Твои страдания на обед

— Джунхек-а, в твоём графике питания определённо есть пробелы, ты не думаешь? — высокий мужчина в классическом костюме коричневого цвета появился в гримёрке бесшумно и внезапно, с громким стуком поставив на туалетный столик прозрачный контейнер. Он облокотился на край столешницы поясницей, складывая свои руки на груди и задорно улыбаясь. — Менеджер Ким, — сидящий в кресле Ю Джунхек поприветствовал своего коллегу по работе в привычной холодной и отстраненной манере, тем не менее с интересом рассматривая чужое выражение лица. — Это овощной салат, — Ким Докча постучал пальцами по крышке контейнера, привлекая к нему внимание. — Простой в приготовлении и не требующий термической обработки, которая могла бы повлиять на его вкус. Достаточно универсальное блюдо, которое сможет съесть даже привередливый король индустрии. — С момента подписания контракта ты постоянно пытаешься чем-то забить мой рот, — Джунхек кинул в сторону скреплённую стопку бумаги со сценарием, и лёгким движением руки провёл по пальцам менеджера, расположившихся на крышке контейнера, как бы прогоняя их. — Всего лишь слежу за твоим здоровьем, — он потянулся к внутренней стороне своего пиджака и просунул руку в карман, доставая оттуда завернутую в салфетку вилку и протягивая её Джунхеку. — Конечно, салат нарезал сам. После этих слов Ю молча открыл контейнер и принялся за перекус, перед этим оценив внешний вид морковки и других овощей внутри. — Ты действительно ненавидишь такой базовый продукт, как помидоры, несмотря на свою страсть к кулинарии, — он слабо хмыкнул и в насмешливом упреке прикрыл глаза, после накалывая овощи на вилку и поднимая выше. Тогда Докча наклонился и, придерживая свои короткие прямые волосы, съел то, что ему протянули. — Как видишь, я абсолютно в порядке. Я не хочу отравить тебя помидорами. — Только ты можешь ими отравиться. И хотя менеджер Ким и сказал, что Ю очень привередлив в еде, на самом деле был абсолютно таким же и сомнительного качества продукты и блюда не переносил на дух. Они оба увлекались кулинарией, хотя Джунхек не мог позволить себе готовить так часто сейчас из-за загруженного графика съемок. Пожалуй, есть минусы в титуле Верховного Короля киноиндустрии, ввиду нехватки времени даже на кулинарное хобби. В прочем, этот недостаток частично покрывал его новый попечитель. Удивительно, как настолько разные, начиная от манеры речи до внешности и привычек, люди нашли общее в одном незамысловатом деле и на этом фоне выстроили дружескую связь. Чего только стоило сравнение Ю Джунхека с печеночным тортом в их первую встречу и по совместительству день заключения контракта. Цитата: «Ужасно смрадит в процессе приготовления, но тает на языке в результате». Не усмехнуться на такое почти колкое сравнение, тем не менее сказанное с улыбкой, было невозможно даже для Ю Джунхека. Тогда он посчитал это достаточно забавным, ведь обычный человек сравнил бы его характер с орехом или, хотя бы, с кокосом. Если брать концепцию «твёрд снаружи, но мягок внутри». Однако даже это выражение не подходило его натуре, да и узнать такую тонкость характера любого человека в первую встречу та ещё задачка. С каждым фактом сравнение казалось все абсурднее, и в конечном счёте Джунхек пожал протянутую ему руку. — А Вы, я посмотрю, гурман, — он ухмыльнулся, смотря на мужчину перед собой сверху вниз и задерживая рукопожатие на пару секунд дольше обычного. — А-ля ризотто с куриными сердечками — моё любимое блюдо. Ещё в тот день стоявший рядом директор, с которого уж второе ведро пота лилось от нервов и наблюдаемой сцены, желал спокойного упокоения смелому сотруднику, на яву видя искры мести в глазах своего лучшего актёра. К его удивлению, ничего подобного не произошло и спустя месяц, а неоднозначное дуо в буквальном смысле начало есть с одной ложки. Возвращаясь в настоящее, Ким Докча мог только глубоко вздохнуть, наконец вставая со своего места. Раз уж Его Величество Джунхек все же одобрил блюдо, значит он его точно доест, а о сохранности его желудка на ближайшее время можно не беспокоиться. — Приятного аппетита, не опоздай на площадку, — он похлопал Ю по плечу и произнёс свои слова в каком-то смысле машинально, как установленную стандартно говорить на прощание фразу, хотя Джунхек — определённо педантичная личность, для которой само слово «опоздание» звучит как оскорбление. Это выражение в каком-то смысле показывало опыт менеджера Ким, который вознёс на пьедестал популярности множество звёзд до этого. Странно было то, что с каждым своим артистом в попечительстве он разрывал контракт, доводя тех до пика. Исчезал, когда место менеджера было как никогда вакантным, востребованным и высокооплачиваемым. Однако к Ю Джунхеку он пришёл, говоря простым языком, «как на готовое». Королю индустрии нужен был креативный и ответственный человек, который смог бы облегчить ношу артиста и поддерживать популярность того на плаву, схватывая все самые горячие роли, интервью, окна на телешоу и прочие активности ещё до того, как о тех успеет поговорить интернет. Какая удача, что Ким Докча подходил по всем требованиям. Джунхек чувствовал, что с этим конкретным мужчиной ему не придётся заботиться о том, как и где найти хорошего профессионала. А в прошлом он заботился об этом часто, буквально меняя ответственных лиц, как перчатки. Говоря откровенно, даже в этом дуо артист-менеджер имело схожести. От начала и до сегодняшнего дня пробуя все новых и новых коллег по работе, в конечном счёте нашли друг друга в абсурдном количестве случайных обстоятельств. Примерно такие мысли блуждали по всей организации и коллективам, что наблюдали за этими двумя непосредственно в процессе работы. Спустя некоторое время посетив площадку, Ю Джунхек в своём репертуаре великолепного отыграл роль, завершив плановые съемки в данной локации. Ему понадобилось всего два дубля с актером-напарником, второй из которых был снят в полу-импровизации, с изменённым на ходу эмоциональным фоном персонажа по наитию менеджера Ким. В какой-то момент Ким Докча, занимающий позицию помощника и выполняющий исключительно организационные задачи, начал вносить свою лепту в качестве неофициального продюсера. Обычно эту должность без специальной подготовки могли занимать крупные спонсоры проектов, но исключительное понимание структуры истории, доверие со стороны ведущего актера — Ю Джунхёка — и многолетний опыт в индустрии работали на авторитет Ким Докча, заставляя даже такого требовательного режиссёра, как «мохнатый в леопардовой шкурке» Бихен, прислушиваться к его мнению и менять свой взгляд на те или иные сцены. По этой причине менеджера Ким часто видели рядом с аппаратурой для съемки, а на ряду с местами режиссёра, сценариста и автора оригинальной новеллы часто стоял один свободный не подписанный стул. Многие сотрудники и даже актёры жалобно выли от того, что такое профессиональное и эмпатично-чувственное внимание уделялось только на сцены с участием Ю Джунхека, ещё больше украшая его персонажа и укрепляя его и так железобетонное место лучшего. Фаворитизм! Не иначе. К концу сцены дыхание Джунхека было сбитым и тяжёлым, а потому, сухо поблагодарив съемочную группу за продуктивную работу, он направился в сторону своего места для отдыха. Ким Докча стоял рядом с раскладным чёрным стулом и встречал Ю аплодисментами со своей привычной лёгкой улыбкой. — Невероятная игра! — он потянул нераспечатанную бутылку воды подошедшему, снова хлопая его по плечу. — Так бы и взъерошил твои волосы, если бы на причёску не было потрачено столько усилий. — Съемки в любом случае уже закончены, — Ю вздохнул и отпил почти половину бутылки, падая на рядомстоящий стул. — Уверяю тебя, как только мы покинем площадку, на выходе уже будет поджидать толпа журналистов и заинтересованных лиц. Ты не можешь не выглядеть великолепно. — Тц, и кто дал им геолокацию? Сплошные проблемы. — На официальном сайте произошла утечка, объявление о завершении съемки эпизода было опубликовано раньше назначенного времени. Оно было успешно и оперативно удалено, но ты знаешь, если в интернет сети увидел один — значит увидели все. — И людей не волнует, что информация может быть фейком, — Джунхек потер свою переносицу, наконец выровняв дыхание и позволив себе прикрыть глаза на пару мгновений. — Даже если и так, что информация — фейк, какое-то количество все равно явилось бы из соображений «авось повезёт». В этом суть социальных сетей. Докча осмотрел сидящего Джунхека, незаметно облизывая губы, после чего поправил его вздернутый после экшн-сцены воротник. Ю схватил руку у своей шеи, раздражённый шуршащими звуками ткани. — А-а, — Докча потянул звук в каком-то наигранном смирении и удивлении. — Твоя хватка всегда такая крепкая, Джунхек-а. — Я виноват, что ты напрашиваешься на лишний синяк на своём теле? — его глаза все ещё были закрытыми, а брови нахмуренными, но на этот раз губы тронула лёгкая ухмылка. — А ты хочешь избить меня? — Докча начал трясти своей рукой в жалобной надежде на то, что стальная хватка размякнет сама по себе без усилий с его стороны. — Иногда хочется, — но Ю, наоборот, покрепче сжал запястье и потянул чужую руку ближе к себе. — И это плата за мою искренность и заботу, я разочарован, — давление на его тело было достаточно сильным, чтобы вынудить наклониться и вцепиться свободной рукой в подлокотник, дабы сохранить равновесие. Джунхек не ощутил совершенно никакого сопротивления его действиям, которые в обычной ситуации могли расцениваться как нарушение рабочей этики, чего Докча не допускал априори. Конечно, везде есть исключения. После чего задрал край его рукава, осматривая реально покрасневшую кожу запястья и хорошо видную синюю вену на ней. — Такой ты нежный, — он поднял бровь с каким-то подозрительно довольным выражением, наконец отпуская чужую руку. — То, что я балую тебя и позволяю бесчинствовать, ещё не значит, что я нежный. Вот встретимся где-то в подворотне, тогда и поговорим, — менеджер Ким потер больное место и легко пнул ножку стула. — Ты-то? В подворотне? — А что? Просто к слову, но я умею драться. Весёлое студенчество не обошло меня стороной. Джунхек откровенно посмеялся с его слов, что делал очень редко, из-за чего привлёк внимание собирающейся съемочной группы к их уголку. — Менеджер Ким, врать нехорошо. — Скажи мне то же самое, когда я отобью тебе почки, — наблюдая за очередным «баловством» и издевающимся смехом, Докча подумал лишь о том, как чужое сердце скачет в груди, а пульс невесомо учащается. — Да-да, смейся-смейся, говорят, для здоровья полезно. И на этой ноте он ушёл, провожая коллег по работе и заканчивая рабочий день, как один из ответственных за организационный процесс. Однако, как и говорил Докча ранее, оставалась ещё одна нерешенная проблема в виде кучи назойливых журналишек. Уже держа ладонь на дверной ручке, менеджер Ким устало вздохнул и, напоследок поправив волосы Джунхека пальцами, наконец открыл врата к внешнему миру. Сразу же появились вспышки света и многие другие факторы, сопутствующие папарацци и СМИ. Протиснуться через толпу словно разъяренных и бешеных людей заняло некоторое время, как хорошо, что у такой кинозвезды был свой охранный отряд, огораживающий напирающую толпу и отгоняя ее дальше. — Так и убил бы их всех, — сказал Джунхек сдавленно, пытаясь контролировать раздражение на своём лице. — Ну-ну, держи при себе свои наклонности, — Докча явно шутил, улыбнувшись публике, в процессе легко тыкнув спутника под рёбра, дабы тот следовал его примеру. Ю Джунхек закатил глаза и выдохнул в сторону от его слов, никак их не опровергая, что заставило Докча лишь удивлённо поднять брови. — Могу поспорить, будь ты маньяком, девочки в пубертате оправдывали бы тебя из-за твоего красивого лица, — снова он отпускал шуточки, говоря на этот раз намного тише. — Будь я маньяком, убил бы тебя в первую очередь, и был бы оправдан за ликвидацию такой раздражающей ячейки общества, — они наконец прошли разъяренную толпу и почти побежали в сторону машины. Докча поспешно сел за водительское сиденье и провернул ключ в зажигании, пока Джунхек в раздражении хлопнул задней дверью. — И, все-таки, убивать людей жестоко, хм? — менеджер Ким вёл машину и наблюдал за реакцией собеседника через зеркало заднего вида. — Раздражаешь. — Выступаю на стороне законодательства Республики Южная Корея, сэр, — он приставил пальцы к своему виску, сопровождая свои слова, и протянул их размеренно и громко, с интонацией военного. Джунхек, право, почти закатил глаза и наконец расслабился, откинувшись на спинку сидения и скрестив руки на груди. — Я несправедливо обвинён своим менеджером. Хотя приставка не- совершенно лишняя. Невероятный Джунхек не был психически здоровым человеком. Правду говорят, что некоторые актёры страдают нарциссическим расстройством личности, но в данном случае копать необходимо глубже. Психические расстройства могут быть как врождёнными, передаваемыми по наследству, так и приобретёнными. Психопатия, преобладающее садистическое расстройство личности и выходящая из этого парафилия, на пару с не самым лёгким прошлым, давали о себе знать как в подростковом, так и во взрослом возрасте. Это не что-то, от чего так легко избавиться. Не предпринимая попыток подавления внутренних ненормальных желаний как самим собой, так и взрослыми фигурами в его жизни, Джунхек пришёл к закономерному решению принять эти черты своего «я», а имея твёрдый и упрямый нрав вскоре решился и на удовлетворение потаённых извращенных потребностей. Похищение и связывание, избиение, кровопускание, удушье, нанесение ожогов, прокалывание, отравление и почти бесконечный список вещей, в купе зовущийся физическим насилием и вызывающий на лице искреннюю, удовлетворенную улыбку. И ему так хотелось опробовать все эти вещи на Ким Докча. Ещё с первой встречи, когда взгляд зацепился за, казалось бы, обычного на вид «белого воротничка». О, слава Ким Докча, как менеджера, всегда шла впереди него самого, но Ю Джунхек никогда не был человеком, слушающим чужие слова. И взгляд со стороны на этого всегда улыбающегося мужчину, у которого фанаток в Kakao Talk было даже больше, чем у некоторых ведущих актёров, вызывал неприятное раздражающее чувство. Фальшивый. Однако, в противовес этому, Король Индустрии решил понравиться этому шумному менеджеру. Нет, конечно, применить к нему насилие он все еще хотел, мало того — грезил об этом, особенно после роковой первой встречи. Однако, с этим человеком лучшим решением было проявить дружелюбие. Очень, очень редкий путь. Но эта рыбка того стоила. Почему же Ким Докча так запал в душу? Иными словами не скажешь. Это была не симпатия — тяга, почти одержимость. Когда Ю Джунхек смотрел, как хищник на жертву, этот Ким Докча делал то же самое. С улыбкой, искоса поглядывая явно ниже уровня глаз. Рассматривая, по его мнению, незаметно. С тёмным интересом. Это не был взгляд человека, желающего украсть ресурсы для продвижения или воспользоваться популярностью ведущего актёра. Это что-то иное и знакомое. Ю Джунхек не мог понять, что конкретно. Но он чувствовал: на него нацелились. И Ким Докча проявил на удивление подавляющую кампанию, составил внутреннюю, не явную конкуренцию. Джунхек слабо, но четко чувствовал настрой любых действий и взгляда, обращённых к нему. Будоражило. Интриговало. Как охотника, впервые ставшего целью. И проявить превосходство на этом поле — доказать единственно свой статус короля в этой убийственной пищевой цепочке — было необходимо. Так что там с нарциссическим расстройством?.. Руку слабо трясло при каждой чертовой мысли о том, какая суета начнется в кругу развлечений, когда пропадет сам Менеджер Ким. Его объявят пропавшим без вести, а Ю Джунхек станет его последним актером-подопечным, наверняка получив тонну не нужной ему жалости от фанатов. В то же время Ким Докча являлся особенным человеком, интересным и даже приятным, несмотря на словесные издевки и полную противоположность, как личности. От этого будоражащее чувство становилась сильнее. Появлялась ревность. Ю Джунхек привык относится к своим жертвам, как к собственности и проявлять к ним соответствующие чувства. И этот случай был особенно сильным и провоцирующим на эмоции. Ким Докча не станет менеджером другого артиста. Контракт не будет прерван — некому будет его прерывать. И его имя будет посмертно связано с именем Ю Джунхека, обросшее связью последних отношений в индустрии и профессиональной деятельности, как менеджера. Для общества — светлая память, для Ю Джунхека — доказательство принадлежности и трофей. Тем временем партнерское дуо до сих пор ехало в машине, старательно минуя пробки на улицах Сеула, что не всегда получалось. Ю Джунхек заговорил первым. — Что насчет тебя, менеджер Ким? Смог бы убить человека? Ким Докча посмотрел в центральное зеркало, отслеживая эмоцию на лице своего подопечного. Казалось, вопрос закрыт, однако его продолжение внезапно обозначило себя, и Докча мог только сдержать смешок от того, что кое-кто все это время думал об этом. — Ну… — он протянул задумчиво, — нет, думаю, нет, — на лице появилась невесомая улыбка, а голова слабо покачивалась из стороны в сторону. Теперь, казалось, менеджер Ким смеялся сам с себя. Не мог же он сказать, что уже решался на убийство и делал это не один раз? Что ещё хуже и отвратительней, расчленял ещё горячие трупы, вытаскивая внутренние органы? Так уж вышло, что любимое ризотто было совсем не с куриными сердечками. Мысль — вот так сразу признаться, выпалить мерзкую правду с беспечный лицом и увидеть реакцию Ю Джунхека казалась забавной. Поверит ли? Назовет ли в очередной раз придурком? Или замолчит, высматривая намёк на истину за глазами? Ю Джунхек усмехнулся с редким выражением, прерывая поток сознания своего менеджера. — Убийство явно бы плохо сказалось на твоей карьере, — и повисло секундное молчание, не предвещающее продолжения мысли. — И все? — Ким Докча поднял брови. — Что ты хочешь услышать? — Хотеть что-то услышать от тебя — в принципе занятие неблагодарное. — Замолчи. — О, конечно, немного поговорить с Вами уже честь для этого скромного менеджера. — Ты скромный? Тогда не улыбайся, когда пытаешься «скромничать», — эти кавычки почти слышались в интонации голоса. — Улыбка приросла к моему лицу еще много лет назад. Ты просишь невозможного. На самом деле Ким Докча с самого детства был замкнутым ребёнком, склонным к интроверсии. И улыбался он только искренне, как и все дети, когда им что-то нравилось и казалось забавным. Переломным моментом стал злосчастный день гибели отца. Когда детское лицо впервые познало несдерживаемую улыбку в истерическом припадке. Ким Докча почти засмеялся, глядя на собственные покрытые алым руки и тупой, давно не заточенный, кухонный нож, которого, тем не менее, хватало для убийства. Однако ринувшаяся в объятия сына мать прервала эту стадию. И тогда появился ужас, а за ним и потеря сознания. Детская психика никогда не была готова к такого рода обстоятельствам. Даже несмотря на домашнее насилие, постоянное и душащее жизнь, так и со стороны врождённых предрасположенностей и нарушений психики. Тогда что-то сломалось. Его мать убила человека? Что хуже — собственного мужа и отца её ребенка? Ужасная женщина и главный враг подростка Ким Докча — так он запомнил день, когда повседневность стала жалким существованием. Жизнь не стала легче — превратилась в ад, полный травли, солёных дорожек на щеках и вечно понурого взгляда. Депрессия уже стучалась в взломанную дверь, так, чисто ради формальности и будто смеясь. Спустя целый цикл незаслуженной пытки внезапно пришло осознание. Резко и неожиданно, не то что выбивая дверь и окна, а взрывая весь дом сразу, не давая и шанса. Ким Докча лежал на потертой кровати, такой же избитый и глубоко внутри сломанный, как в абсолютно любой день этих нескольких лет. Лежал, покусывая губы и щеки до крови. Металлический вкус где-то заглушал воспоминания и вновь поднятые травмы, вызванные рефлексией, а где-то поднимал новые. Уже не столько испытывающие психику, сколько пытающиеся приспособить её к уровню стресса и насилия в жизни. Кровь во рту стала чуть ли не постоянной, вызывающей в мозг из самых глубин сознания самые разные фрагменты памяти. А с ним и идеи, навязчивые мысли, домыслы и чисто теоретические рассуждения. Если бы Ким Докча дал сдачи… Тот человек, почувствовал бы он вкус железа? Был бы он таким же, с которым так чертовски хорошо знаком сам Ким Докча? И эти вопросы возвращались и крутились в голове настолько часто, что стали привычкой. Симпатичная девушка на кассе в очередном круглосуточном? Какая на вкус её кровь? Может, она любит сладкое или страдает сахарным диабетом? Может спортсмен, выступающий на районной олимпиаде и представляющий школу? Выброс адреналина, гормональный сбой, вызванный чувствами и физической нагрузкой — влияют ли они на вкус? Ким Докча вздрогнул. Почему он так… одержим вкусом? Спустя ещё пару лет постоянной рефлексии мозг внезапно откапал настоящий алмаз в кладезе воспоминаний. Убийство отца, нож в руке и отчаянное лицо матери, дрожащими ногами встающей с колен. Повзрослевшему ребенку было уже намного легче сопоставить факты. И тогда начался приступ истерии. Почти такой же, как несколько лет назад — сильной, пробуждающей воспоминания и улыбку. Он не хотел принимать эту часть себя, но пришлось. По принуждению перед собственным «я». Улыбка. Да, конечно, с улыбкой легче. Добрые люди улыбаются, а злые прячут грехи. Вот и Докча прятал, в мыслях перемывая себе кости. Неожиданно оказалось, что улыбаться — полезный социальный навык. И отсюда начался обратный отсчет к понимаю людей и их эмоциональной культуры. А на фоне пережитых в детстве событий — высокий уровень эмпатии. В карьерном росте, это, конечно, тоже помогло. Вот только старые привычки так просто не прекращают своё существование. В жизни Ким Докча начало появляться множество разных людей. Таких разных, что привычный вопрос «какова же на вкус кровь?» начал всплывать ещё чаще и даже обрастать новыми формулировками. А в один день абсолютно сменил вектор. Плоть ведь тоже… обладает вкусом? И он тоже зависит от гормонов, образа жизни, возраста и такого большого количества вещей. Для уже взрослого Ким Докча открылся новый мир, а склонность к непрерывному мыслительному процессу помогла составить почти идеальный план. Теоретический, конечно. Вот только теория в один момент почти перешла к практике. Носовое кровотечение от удара бывшего обидчика, ну подумаешь. Вот только обидчики не бывают бывшими, а кровь на руках напомнила один очень важный факт из личной биографии — это руки отцеубийцы, в которых однажды оказался нож. Какая разница, если это произойдет ещё раз? Один раз убийца — навсегда убийца. Ким Докча не любил насилие. Больше сказать — ненавидел всей душой. А потому нож оказался в чужих руках, любезно переданный и заточенный. Только вот факта того, что бледные руки все еще были покрыты кровью, он не отменял. Так Ким Докча совершил первое косвенное убийство, а расшатанная психика подсказала еще парочку абсурдных идей, которые в реалиях жизни Ким Докча почему-то стояли на уровне вкусного завтрака. «Искусство» на кухне росло, вместе с тем и профессиональный рост. Самые разные артисты проходили через руки Ким Докча, кое-кто даже задержался посмертно, а после очередь внезапно достигла Ю Джунхека. За этим конкретным человеком Докча наблюдал очень давно. Ему не были присущи ни лишние слова, ни фальшь, которой был так пропитан сам Ким Докча. К тому же красивый, в интервью правдиво критикующий сценарий и скупой на похвалу. Озвучивающий общие мысли своим красивым и глубоким голосом — у них было намного больше схожих мнений, чем Докча думал изначально. Джунхек вызывал теплые чувства, а иногда и желание отругать — за холодность, за бездушность и пренебрежение. Появилось понимание, пускай и без личного знакомства. И эта экранная связь постепенно переросла во что-то похожее на подростковую влюбленность. В случае психически нестабильного Ким Докча — в одержимость. Ему нравилась личность Ю Джунхека, и ему хотелось познать этого человека физически. В двух возможных толкованиях, в соответствии с немного ненормальным самоопределением Докча. Ю Джунхек выглядел очень вкусно. Во всех значениях. Правильно питается, следит за фигурой, сильно не нервничает. По крайней мере, пытается, потому что в мире слишком много раздражающих людей. В конечном счёте Ким Докча пришлось соответствовать. Стать лучшим в своей нише, к чему в общем-то и шёл его путь, а также эмоционально подавляющим или хотя бы равным. К слову, и то, и то у него получилось: зависит лишь от настроения. Так появился человек, первый и единственный в кругу развлечений, который смог заткнуть Ю Джунхека парой слов. Наверное, это судьба — говорили они, люди в индустрии, прикрывая рты пальцами. Ким Докча любил провоцировать Ю Джунхека, прямо как и сейчас, резко остановив машину. Тело Джунхека подалось вперёд, почти врезавшись в пассажирское сиденье. На его лице промелькнуло раздражение, и оно же стало лишь больше, когда он увидел смеющееся выражение человека за рулем. — Приехали, — сказал Ким Докча, расслабленно опуская руки на бедра и уже ожидая слышать ругательства в свой адрес. Однако этого не произошло. Лишь секунда молчания, а за ней и с сильным шумом хлопнувшая дверь. Менеджер Ким рассмеялся. Тихо, прикрывая тыльной стороной ладони губы и слабо склоняясь над рулем. Он повернул голову и теперь молчаливо наблюдал за уходящей чёрной фигурой, что заставило его вновь усмехнуться, но важнее — облизнуть губы. Ах, этот Ю Джунхек. Выглядит аппетитно, даже когда злится.

***

Так минуло две недели. За ними и месяц. И казалось бы — разговор забыт, а жизнь и работа продолжают капать на мозг в обычном порядке. Однако появилось напряжение. Такая тонкая неосязаемая нить, появляющаяся при взгляде в глаза, при наблюдении за чужой фигурой и походкой, движениями рук. Даже воздух казался разреженным, но безусловно профессиональное дуо игнорировало это, даже стоя рядом друг с другом. На первый взгляд. В мыслях шёл отсчёт. Невесомый и хаотичный. Иногда один тик составлял секунды, иногда мгновения, а иногда даже дни. И когда счётчик замолчит — а этого не произойдет, он будет звенеть лишь громче с каждым оборотом — тогда где-то в эфирном мире сорвется с цепи бешеная собака. Две собаки. Обе голодные. Одна будет бежать, пока цепь, впившаяся в шею, не порвется; другая эти цепи натянет и рванет затягивать узлы в пространстве. Бежать они будут друг на друга, а кто стартует первым — вопрос некорректный. Обе сорвутся на манимый запах мяса — на друг друга, стоит лишь дождаться срыва счётчика. И вот тихо и раздражающе пищит датчик, реагируя на ключ-карту, дверь открывается, а в минималистично обставленной квартире раздаётся четкий и ровный стук каблуков. Ким Докча стоит в коридоре, не удосужившись снять обувь. Беспечно поправляет кашемировый пиджак, приглаживая складки, и улыбается той лёгкой улыбкой, будто совсем не он без спроса вошёл в чужой дом поздним вечером, использовав украденную ключ-карту. Пара длинных и стройных ног делает шаг вперед, потом еще один, оба уверенные. С тем же настроем руки тянутся к выключателю, и до этого тёмное пространство резкой вспышкой освещается белым светом. — О, Джунхек-а, — он снова улыбается почти невинными и натурально удивленными глазами, не делая боле ни шагу вперёд. — Что за поздний визит, менеджер Ким? — спрашивает стоящий прямо, с высоко поднятой головой Ю Джунхек. Его руки скрещены на груди, лицо застыло в спокойном и немного мрачном выражении, однако лёгкий прищур глаз выдает довольство от сбывшихся ожиданий, упоение человеком перед собой. — Я не по работе. Мне не рады? — вопрос звучит прямо и буднично, как и почти все слова, проходящие сквозь губы этого человека. — Ждал? — продолжает он, абсолютно меняя вектор вопроса, получше разглядев выражение точеного лица напротив. — Ким Докча, — Джунхек прищуривается ещё сильнее, замечая явное отсутствие маленького горящего огонька камеры в коридоре за входной дверью. В ответ на взгляд упомянутый Докча оперативно захлопывает железную дверь. — Мое имя. Не пригласишь внутрь? — спрашивает он бесцеремонно, вызывая у собеседника сухой смех от вопиющей наглости. — В твоем распоряжении, — Джунхек указывает рукой на гостиную, совмещенную с кухней барной стойкой. И сам проходит глубже в комнату, доставая чистый хрустальный резной стакан из шкафа. — И сними обувь. — Так я здесь надолго? — спрашивает Докча, все же исполняя просьбу, чего изначально делать не планировал. А планы у него были до боли простые, пускай и без преувеличений сумасшедшие: быстренько разобраться с проблемкой — Ю Джунхеком — взять пару горячих «сувениров» на память, и, может быть, поцеловать синие губы на прощание. Ну это так, опционально. — Навсегда. Ю Джунхек протягивает ему стакан воды с железным спокойствием и уверенностью в контроле ситуации. Надо же, какое гостеприимство. Улыбка на лице менеджера Ким слабо вздрагивает, но не теряется, становится шире и слаще. — Знаешь, я совсем не испытываю жажды… — начал он, однако прервался на смешок, внезапно вспомнив о втором значении этого слова. — Но, если хорошо попросишь, могу и отпить, — рука потянулась к стакану без тени сомнения — в воду что-то подмешано. Ю Джунхек игру слов понял. — Не угадал, — быстро звучит ответ, и в ту же секунду его тело быстро дергается, ноги расставляются чуть шире, колени немного сгибаются для устойчивости, а из-за спины на полных скоростях вытягивается кухонный нож, почти с любовью летящий к бледной шее Докча. Тот вздрагивает, но уворачивается, простым движениям падая на диван. Хрустальный стакан на секунду дезориентирует, занимая собой руку, однако Ким Докча словно привык оказываться в неудобных ситуациях — совсем не боялся одним лёгким движением расслабить пальцы и насквозь промочить дорогой итальянский ковер непривычно белого для интерьера цвета. Нож впивается в мягкую спинку плюшевого дивана, скользит ниже, разрывая ткань — прерывисто, застревая в деревянных балках внутреннего каркаса. Немного смуглая, сильная и напряженная рука Ю Джунхека, не прикрытая выходной одеждой и длинным рукавом, жестко упирается по правую сторону от головы Докча, целясь в шею, но промахнувшись. — А, черт, — с лёгким разочарованием вопит прижатый к мягким подушкам Докча, искренне огорченный неправильным предположением о «чистой водичке». Он застывает на месте, ровно как и Джунхек. Рассматривает подтянутую фигуру, медленно перемещая взгляд чёрных и жадных глаз от низа живота и выше по прессу, к почти обтянутой футболкой груди и ключицам, аппетитной шее и лицу, совершенно не удивленному и подходящему ко всем личным предпочтениям. Джунхек узнаёт этот взгляд. Он замечал его так часто, пытался раскусить слишком долго, чтобы перепутать с другим или не суметь понять. Этот стройный и вечно улыбающийся мужчина, на бледной и чувствительной коже которого очень легко оставить синяки, всегда украдкой наблюдал именно таким образом. Именно с таким выражением и чувствами. С голодом, с выжиданием и лёгким восхищением, тягой и даже собственничеством. И сейчас этот эмоциональный взгляд не скрыт, смотрит прямо в чёрные глаза напротив, с напущенным упрямством и словно воем: «заметь меня!» Длинные ресницы короля киноиндустрии на секунду вздрагивают от осознания, прежде чем стать ближе друг к другу в очередном еле заметном прищуре. — Ты и не пытался скрываться, — происходит констатация факта. Каждый чертов раз, когда Джунхеку доводилось замечать на себе жадные глаза — все это было абсолютно контролируемым процессом. Приманкой. — Ой, угадал, — лёгким тоном отзывается Докча. А после резко хватает руку с ножом и одним резким и болезненным движением стоп бьет по коленям своей очаровательной жертвы. Ноги того подкашиваются всего на мгновение, которого, тем не менее, хватает для удара под дых. Грудь неприятно саднит, но не критично. Ю Джунхек слишком хороший боец, к тому же в замечательной форме и постоянно поддерживаемыми навыками в рукопашном, и не только, бою, чтобы терять преимущество от одного удара. Он совершает несколько ответных движений, и очевидно не в равных условиях драка медленно перемещается на стол, а после и на пол, до тех самых пор, пока чертова крыса Ким Докча не достаёт из-за пазухи пистолет, заставляя замереть не то что двух людей в помещении, но и пространство вокруг: стены, минуту назад скрипящие стулья и бьющийся о стекольное окно ветер. — Говорил же, что не решишься на убийство, — подначивает Джунхек неровным тоном со сбитым дыханием. — Обманул, получается, — Докча медленно встает на ноги и даже безмятежно отряхивается, насколько позволяют дрожащие пальцы, неторопливо направляя дуло пистолета вперёд, к горячо бьющемуся сердцу, мысли к которому он обращал слишком часто в последние несколько лет. — Бросишь нож? — мягко спрашивает, но требует он, делая в конце глубокий судорожный вздох. И Джунхек слушается. Заточенное лезвие почти сияет в свете холодной лампы, пару раз прокручивается в воздухе и падает на паркет с шумом и треском, точно царапая поверхность. — Проголодался? — Немного. — Я достоин лишь «немного»? — Джунхек вопрошает наигранно обижено, все же являясь актёром, поднимает бровь, не смея двигаться остальным телом и слабо поднятыми в примирительном жесте руками. — Хм, я начинаю испытывать жажду. Жаль, стакан разбился, — уголки губ бледного убийцы приподнимаются. Раскрывшийся вид радует его душу и подпитывает влюбленное чувство, и пускай у самого в ушах гудит, но блаженный звук сбитого дыхания со стороны объекта обожания почти до красноты трогает уши и губы. Джунхек усмехается, замечая быстрое движение языка по чужим губам и чуть приукрашивающий улыбающееся лицо пунец. Он не может воздержаться от комментария: — Школьница. — Просто устал. — Уже? Докча досадно хмыкает, на секунду поджав губы. Они у него совсем не пухлые, наоборот, тонкие и острые. Бледные. Сливающиеся с остальной кожей. Генетика ли или недостаток витаминов? Плохое здоровье? Удивительно, как Докча мог совершенно не заботиться о себе, пренебрегая дозой сна и кофе, физической активностью и рационом питания, но так тщательно следить за благосостоянием своего главного подопечного. — Не боишься болезни Крейтцфельдта-Якоба? –внезапно переводит тему Джунхек. — Признавайся, гуглил? — Ким Докча слабо вскидывает брови. Не может быть, чтобы обычный человек, прошедший стандартный курс биологии в школе, знал наименование болезни, иногда вызываемой каннибализмом. — Чистый интерес, — он кивнул, не отводя глаз. — Жуткий, — комментирует Докча не столько ответ на свой вопрос, сколько реакцию и словно смотрящий в душу взгляд. Наполненный предвкушением, довольством и даже собственничеством. В отличие от Докча, Джунхек не облизывал губы — у него в кармане имелась пара других обезоруживающих и чертовски привлекательных манёвров. Ким Докча определенно не хотел принадлежать кому бы то ни было в этом мире, однако данная конкретная ситуация будоражила его, приводила в восторг от такого глубокого отклика на его личность. Возвращаясь же в мир физический — долго простой в динамичном противостоянии дуо актер-менеджер сохраняться не мог. Ю Джунхек прекрасно воспользовался предоставленным временем и бессмысленным разговором, чтобы найти лазейку в чужой хватке на рукоятке пистолета, очередном неровном вздохе и слабо плывущей от собственных мыслей физиономии. Он не безумно дергается вперёд, что явно спровоцировало бы пулю, нет. Резко падает ниц, вытягивает длинные ноги в попытке сбить объект своих извращенных наклонностей с ног. И у него получается. Джунхек замахивается, придавливает меньшее тело всем своим весом к полу, удерживает на месте и до хрипа и красных отметин сжимает горло. Чувствует, как под ладонью дергается адамово яблоко, видит, как приоткрываются сухие и привлекательные губы. Улавливает каждое изменение в знакомом лице с упоением и тягой рассмотреть поближе, сделать и увидеть больше. Намного больше, чем может выдержать человеческое тело. Но это чуть позже. А сейчас он ослабевает хватку рук, слышит рваный вздох и замечает проступающие в уголках глаз слезы. Улыбается. С этими безумными и хищными глазами, но мягко, почти любяще, без оскала и резких углов. Выхватывает из чужих рук чёрный холодный пистолет и направляет прямо к взмокшему лбу, пока Докча тратит все силы на сопротивление и сжимание горячей и крепкой руки на своём горле. Его рука тоньше, слабее, а остальное тело застыло статуей, прекрасной холодной льдиной, боящейся расколоться. — Выстрелишь? — Думаешь, не смогу? — Знаю. Джунхек слабо дергает бровью. Этот дерзкий менеджер Ким. Его пальцы медленно шевелятся у курка, почти ласково нащупывают предохранитель. Целится он показательно: «смотри, скоро из этого ствола вылетит пуля». Вот только ожидаемой реакции не получает. Это раздражает, совсем чуть-чуть. Глуп ли Ким Докча, или просто испытывает удачу, Джунхек не знает, но он хочет увидеть на этом лице выражение страха и даже отчаяния. Он ещё пару раз трет холодный металл пальцами, по-настоящему спускает предохранитель и давит на курок, в последний момент перед выстрелом целясь в плечо. Не в пол или в сторону, в плечо, чтобы гарантированно принести боль и кровь, насладиться выражением мучения на излишне самоуверенном лице. Щелчок. Но выстрела не происходит. Ресницы слабо вздрагивают вместе с губами. Ещё один щелчок. Но уже под боком. Ким Докча улыбается неровной от недостатка дыхания улыбкой, слабо трясущейся рукой вдавливая холодное дуло на этот раз точно заряженного пистолета в восьмое ребро Ю Джунхека. — Улыбнись, Джунхек-а, умирать лучше в хорошем расположении духа, — он ещё сильнее давит на чувствительную плоть под футболкой, — гормоны не так сильно скачут. Джунхек чувствует намёк и медленно отстраняется. Один за одним пальцы разгибаются на мягкой шее. И хотя идеальные красные отметины в форме его собственной руки уповают своим видом, общее положение дел вызывают раздражённое поцокивание языком и хмурый взгляд. — Расслабься, морщины появятся, — Докча посмеивается, лениво приподнимаясь на локтях, а после и вставая полностью, в то время как побежденная и агрессивная жертва почти смиренно стоит на коленях перед ним. — Мило. Ю Джунхек не отвечает. Смотрит проникновенно, вновь ожидая лазейки и действий со стороны. Эта настороженность, выточенная опытом, вызывает искреннюю улыбку на все еще покрытом лёгким румянцем лице Докча. Он делает несколько шагов назад, не поворачивая голову и сосредоточивши внимательный взгляд на побеждённом лице. А потом плюхается на дорогое кресло инфантильным движением, на секунду запрокинув ноги. Руки опираются локтями на мягкие быльцы, да и остальное тело перемещает на них весь вес. Докча заговорщически ухмыляется, кладя подбородок на ладошку. Пистолет в его второй руке, все еще направленный на Ю Джунхека, медленно опускается на пару сантиметров вниз, пока не падает на пол с коротким и глухим стуком. — Убит, — весело произносит он, сохраняя положение пальцев, обхватывающих силуэт оружия. — Издеваешься, — Джунхек снова констатирует факт. Он стоит на коленях еще несколько секунд, его сердце колотится громко и быстро: не от страха — от неожиданности, от внезапного восхищения и будоражащего чувства, словно его оставили в дураках самым не обидным способом. А после рваными и неловкими движениями встает, отряхивается, заводит руку в чёрные волосы и смеется. Немного нервно, но с задором. — Я дурак приносить огнестрел в многоквартирный дом? — Ким Докча полностью расслабляется на кресле, рукой потирая саднящую шею, что не остаётся без внимания. О, Ю Джунхек готов уделить достаточно внимания этому нахальному и самоуверенному мужчине с раздражающим, но чертовски притягательным изгибом губ. Он подходит ближе ровным и широким шагом, останавливается совсем близко и смотрит сверху-вниз вновь еле видно щурясь, а после хмыкая. Его немного шершавые руки тянутся ниже, к уже привычно бледному лицу. Тело наклоняется в том же направлении вслед за конечностями. Джунхек давит на щеки пальцами, потирает носогубную складку и уголок губ, каждое своё действие сопровождая голодным взглядом, до тех самых пор, пока глаза не встретятся с такими же чёрными непроглядными глазами, как у него самого. Он правда был намерен убить этого человека с десяток минут назад. — Ты ублюдок, Ким Докча. — Не обзывайся, тупая рыба-солнце, — Докча чуть вскидывает бровь, совершенно не сопротивляясь чужим движениям. Его руки безмятежно покоятся на мягких быльцах, а пальцы настукивают глухой мотив. Джунхек щипает щеки в ответ на нелестное прозвище. Чувствительная кожа розовеет моментально, окрашивается пунцовым оттенком постепенно, словно проявляющаяся фотография. Холодная ухмылка озаряет лицо, прежде чем горячий язык оближет бледные губы, а за ними и острые зубы прикусят мягкую плоть до крови, не получая сопротивления. Докча снова ощущает знакомый металлический привкус и шире открывает губы, подаваясь вперёд и прикрывая уставшие веки. Кусает чужие губы сам, а внутри ликует удовлетворением от долгожданного вкуса мужчины перед ним, который наконец обнажил свою безумную натуру. Как каннибал он абсолютно принимал эту часть себя — ему нравилось ощущать свежую кровь на языке и глотать алые дорожки, которые заполняли рот и обволакивали язык, смешиваясь со слюной. Он тянется к Джунхеку руками — хватает предплечье и то до вмятин сжимает плоть, то проходится подушечками пальцев по венам почти невесомыми движениями. Давит и жмется, сокращая расстояние между телами. Углубляет поцелуй, пока прозрачно-красная вязкая полоска минует уголок неспокойных губ и скользко стекает по подбородку, почти переместившись на шею. Джунхек отстраняется, слизывает кровь одним ловким движением и снова стукается ровными зубами о чужие, проводит по ним языком, перемещаясь на нёбо и вместе с тем давит всем своим телом — прижимая растрепанные короткие волосы к тканевой спинке, ставя колено меж приветливо открытых ног. Ким Докча проводит свободной рукой по его горлу. На ощупь горячее, еле дрожащее. Упирается большим пальцем в челюсть, ногтем оставляя незаметную отметину. Он дышит прерывисто и сбито, по ощущениям намного более хаотично и мокро, нежели во время и после драки. Посмеивается таким гортанным и тихим звуком, после делая глубокий вдох и выдыхая намеренно в немного румяное лицо перед собой. — Вкусно? — Не очень, — Джунхек проминает губы и пару раз причмокивает, один раз коротко сглатывая. Докча снова смеется, открытая рана саднит и продолжает кровоточить, прокладывая дорожку ниже и ниже вплоть до багровых следов на шее. — А мне понравилось. — Каннибал. — Садист. Еще что скажешь? — Я не наелся. — Так тебе же не понравилось? — Ким Докча приподнимает брови. — Я не так сказал. Чем ты слушаешь? — Джунхек щипает мочку уха и коротко оттягивает, прежде чем прислонить всю ладонь к шее и затылку, запутавши пальцы в волосах и одним из них очерчивая контур раковины и прощупывая гибкий хрящ. — Только не рви мне уши. — Не буду, — отвечает он подозрительно послушно и снова склоняется ниже, до покраснения прикусывая и облизывая мочку. Докча чувствует на себе потоки дыхания, на этот раз еще ближе, и это заставляет мелкую дрожь пробежать по позвонкам и снова простимулировать кровеносные сосуды на щеках. Почему кусают его, а не он? Как-то неправильно. Он поворачивает голову в сторону, его нос касается носа Ю Джунхека. Они застывают в одном положении, рассматривая звезды в глазах друг друга. Контакт разорвался, как только Докча моргнул, рукой накрывая челюсть и губы Ю Джунхека, а после отводя в сторону от себя. — Я не за этим сюда пришёл. — А я не за этим ждал тебя, и? — Джунхек встает с места и расправляет спину, вновь смотря сверху вниз на расслабленного мужчину в кресле и его кровавые дорожки у рта. — О, то есть ждал? — Если бы ты не пришёл сегодня, я бы пришёл к тебе завтра. — А-а, я как чувствовал, — Докча сгибает руки на уровне груди, пальцами обтирая уже начавшую засыхать кровь. — Что смотришь? — Думаю: придушить тебя или нет, — Джунхек слабо жестикулирует, внимательно наблюдая за каждым действием со стороны. — Поцеловал, а теперь убить хочешь? — к этому моменту менеджер Ким закончил приводить себя в порядок, что получилось явно неначисто. Красно-коричневые разводы красовалась на лице и шее, а также между перетираемыми пальцами. В следующее мгновение он застыл, а когда вновь поднял глаза на собеседника, то не проронил ни слова, лишь похлопал руками по коленям. Джунхек прищурился, хмуря брови и смотря вопросительно, со слабой угрозой. Однако увидел не смирение и страх, а очередное похлопывание ладонями. Право, его глаза сами собой закатились, а язык громко цокнул. И ноги, конечно, согнулись сами, одна за одной падая ниц; голова с непослушными волосами тем более совершенно вне контроля разума упала на чужие колени, выполняя требование. Улыбка Докча дрожала, прикрываемая пальцами. Все внутри него сходило с ума от этой покорности, чувство влюбленности будто обрело своё сознание и кричало: «неужели это происходит на самом деле?! Неужели это тот самый, наш Ю Джунхек?» Он медленно пригладил чёрные и сухие волосы. Да, они были красивыми, но черствыми и безжизненными от бесконечных сушек и укладок. Однако пальцы с отрадой и нежностью наматывали прядки вокруг друг друга, снова разглаживали, иногда прочесывали назад, открывая вид на спокойное лицо и прикрытые веки, играли с пробором — уже это вело к некоторому раздражению владельца волос и подергиванию густых бровей. Ю Джунхек цепляется за лодыжки Докча, поддевает штанину кашемирового костюма и проходится подушечками пальцев уже по голой и наверняка такой же бледной коже. Задирает край воздушной ткани выше, второй рукой охватывая голени и крепко-накрепко держась за чужие конечности, пока его грудь упирается в согнутые колени, а щеки лежат на мягких бедрах. Он знает, у Докча стройная фигура, и ноги у него тонкие, с хорошо чувствующимися костями. Недолго думая сжимает лодыжку крепче, словно обматывая ногу цепью, намеренно оставляя следы. Снова. — Ты же не за тем пришёл, чтобы по голове гладить и поцелуи выпрашивать, — Джунхек слабо шевелится, поднимая глаза. — Не за тем. Да и когда это я выпрашивал? — А что ты делал, смотря такими глазами все это время? Привычка «непреднамеренно» соблазнять не очень хорошая, менеджер Ким. — Каждый думает в меру своей испорченности. Я виноват, что ты сам соблазнился? — Сам? — Джунхек поднимает бровь и сам вскакивает чуть повыше, обхватывая бедро, на котором секунду назад лежал, как точку опоры. — Сам. В мои планы совращение не входило, — Докча чуть щурит глаза, бесстрашно запуская руки в чёрные волосы собеседника, несмотря на его очевидно неспокойное состояние. — Хотя не могу сказать, что я недоволен этим. — Ты любишь раздражать людей. — Нет. Только тебя, — Джунхек хотел уж было ответить, но не успел произнести и слова. — А еще я хочу пить. — Опять издеваешься? — вопрос звучит с лёгким раздражением. — Я испытываю жажду. Но стакан, к несчастью, разбился. Джунхек усмехается, посильнее сжимая чужое бедро. Конечно, он совершенно не сталкивался с проблемой дефицита стаканов и тем более воды, но и Ким Докча говорил явно не об этом. — Может, с крана попьешь? — язвит он, плавно перемещая руки выше, на талию, скрытую за рабочей рубашкой и все тем же пиджаком. — Если таким образом ты предлагаешь мне принять душ, то я согласен, — Докча хлопает Джунхека по плечу, и в следующую секунду его тело одним лёгким движением поднимают с места, стопы вновь ощущают пушистый ковер под собой, а разница в росте между двумя людьми становится очевидной. — Составишь компанию? — Обойдусь. — Отвергаешь меня? — его голос звучал почти обиженно, но все же сухо. — Нет. Ты разве не хотел пить? — спрашивает Джунхек, ощущая укус острых зубов на своей челюсти и подбородке. Не болезненный, почти невесомый, больше похожий на очередной поцелуй. Он подхватывает Докча за талию, пока тот запечатлевает свои руки в опасном положении на его пояснице. — Я все еще хочу. Мне аж не терпится. Взаимно? — Взаимно, — Джунхек отвечает, настойчивыми движениями буквально запихивая Ким Докча в ванную комнату и с хлопком закрывая дверь, пока по ту сторону раздаётся слышный несдерживаемый смех. Его лоб упирается в холодную поверхность, а рука застывает на такой же температуры ручке. Он смотрит вниз: оглядывает собственные стопы, смятые и просторные домашние штаны, слишком заметно выпирающие в одном конкретном месте. — Черт возьми, — ругается, тем не менее с улыбкой. Скорее даже с оскалом. Немного ироничным и даже нервным, однако быстро приобретающим уверенность и цель. Чувствует, что тоже хочет пить и, возможно, испытывает жажду даже большую, чем наглый Ким Докча, планы которого меняются со скоростью, исчисляемой в минутах. А может не меняются, может, его план был таким изначально — прийти с чётким осознанием, что тебя ждет убийца с ножом, но повлиять на него так, чтобы он послушно стоял на коленях и начинал испытывать желание, не связанное с радикальным насилием. Этого прекрасного Ким Докча хочется придушить, измотать до судорог в теле и сбитых вздохов, избить с любовью — оставить столько меток принадлежности, сколько он в жизни никогда на себе не видел. Заставить смотреть только на него одного — на Ю Джунхека — снова из чувства ревности и собственнивества, но уже не посмертно. Навсегда, до конца жизни. Не его, а их общей. Джунхек один раз с усилием ударяет дверь, прежде чем отстраниться, распрямляя плечи и смотря на неё в приторном ожидании.

***

Менеджер Ким выходит из ванной комнаты совершенно голый, с одним только махровым полотенцем, низко опущенным на бедра в явной провокации. Рабочий костюм аккуратно сложен и оставлен внутри — он знает, что если возьмёт его в руки, то судьба ему валяться скомканным у двери, никому не нужным и забытым. И оказывается прав, потому что Ю Джунхек чуть ли не набрасывается на него сзади, крепко прижимая руки к телу, а собственную грудь — к ещё немного влажной спине. Докча пятится вперёд и перебирает ногами, дабы сохранить устойчивое положение, пускай и это совершенно не обязательно — силы обнимающего его мужчины достаточно, чтобы держать на весу полностью расслабленное тело. — Высушишь мне волосы? — спрашивает он, с улыбкой поворачивая голову и вновь провоцируя, а по его влажным и мягким волосам действительно скатывается пара капель. — Хватит. Издеваться, — Джунхек буквально с силой стягивает единственный около предмет одежды с бёдер — полотенце — и натягивает его на голову застигнутого врасплох Докча, вороша волосы и не давая передышек. — Эй! Ты хочешь, чтобы мои волосы отпали? — слышится глухое возмущение. — А ты хочешь, чтобы у меня желваки от нетерпения вздулись? — слова льются из него с раздражением, а затем прекращаются, когда зубы буквально впиваются в открытый затылок. Чистая, распаренная кожа приятна на вкус — знакомая мыльная отдушка и естественный запах Ким Докча остаются на языке приятным послевкусием. Кто бы мог подумать, что он может вкусно пахнуть? Ю Джунхек никогда не кусал своих жертв до этого. Мерзко, противно, негигиенично. Наносить увечья — это дело одно, запечатлевать в памяти выражения мучений и вопли боли — тоже. Но касаться так интимно близко — другое, до этого даже не приходящее в голову. Видеть пунцовую метку, идеально повторяющую ряд зубов — приятно, проводить языком по тёплой и приобретшей рельеф коже — почти вкусно. Джунхек не прокусывает до конца, ему и разбитых губ хватило. Вид крови приносил настоящую усладу, удовлетворял извращенные желания и являлся эстетически приятным, однако в большем он не нуждался. Металл во рту до тошноты противен, сегодня тому представилось очередное подтверждение. А на Ким Докча у него были большие планы, особенно после первого, пробного укуса, который оказался лакомым, без преувеличений восхитительным и мягким. Его буквально хотелось облизать просто везде: от шеи и губ, с этой размоченной после душа корочкой, до ключиц и живота, внутренней части бёдер, а может до чего-то ещё намного более интимного, чего Ю Джунхек никогда не касался. Сам Ким Докча улыбался той застывшей на лице улыбкой, предназначенной не для кого-то, а для себя самого. Контроль, чертов контроль. Его затылок покрывался мурашками с каждым движением языка и зубов, там же стремительно начинал разрастаться румянец, а за счёт полностью нагой кожи и смущения переходил и на уши, и на лицо. О, он вёл себя очень смело в последние пол часа. Намного смелее, чем рассчитывал изначально. Впрочем, такого мужчину, как Ю Джунхек, только этим и можно было подцепить на крючок. И Ким Докча почти нервничал, понимая, что его план увенчался успехом. У него явно был и альтернативный вариант развития событий — убийство (да, второй пистолет все же был заряжен), однако его кубик удачи показывал критический успех в двадцать баллов, и теперь человек, которого он знал лучше, чем, возможно, самого себя, зажимал его тело руками, а кожу — губами, только для того, чтобы полностью убедиться в обладании. Нервно. Непривычно. Собственное тело отзывается на прикосновения и контрастирующую прохладу, а разум — на долгожданную и почти нереальную близость, чувства и наготу. Наготу, обезоруживающую холодное сознание и острый язык. Ким Докча никогда не любил носить открытую одежду: короткий рукав или откровенный вырез — ни за что в жизни. Он худ почти до болезненности, и прекрасно знает об этом. Привлекательный? Вряд ли. Посчитает ли его таковым Ю Джунхек — тоже большой вопрос. Некрасивый. — О чем ты думаешь? — Джунхек шепчет на ухо холодным тоном, но горячим дыханием. Шаловливые и издевающиеся пальцы надавливают на грудь, оставляя розоватые полоски с мягким контуром на контрастирующей бледности. Он считает это почти идеальным. Прекрасный холст для «узоров», меток и жадных идей. И каждая задержится надолго, вполне возможно потемнеет со временем даже сильнее, чем можно ожидать, будет напоминать о себе ярким пятном и пытливым взглядом человека, который их оставит. В голову лезет такое большое количество картин со своим индивидуальным замыслом, и, несмотря на их общую извращенность, Джунхек не осмеливается опустить глаза ниже уровня локтей, вздымающейся груди и чётких рёбер. Знает — там определенно есть на что обратить внимание, однако не решается. Как-то странно. Но любопытно. И в то же время… Смущающе? Он так уверенно стянул полотенце с чужих бёдер, а сейчас навязчиво думает о том, как бы невзначай окутать махровой тканью довольно тонкую мужскую талию, так хорошо помещающуюся в руки. Скрыть то, что Ким Докча решался показать с комом у горла и отражающейся в зеркале неуверенностью во взгляде. Сглатывает. Немного судорожно и с показушной уверенностью медленно огибает руками тело в своих крепких объятиях. Глаза не видят, но кончики пальцев чувствуют изгибы, ещё не успевшую сойти влагу и жар. Обе руки сжимают внутреннюю часть бёдер трепетно, с грязным любопытством поднимаясь выше и касаясь того, что вызывает под ними дрожь и скованность. Ким Докча молчит. В отличие от мужчины за спиной, он видит все прекрасно, а горячие губы, оставляющие очередную метку на шее, не позволяют поднять головы вверх. Пытка, самая настоящая. Он жмурит глаза, поворачивается куда-то в сторону, но его движения повторяют одно за другим, объятия крепнут как затягивающаяся с каждым рывком верёвка. Теперь жертвенное положение ощущается явно и по-настоящему, и к смерти оно не приведет, однако превратится в поглощение и полную капитуляцию. Чем дольше Докча молчит, тем сильнее становится предчувствие — стоит разомкнуть челюсть, впустить в лёгкие чуть больше воздуха и попытаться продемонстрировать очередную остроту языка, как из горла выйдет невнятный звук. Но он попытается. Сначала промнет ещё немного зудящие от укуса губы, потом сглотнет всю свою неуверенность вместе со слюной, а там и на свет явится колкость с призывом и провокацией, осуществить которую физически до дрожи в коленях стыдно. — Боишься? — он спрашивает, а Джунхек не отвечает: шея вытягивается, подбородок ложится на остывшее без одежды плечо, и в поле зрения показываются пунцового цвета щеки и нос на уводящем в сторону взгляд лице. От увиденного глаза сужаются, а тихая усмешка на выдохе считай стреляет в такое же красноватое ухо. — А сам? — Меня раздражает твоя привычка отвечать вопросом на вопрос, — Докча огрызается, прекрасно зная, что за каждым движением его губ следит пытливый и каплю насмешливый взор. — Эту привычку я позаимствовал у своего менеджера. — То есть украл. Это моя привычка, понял? Верни её. — М, ладно, — Джунхек снова ведёт себя подозрительно послушно, заставляя Докча в неверии повернуть голову. И в тот же момент на слабо приоткрытые в недоумении губы совершается нападение, чужие руки резко сжимают начинающую возбуждаться горячую плоть. Полу-стон, вызванный резким и ярким ощущением снизу, резко глушится поцелуем. Докча словно внезапно вспоминает и признает существование своих конечностей, ладони обхватывают обернутые вокруг его тела предплечья. В частности, правая перемещается на запястье Джунхека, пытаясь удержать то и придать ситуации хоть немного контроля. Но Джунхек не поддаётся, растопыривает пальцы на худом животе и слабо давит, чувствуя сладкую дрожь и будто покалывание каждый раз, когда его вторая рука сжимает чувствительное место, а целованные губы ловят очередной полу-стон. Существуют ли в животе бабочки? Если да, то у Ким Докча они активно реагируют только на «агрессивную любовь», а не на возвышенное чувство влюбленности, как у всех нормальных людей. В конечном счёте, его какая-никакая, но гордость не выдерживает повторяющихся актов подавления и унижения. Он бьет согнутым локтем за спину — ровно в восьмое ребро Джунхека, куда до этого направлял стальное дуло. Поворачивается, наступает на чужие ноги и в конечном счёте прижимает своего подопечного актёра к стене. Совсем рядом из приоткрытой двери в ванную сквозняком гуляет мыльный запах. Джунхек превосходил Докча по росту не сильно, но все же превосходил, и сейчас смотрел на него сверху вниз проникновенно. К нему прицепился какой-то навязчивый азарт, и он же диктовал в сознании все новые и новые идеи и призывал заметить возможности. Ох, он сошел с ума. Нарочито медленно и осторожно рука поднималась выше, предплечье прижималось к немного взмокшей футболке, дабы протиснуться в расстоянии меж двух разгоряченных тел. Пальцы один за одним разжимались, так же провоцирующе и с желанием привлечь внимание. И с каждым из них ресницы Докча дергались, а взгляд раскрывался. Тонкие и прозрачные, скользкие ниточки натягивались от фаланги к фаланге, ровно до тех пор, пока не были разорваны языком. Пошлость. Ким Докча приулыбнулся явно удивленный, поджав губы и сжав кулаки до побеления костяшек. — На этот раз вкусно? Может, ты еще слезы мои слижешь? Фактически, это была такая же попробованная на вкус телесная жидкость, как и кровь. — Только когда ты заплачешь для меня. — Не хочу я для тебя плакать, — Докча поднял бровь, пренебрежительно мотнув головой. — Но ты будешь. — Теперь ты рыба, которая заставляет людей плакать? Мне не нравится. — Если долго смотреть на солнце, рано или поздно потекут слезы. — Поумерь свое эго, рыба-солнце не светится, — он невесомо хлопнул Джунхека по плечу. — Тогда у меня есть другие способы. Докча сглотнул. Нет, конечно, к этому все и шло… Однако слышать прямой намёк без намека как такового все же неловко. Да, он девственник! И что теперь? Плакать? Для тупой рыбы-солнце? Ни за что. Ю Джунхек большего времени на раздумья не дал. Шлепнул Докча по ягодицам, в этот же момент согнулся в спине и коленях так, что нос ныне упирался в нагую грудь, а руки проскочили под те самые уже слабо покрасневшие ягодицы и сомкнулись на бедрах, резко поднимая все тело вверх. Стопы Докча лишились опоры, а руки наоборот её приобрели. Ю Джунхек, чертовски привлекательный и высокий актёр, обладал крепкими плечами. — Ты негодяй, — Докча смотрел в отдаляющуюся стену растерянным и смущенными взглядом, четко ощущая, как его эрегированный орган вплотную упирается в живот бывшей жертвы и будущего любовника. — М. — Очень информативно. — Как будто ты к такому не привык. Докча цокнул языком, склоняя голову, дабы та не врезалась в дверной проём. Впрочем, он быстро пришёл в себя и решил воспользоваться моментом. Пальцы быстро нашли свою цель и пробрались через горло футболки вниз, нащупывая вздрагивающие под собой мышцы и позвонки. Кажется, Ю Джунхек был не очень этим доволен, но терпел. Терпел, пока затылок покрывался мурашками и горящим румянцем. В конечном счёте спина Докча соприкоснулась с воздушной кроватью. Одна рука на его бедре держалась так же крепко, вторая, скользкая, протянулась ближе к коленному сгибу, оставляя за собой поблескивающий на лёгком свете след. Таким образом бледные ноги Докча насильно держались открытыми, а устремленные к ним уже без капли смущения чёрные глаза снова загорелись поглощающей жаждой. Постепенно взгляд начал бродить по телу с нотками оценки. Ким Докча скрестил руки на груди, пытаясь прикрыть хотя бы такую малую часть своего тела, и со вздохом отвернулся. Простынь щекотала щеки, веки прикрывались немного недовольно и даже уничижительно, а губы сомкнулись накрепко, как клеем склеенные. Некрасивый. — Хорош смотреть… — на выдохе и очень тихо сказал он. — Твои привычки питания имеют проблемы. Ким Докча ещё сильные поджал губы. Ну конечно. Неужели он ожидал услышать комплимент? — Я же не осуждаю тебя за твои наклонности, маньяк ты убийца, — голос звучал ещё более недовольно, чем выражало эту эмоцию выточенное худобой лицо. — Подправим твое меню, — слова, лишённые осуждающей или неодобряющей окраски, прозвучали очень быстро и уверенно, в привычном для Джунхека тоне. Вместе с тем его руки вновь начали чертить болезненные узоры на идеальном холсте, а губы потянулись за поцелуем. Поцелуи с Ким Докча были вкусными, каждый раз разными, приятными и в то же время необычными. Джунхек изумлялся всякий чертов раз: каким образом другой мужчина может быть таким по-настоящему лакомым кусочком? Его хотелось не то что попробовать — съесть полностью и без остатка, переварить и не оставить никому даже крошки. И движения языка в чужом рту подкрепляли эти приносящие отраду мысли. — Обними, — поцелуи забирали из лёгких воздух, заставляя голос сбиваться, а в купе с приказным тоном слова и вовсе звучали обольстительно и вульгарно. Докча послушался, чувствуя каждой оголенной клеточкой, как тело над ним становится все ближе и ближе, теснее, а его собственные ноги под напором раскрывались ещё шире. И все это до тех самых пор, пока меж ягодицами не стала упираться все еще сокрытая под одеждой горячая плоть. Ю Джунхек несколько раз прошипел, двигая бедрами. Его возбуждение уже достигло той стадии, когда становилось болезненным. Ким Докча надавил скрещенными ногами на поясницу возвышающегося над ним любовника, прижимая его ближе к себе и внимательно, даже с весельем всматриваясь в искажающееся лицо напротив. Хмурые брови, чуть приоткрытые влажные губы и судорожный выдох. — Опасненько, — менеджер Ким усмехнулся с тем тоном, коий часто прослеживался в его голосе во время мелких издевок на рабочем месте. В ответ на его плечо оказала давление сильная рука, буквально вжимая в простыни и подушки. — Помолчи. — Не хочу. — Ты хочешь, чтоб тебя заткнули. — Когда это я? — Докча-я, — Ю Джунхек не улыбался, озвучивая хищную угрозу почти нежно, произнося знакомое имя с ласковым суффиксом. — Помолчи. Ну ладно, у этого актёра определенно имелись в запасе эффективные рычаги давления на своего прекрасного менеджера. Он перевел немного дезориентированный взгляд от лежащего Докча к своему паху и не смог сдержать злобной усмешки. Возбудился из-за мужчины. Из-за ранее предполагаемой жертвы, пускай и необычной, разглядывающей его самого с тем же выискивающим чёрное удовольствие настроем. Из-за своего чертового менеджера, который вечно бубнит о работе, огрызается и ругается на вновь и вновь испорченную прическу, чуть ли не избивая тянущиеся к собственным волосам руки Ю Джунхека. Раздражающий, а в данный конкретный момент абсолютно голый, с расставленными ногами и вызывающий такую реакцию тела и мозга, какую не вызывала даже золотая награда на ежегодных итогах киноиндустрии. Ким Докча молчит, ждет и, кажется, даже не моргает. Наблюдает недвигающимися глазами и с полуприкрытым ртом, как хладнокровная змея в засуху. Грязные мысли преследуют каждый кусочек тела Ю Джунхека: покусанные губы, влажное от пота лицо и совсем немного покрасневшие грудь и плечи, колени… Тоже покрасневшие, немного видные из-под задравшихся свободных штанов. Он тянет руку, соблюдая приказ молчать, поддевает край ткани ровно по шву, после задирает выше к бедру, кое почти жмет под собственными рёбрами. Джунхек смотрит и внезапно хмурится, когда Докча все же начинает звучную тираду. — Знаешь, как говорят, когда видят, что кто-то долго на коленочках стоял? — слова почти насмешливые, с долей скрытого смущения. Не за чужие колени и шаловливые пальцы, а за всё ту же наготу. Румянец на щеках становится лишь острее, когда порыв злости Джунхека достигает стадии удушья: он склоняется над нервно улыбающимся лицом, носом вдыхает тот же воздух, что сотрясается неровными вздохами Докча. Импульс сжатия становится грубее лишь на секунду, прежде чем сильно ослабнуть. Менеджер Ким раздражал всегда, и каждый чертов раз реагировать на его выходки опасно для здоровья. Джунхек целует укушенные губы, пока за его запястья цепляются, как за спасательный якорь, который, тем не менее, тянет на самое дно. Дно, в котором и сердце, и душа готовы оказаться добровольно и навсегда, даже захлёбываясь от боли. Ким Докча не любил насилие. Не любил травмы и синяки. Ненавидел, но терпел, пытаясь найти удовольствие. И когда задыхался, болезненно сталкиваясь с чужими зубами, и когда скользкие пальцы проникали туда, куда он никогда не ожидал, что проникнут. Больно, вот и все. Непривычно, туго, неестественно. Ноги действительно тряслись, а бедра встречали сопротивление собственного нутра, дрожащего в попытке вытолкнуть что-то инородное, однако сердцем и извращенным разумом давно желанное. Звуки взаправду сотрясали пространство обжигающим уши хлюпаньем. Ким Докча горел и внутри, и снаружи, в то время как новый синяк на шее постепенно проявлялся. Джунхек горел тоже — с наслаждением внутреннего садиста, со сбитым дыханием неверящего в происходящее человека. Ким Докча очень, очень опасен. Губит наяву лишь своим тихим и хриплым существованием на кровати, с этими его содрогающимися попытками принять в себя больше, ежели один или два пальца. Несильно позже и три, а затем и нечто на пальцы даже не похожее. Он ненавидел происходящее так же сильно, как и любил. До слез от физического мучения, от пытки, в которой находил удовлетворение. Объяснение было одно: Ю Джунхек. Желудок скручивало, пальцы ног поджимались почти в судороге, а недостаток кислорода от очередного акта удушья плавил мозг. Мало приятного, но это был Ю Джунхек. Высокомерная рыба-солнце, считающая, что имеет права на тело под собой, однако получившая слишком много неконтролируемой любви от одного конкретно мужчины в течение последних десяти лет. Ким Докча давал позволение, в этом заключался язык его одержимой влюбленности. — Плачешь? — Джунхек спрашивает сбивчиво, перед этим тяжело сглотнув. Действительно сцеловывает слезы на щеках и уголках глаз, хотя это больше похоже на жадное облизывание. Он и не подумал бы сделать нечто подобное, если бы только менеджер Ким не заикнулся об этом ранее. Солёные дорожки на вкус… более чем противные. Соитие с мужчиной более чем противное, да и сам Ю Джунхек совсем не был геем, право, просто Ким Докча — это Ким Докча. И каждая отвратительная, раздражающая, презренная его часть являлась обязательной к употреблению, полному поглощению и проглатыванию. Он хватает белую подушку из гобелена, когда Докча начинает ерзать от ноющего чувства в пояснице. На одну быструю секунду поднимает вверх его бедра, отрывая позвоночник от простыней, только для того, чтобы просунуть под влажную спину прохладную подушку. — Какая забота, — Докча протирает вновь поступившие слезы тыльной стороной руки. — Я не изверг. — О, ну конечно, — вот только Джунхек свои слова подтвердить и не пытается, а наоборот опровергает. Кусает грудь, оставляет засосы, пока кожа наконец начинает шлепаться о кожу, чудесным образом превращая когда-то просторную комнату в жаркое и узкое пространство. Пытка, такая реальная пытка. И профессиональный, но немного одержимый менеджер Ким сбежать даже не думает: готовится испытать страдание ещё раз, внутри вопя от презренной боли, одновременно с тем уповаясь мужчиной над собой. — Недурственный, — Джунхек шепчет ему на ухо, расставив руки по обе стороны от головы на простынях. Один толчок слышится и ощущается натурально жестоко, подкрепляемый чередой движений помягче, пока ему на смену не придет такой же интенсивный. — Иди к черту, — Докча шипит на выдохе, в меру стесненный внезапным комплиментом. Он не стонет совершенно, словно априори на это не способен. Мелодии его горла — надтреснувшие хрипы и такие же тихие попытки дышать. Его бледное, но местами пунцовое и мокрое тело ерзает до тех пор, пока руки и непослушный рот не достигают чужой груди. Он тоже хочет. Кусать, оставлять метки принадлежности. Делать это по-своему, до крови. Как каннибал, как однажды названный «кальмаром» маньяк с воспаленным мозгом, выпускающий вместо чернил острый неприкрытый сарказм. — Менеджер Ким собирается смутить меня на съемках? — Джунхек поднимает бровь, смотря на расцветающие на груди влажные и кровавые следы. — Я знаю план твоих съемок, в нём нет голых сцен, — он мямлит, с каждым слогом щекоча мягкую кожу. Затем рука сжимает чужую грудь, без стеснения надавливая на сосок. — Ты знал, что от чрезмерной стимуляции даже у мужчины может начаться лактация? — Ким Докча, — знакомое имя произносится со строгостью и намёком на ярость, а волосы упомянутого уже с грубой тягой сжимаются в кулаке. Впрочем, он сглатывает, отчасти развеивая порыв злости. — Когда ты кусал мое лицо, тебя ничего не смущало. — Губы оправдать легче, чем шею, — он тыкает Джунхека в щеку пальцем, а в отместку получает почти наказывающий толчок, который выбивает из лёгких очередной хриплый вдох. — Я бы тебя попробовал, — продолжает назло. Ю Джунхек прижимает его к матрасу сильнее, вдавливая горячие плечи к кровати, случайно (или нет?) царапает кожу вокруг ключиц и снова сжимает в тисках и так порядком пострадавшее горло. Сильнее, чем раньше. Затыкает, испытывает усладу в угоду парафилии и садизму. Он хочет закончить, пока Докча испытывает на себе все «прелести» до конца перекрытой трахеи. Когда Джунхек наконец останавливается, глубоко зажмурившись, а провоцирующие румянец шлепки прекращаются, Ким Докча сначала с непроизвольным усилием и судорогой сжимает бедра вокруг чужой талии, а после получает долгожданную и жизненно необходимую возможность восполнить в лёгких воздух и пустить кислород по венам. Адреналин внутри хлестал сумасшедшими дозами, сердце не просто билось — выбивалось из клетки диафрагмы, жгуче избивая само себя. — Ты такой ублюдок, — не слова — хрип — доносится из его рта, когда внезапное чувство горячей наполненности вновь разрывает пострадавшее нутро, но теперь по-иному. — Извиняться не буду, — Джунхек до конца и окончательно разжимает дрожащую шею, пытаясь сфокусировать взгляд на любимом лице, пока все тело пробирает приятная нега. — Я уже говорил, что требовать от тебя чего-либо человеческого бессмысленно? Ах. Ю сжимает его все еще стоящий ствол в своей немного шершавой руке, на этот раз вызывая нечто очень отдалённо похожее на стоны. Движения более чем ритмичные, глаза сужены, лицо — издевающееся, явно украденное у самого Ким Докча. Ещё несколько долгих мгновений, сопровождаемых обжигающим дыханием, и Докча сжимается всем телом, словно взрываясь где-то глубоко внутри и на этот раз ощущая полноценное физическое удовольствие. Плечи пробирает дрожь, горло взывает к себе с новым всплеском боли от синяков, мышцы отчего-то приобретают неведомую раньше чувствительность. Такую, которая даже обмякшую плоть внутри превращает в начало новой пытки. — Ещё раз. Ещё раз, Докча-я, — а Ю Джунхеку плевать, он гонится за ощущениями, приобретшими новые краски. И своими, и чужими. Его голос звучит настолько нежно и мягко, умоляюще, даже когда он совсем не спрашивает и не ждет ответа на требование. — Умри, ублюдок, — не обвинение, не отвержение, а уставшее протяжное нытье, которое вновь подтверждает, что Ким Докча зависим, а Ю Джунхек — это Ю Джунхек, и он заберет этого конкретного мужчину себе полностью, со всеми пытками и болью, что он несёт с собой в комплекте.

***

Утро ударило в сознание менеджера Ким резким шкварчанием сковородки, только что поставленной на плиту в далёкой комнате кухни. Он валялся безжизненно пару минут, а в следующий момент резко вскочил, широко раскрыв глаза и вспомнив. — Приготовишь мне? — спрашивает уже через пару минут, стоя перед застывшим в неодобрении Ю Джунхеком, пока в демонстративно поднятой руке шатается набитый подтаявшим льдом термопакет, одиноко забытый у входной двери прошлым вечером. — Что там? — впрочем, это вопрос с непреклонной интонацией отказа. Тем не менее руки тянутся к пакету, тот глухо щелкает и открывается, показывая своё содержимое с гордостью, которая вообще может быть у термопакета. Он был совершенно обычным куском пластика и фольги, жившим своей совершенно обычной жизнью, пока не попал в руки одного конкретного каннибала. — Это не самое лучшее, что можно съесть на завтрак, — право, лицо Джунхека кривится в отвращении, но он все равно достаёт сокрытое льдом явно не животное сердце. — Болезнь Куру? Болезнь Креейтцфельдта-Якоба? — он перечисляет с саркастичными паузами. — Аутизм? — Да хорош, — Докча отодвигает стул за барной стойкой и садится на него, одолженная в шкафу чистая футболка слабо задирается у бёдер. — Я похож на зомби? Я не ем человеческие мозги-и, — бледные пальцы играют с воздухом, проецируя до-смешного детский страх перед живыми мертвецами. — Что угодно, но не мозг. В целях профилактики. Энцефалита мне не хватало. — Ты и так нездоров, твоему утомительному существованию уже ничто не помешает, — Джунхек стучит пальцем по своему черепу, намекая на его содержимое. — Я тебя не осуждал, — вновь говорит Докча, повторяя действия своего подопечного актера и постукивая по своей шее. И именно по причине того, что он абсолютно бесповоротно прав, холодное сердце падает на разделочную доску плашмя, без лишних запинок и сомнений. Когда перед Ким Докча оказывается свежая и пахнущая тарелка ризотто, признаться, тоже не подходящая для завтрака, воцаряется тишина. — Я не буду есть эту дрянь, — Ю говорит первым со своим коронным непроницаемым лицом, почувствовав томительное ожидание собеседника. — Ты это приготовил! — Докча обвинительно тыкает в него пальцем, его тонкие брови взмывают вверх на лоб. — Посмотрите, король и бог кулинарии назвал своё блюдо дрянью, — продолжил он уже с долей усмешки, уняв пыл. Этот самый бог кулинарии был непреклонен даже перед показательным и очень аппетитным чавканьем, ныне считая свою прекрасную сковородку проклятой и оскверненной. Сильно позже он уже активно собирался начинать свой рабочий день, вот только дольше обычного задержался перед зеркалом, раскрывая воротник белой рубашки и проходясь пальцами по ключицам и воспоминаниям. — Так и? «Это» теперь официально? — Что «это»? — переспрашивает Докча, подходя ближе и явно не торопясь. — Ты. Мы. Отношения, — Джунхек поворачивается к подошедшему, кидая три тысячи и один довольный, оценивающий взгляд. — Скажешь всему миру, что ты гей? Нет, я запрещаю, — а вот уже это слово молвил Великий Менеджер Ким, излишне прагматично застегивая оставшиеся пуговицы, за исключением пары верхних, потому что он все еще следил за стилем подопечного актёра и не мог позволить тому выглядеть «белым воротничком». Джунхек же нахмурился и сузил глаза, очевидно недовольный и уже готовый возразить, вот только Докча ущипнул его за бок, а затем развалился на гостином диване со скоростью тунеядца, мошенника со стажем и прирожденного прокрастинатора. — Что? Ты хочешь, чтобы я вышел в люди вот так? — он указал на свои избитые губы, буквально сине-фиолетовую шею, которая представляла собой одну сплошную гематому, и дрожащие колени, не сбавляющие ритма тряски даже в сидячем положении. В отличие от него, пережившего заметную пытку, Ю Джунхек с виду выглядел идеально. Идеально — без единого зазора, синяка и хоть какого-то намека на жаркую ночь. Все грязные подробности с точностью до сантиметра спрятаны под одеждой. И это снова выводит из себя, заставляя желваки напрячься. — То есть ты остаешься здесь? — покусанную грудь сотрясает глубокий вздох. — Разве не ты сказал, что я остаюсь здесь навсегда? — парирует Докча в своей небрежной манере. И оказывается прав. Так чертовски, ужасно бесяще прав. Скорый переезд? Вполне может быть. — Однажды я придушу тебя, — Ю огрызается, но закидывают пиджак на плечо и идёт в сторону входной двери. Принимает поражение, если оно таковым является. — Конечно, — а менеджер Ким, который очень продуманно взял себе выходной, лишь с ленивой улыбкой пожимает плечами, чувствуя боль в пояснице и ту странную радость сбывшейся нереальной мечты. Входная дверь громко хлопает, сотрясая забытые осколки разбитого стакана, ключ-карта с быстрым писком активирует магнитный замок, тяжелые шаги удаляются без тени сомнения. Ю Джунхек, актёр номер один в Корее, думал, что это злость. Такая привычная, направленная на своего дергающего за струны души менеджера. Вот только это была не она, а сердце стремительно расцветало бутонами красных роз и такими же яркими цветками ипомеи. Их одержимость была страстной, нездоровой, и в самом извращенном понятии взаимной. Объединяла в себе эти качества настолько идеально, что двое мерзких убийц могли назвать это искренней любовью.