык.       — Тогда перепишите, — бросил следователь.       Секретарша тут же принялась выполнять приказ. Пан подпоручик покраснел, я не сразу понял, почему. Какое-то время он глядел на чашку. По видимому, в ней не осталось ни капельки волшебного напитка.       — Нет, я передумал. — передумал следователь. — Не переписывайте. Нет, просто продолжите с чистого листа.       На лице секретарши засияла улыбка. Мой взгляд опять поневоле переместился на нее, якобы примагниченный этим сиянием. Может она и не отличалась ни фигурой, ни чертами лица, но ее улыбка иногда заставляла меня забыть о сложенных Богу обетах. Правда вот, чудо это не длилось вечно. Похоже, барышня быстро припомнила себе, что улыбка неуместна, учитывая мрачный характер нашего дела. Правильно. Мы должны оставаться на земле, но и помнить о небе. Иначе мы вкопаем себя в эту землю по самую маковку.       — Итак, — следователь резко наклонился в сторону Тышкевича. — Раз уж вы на момент происшествия были старшим со стажем, вам должно быть что-то известно о вашем подчиненном.       — Да… да, товарищ следователь, — произнес он едва слышно, потирая глаза, потяжелевшие от офисного освещения и недосыпа — покойного звали… Лукаш Червинский.       Лукаш Червинский.       На вид лет 30-40. Коротко подстриженный. Есть залысины.       Невысокий, слегка сутулится.       Одет всегда опрятно, но неброско, волосы прямые, но без намека на укладку.       Вежлив, весьма общителен, обладает харизмой.       В разговоре сдержан, говорит «по делу», эмоции выражает только когда того требует дискуссия.       Делопроизводитель.       Такие показания дал Тышкевич, как и все пятеро, что были до него. Они раз за разом повторяли то, что было написано у Червинского на лбу и никто даже не пробовал заглянуть ему в сердце. Каждый называл его общительным, но, тем не менее, никто ничего не знал о нем. Все болтали о залысинах, опрятной одежде и делопроизводстве.       Но я видел другую картину. Я видел ручья крови, льющиеся с его затылка по шее, предплечьям, запястьям, стекающие по ногам, пяткам, бедрам и мошонке, и наконец скатывающиеся капля за каплей вниз, пороча старые ковры. Во всем этом алом море нельзя было разглядеть залысин, и никакой ухоженный гарнитур не заслонял остов мужского тела.       Когда я ворвался в комнату, о чудо, он был еще на ногах! Хромал в сторону балкона, словно мертвец, вампир из фильма ужасов, возвращающийся домой в гроб после ночной охоты. Я спохватился, принялся бежать к нему, в спешке наступил на свою же сутану и, скользя по мокрому полу, свалился лицом прям в кровавую лужу. Помещение было затоплено по щиколотку, из ванны доносилось журчание открытого крана. Кровь сливалась с водой в единую червонную массу, лаская мой подбородок и щеки.       Я с усилием поднял голову. Казалось, она была в разы тяжелее, будто натянутая снизу огромным булыжником. В глазах мутнело.       Червинский сделал шаг. Совсем голый, изуродованный до потери человеческого очертания. Каждый сантиметр ниже пояса — шрам или кровь. В левой руке — канистра, в правой — нож. У порога два ведра.       Еще один шаг. Последний шаг. Последний удар в дверь несчастья. Я помню, как мужчина вступил на порог, пошатнулся, вскоре потерял равновесие, выронил канистру, нож звякнул металлом о кафель, а потом… А потом —!..

***

      За окном стояла прекрасная погода. Следователь попивал растворимый кофе с сахаром.