Когда кончится лето

le temps d’apprendre à vivre il est déjà trop tard

⸺ ⚶ ⸺

Если бы привидениям приходилось отстёгивать по полтора миллиона японских иен за покупку домов, в которых они вечность будут шататься неприкаянными тенями, наводя ужас на окрестные сонные деревушки, Акааши хорошо бы вписался в определение привидения. Конечно, ужас он вряд ли мог навести, но в остальном справлялся вполне успешно: скрипел половицами, иногда громыхал посудой, оставлял ночами включённый свет... Разве что обходилось без устрашающих завываний, но привидению-новичку можно было простить формальное упущение. В любом случае, называть своё новое обиталище типичным домом со всякой нежитью у Акааши язык бы не повернулся. Постройка была старой, но элегантной, и атрибуты традиционной архитектуры гармонично переплетались с элементами современного обустройства. В отделке преобладало дерево в оттенке тёмного шоколада, а стены из бумаги цвета слоновой кости позволяли сохранять живительную прохладу даже в условиях летних температур. В комнатах дымились спиралевидные репелленты, заполняя помещения интенсивным запахом эвкалипта, за стеклянной же дверью раскинулся сад, в котором пылала декоративная яблоня во всём своём пурпурном многоцветии. Иногда Акааши открывал раздвижные створки и высовывал наружу голые ступни, пока розовые соцветия невесомо летели вниз и укрывали землю цветочным саваном. И хотя побережье было не так уж близко — тридцать минут весёлого шага, как уверил Акааши агент недвижимости, когда нахваливал ему дом и близлежащие территории, — сочетание ароматов соли, свежести и песка плотно окутало деревушку, отрезанную от мира Японским морем и хребтами горных нагромождений. Время здесь будто остановилось. Потеряло ценность и всякий смысл. Так сразу не угадаешь, что послужило тому причиной: звенящая, знойная тишина, которую нарушало жужжание насекомых и звуки соседских газонокосилок, — или же сам Акааши, жизненный путь которого споткнулся об отсутствие ориентиров, когда ему натикало тридцать девять. Когда Акааши бежал из Токио, он не ставил задачу начать всё заново и не тешил себя радужным заблуждением, что всё как-нибудь образуется. Его цель была более чем конкретной, и покоя в ней было больше, чем в лениво проплывающих облаках, на которые Акааши смотрел часами, найдя в бездействии утешение и гармонию. Проблеме самоубийств в Японии можно присудить звание культурного достояния: что-то вроде национального вида спорта, где вместо кубка и всеобщего одобрения — путёвка прямо в объятия Бога, на долгожданные небеса. Акааши даже провёл исследование, результаты которого показали, что основной причиной смерти среди японцев является именно суицид. Лидирующее место в перечне предпосылок отводилось депрессии и работе — взаимозаменяемые понятия, — и это Акааши нисколько не удивляло. В стране, где традиции поощряют практику инэмури — не изнуряешь себя работой — не являешься полноценной ячейкой общества, — на меньшее рассчитывать не приходилось. Но доля скепсиса в нём осталась. Он, например, считал, что искать смысл в самоубийстве — занятие заведомо обречённое; а попытка принять превентивные меры на уровне государства — вообще бессмысленная затея. Что-то ему подсказывало, что императору Нарухито нет никакого дела до его кризиса среднего возраста, в который входила переоценка наработанных достижений и ценностей жизни как они есть. Чего достиг Акааши к своим годам? Как минимум женился на очень красивой и умной женщине и стал популярным, но скрытным автором. Как максимум — развёлся с красивой и умной женщиной и окончательно исписался. В конце концов, оказался опустошённым: раньше он справлялся за счёт умения тонко и много чувствовать, а теперь в нём едва ли осталось что-то, достойное уважения и приязни. Он убеждался в этом своими силами, когда зеркальные отражения смотрели загнанным незнакомцем: виски подёрнуло серебряной паутинкой, а под глазами залегли мимические морщины, утонувшие в бордово-чернильных пятнах. Тут же, стоя перед зеркалом в ванной комнате, он задавался чередой повторяющихся вопросов: был ли продиктован его мотив глухим и всеобъемлющим эгоизмом? Оставалось ли в жизни что-то, ради чего стоило продолжать эти бессвязные трепыхания? Наскребёт ли он столько мужества, чтобы и дальше волочиться по времени и пространству — хотя бы ради своей семьи, пусть у них и не осталось точек пересечения? Смерть. Иногда Акааши пытался распробовать это слово. Вгрызался в него зубами, перекатывал слоги по языку. После этого на губах оставался прохладный и сладкий привкус, как от ментоловых леденцов или мятного шоколада. Сможет ли он найти понимание и прощение? Или ненависть и обида — последнее, что положено человеку его породы? Забавно, Акааши был уверен, что закончит свой путь примерно таким вот образом. Когда окружающая реальность валилась на плечи своим неподъёмным весом — грудь сдавливало сухим и беззвучным криком, кулаки обессиленно разжимались, — он гнался мыслями в ту секунду, когда вопросы земного бремени навсегда утратят свои мелочные значения. Акааши знал: у смерти будут нежные руки матери. Они направят его в дом забытых воспоминаний, где воздух пахнет спреем от насекомых, а на картинку словно наложен фильтр в цвете топлёного молока.

how I wish, how I wish you were here

Звукосниматель высекал элегичный вокал Дэвида Гилмора, но Акааши едва ли вслушивался в слова. Он знал предысторию этой песни. Довольно ироничное совпадение: текст посвятили основателю, Сиду Баретту, который покинул группу из-за проблем психологического характера.

we're just two lost souls

swimming in a fish bowl,

year after year

Акааши прикинул: мог ли кто-то желать его возвращения в свою жизнь? Если подумать, после женитьбы его круг общения заметно подсократился. Не сразу, конечно, но это процесс естественный, даже закономерный в какой-то степени. Все близкие отношения растворялись в повседневности и рутине: у кого-то из друзей тоже была семья, кто-то с головой утонул в работе; Акааши было это знакомо, не всегда же он был бездельником с умышленной тягой к самодеструкции.

what have we found?

the same old fears

Или всегда. Наклонность не возникала из ниоткуда — маячила планом Б, ждала свою очередь, не торопила ни в коей мере. Была ему ближе матери. Её наличие в его закостенелой картине мира звучало, как безыскусная фоновая мелодия. С этим можно было жить. Пытаться, по крайней мере. Просто Акааши понял, что в нём не осталось жажды сопротивления; слишком часто он брал взаймы. Сейчас в нём было тихое равнодушие — смирение уставшего человека, которому нет никакого дела до громких смешков в сторону мироздания, ехидных плевков на лицо Вселенной, бунтарских демонстраций собственного характера: кто кого? ты меня, или я — тебя? Имел же он право, в конце концов? Почти что по Достоевскому: только вместо процентщицы — сам Акааши. Пластинка доиграла и теперь бесцельно крутилась вокруг оси. Тут же наступившая тишина затопила стены его домишка, навалившись невнятным шумом окружающих шепотков. По ночам он едва не сходил с ума от органической композиции. Он и представить себе не мог, что крики лягушек и скрип цикад способны достигать столь пронзительной громогласности. В первую ночь ему даже чудилось, будто все эти запевалы притаились где-то неподалёку — вот хотя бы на футоне или рядом с его подушкой… Акааши решил не менять пластинку. Собирался покинуть пределы добровольной робинзонады — истощились запасы алкоголя, кофе и сигарет. Наивно было предполагать, что в этом удивительном захолустье найдутся вина от Такахата или хотя бы кофе в каких-нибудь дрип-пакетах (ведь о спешелти можно было и не мечтать), но, во всяком случае, он надеялся найти достойные заменители. Для человека, который торопился расстаться с жизнью, он оставался поразительно избирательным. Он сидел на кухне, составляя мысленный план покупок и морально готовясь к выходу из зоны уютного отчуждения. Поднялся, измерил шагами комнату, заглянул в холодильник и в каждый настенный шкаф — в общем, отдался во власть тщедушной прокрастинации, чтобы оттянуть неизбежное на подальше. Вот сейчас выкурю последнюю сигарету… Акааши раздвинул створки и вышел в сад, чтобы выполнить норму потребления никотина. Скошенная трава щекотно скользнула по голой коже — обуться Акааши не потрудился. В саду всё привычно благоухало. Звёздный жасмин, оплетая изгородь по периметру, источал сладковатый, но душный запах, а белая вата кустов спиреи распушилась на манер свежевыпавшего снежка. Ничто не выбивалось из заученного пейзажа — кроме чёрной дыры на его лужайке. Акааши пришлось прищуриться, чтобы в чёрной дыре распознать кота — огромного, чёрного, без подпалин; и с такой надменной физиономией, что Акааши искренне восхитился. Ведомый детским энтузиазмом, он уселся на корточки на почтительном расстоянии, однако кот не впечатлился его манерами. — Привет, Котик-сан, — поздоровался Кейджи. Голос скрипнул от непривычки. — Что ты здесь делаешь? Кошачий хвост лениво маячил в воздухе, задевая цветки кустарника. Его не смущало присутствие человека — он посмотрел на Акааши расслабленным взглядом выразительных бледно-зелёных глаз и позволил лицезреть коронованную особу. — Знаешь, ты первое живое существо, с которым я разговариваю с тех пор, как уехал из Токио, — Котик-сан — серьёзно, Кейджи? тебе почти сорок — глядел на Акааши, безмятежно прикрыв глаза. — Но ты, наверное, не знаешь, что такое Токио. Ты вряд ли даже осознаёшь, где находишься, — Акааши сдавленно усмехнулся и прижался щекой к коленям. — В этом мы похожи. Вот он и докатился. Разговаривает с заблудшими в сад котами. Не мог же он настолько нуждаться в чужом присутствии — пусть и в безмолвном и безответном? — Ты, наверное, голодный? — Котик-сан широко зевнул, но больше не шелохнулся. — У меня и нет ничего для тебя, — виновато добавил Кейджи. — Я принесу что-нибудь попозже. Никуда не уходи, ладно? Было в его просьбе что-то отчаянное. А может, дело было в самом коте — такое сознательное презрение, которым Котик смотрел на мир, казалось очень уж человеческим. Канонический нигилизм. Акааши всё-таки выкурил сигарету, устроившись в тени под ветвями яблони. Котик беззаботно дремал на солнце, с удобством растянувшись на мягкой зелени, и лишь изредка поглядывал на Акааши, словно примеряясь к новоявленному соседству. Должно быть, у Кейджи настолько бесцветная энергетика, что даже животные не находят занятной его компанию: страха не испытывают, что уже замечательно, но и не торопятся приближаться и выказывать интерес. Конечно, Акааши не знаком с когнитивными функциями кошачьих, но если уж равнять их по человеческому подобию, то всё встаёт на свои места. По правде, это и стало причиной его развода. Саяка, его жена — бывшая, до сих пор приходится поправлять — постоянно говорила, что Акааши невозможен в своей потребности не отсвечивать. И хотя Кейджи понимал, что её побуждения были искренни — продиктованы заботой о его личном благополучии, — он так и не вышел за границы зашоренного мирка, баррикады к которому сознательно возводились из желания смотреть на реальную суть вещей с безопасного расстояния. Все его безмерные тенденции к меланхолии вкупе с погружением в навязчивые иллюзии были не чем иным, как попыткой очутиться на отшибе у мироздания — наблюдать за сменяемостью событий, но не принимать в них непосредственного участия. Вот и получилось, что Саяка тянулась к свету, пока Акааши опускался на дно океанской впадины, выбирая смотреть на солнце сквозь глубинные искажения. К счастью, при всех его мрачных склонностях, ему хватило совести и морали, чтобы не тащить за собой Саяку. В конце концов, лучше закончить на ярком, живом аккорде — стерпеть звонкую, но заслуженную пощёчину и выслушать все нелестные комментарии, — но уж точно не мириться с равнодушным, стерильным взглядом, в котором когда-то имелось место для чистого воплощения благосклонности. Лучшее, что он мог сделать для любимого человека, — это позволить ему уйти. Выбор дался ему непросто, но и правильные решения не всегда обещают безоблачные финалы — во всяком случае, не для всех. Акааши принял ответственность на себя, чтобы в кои-то веки повести себя как мужчина. Осталось понять, как ужиться с её последствиями — или как умереть без вороха сожалений. А впрочем, какая разница? Главная прелесть смерти — в отсутствии кульминации. В моментальном обнулении всех исходов. Акааши жил в монохромном мире оттенков серого — и готов был отправиться в такую же невзрачную бесконечность.

⚶

Просёлочную дорогу обрамляли драматично склонённые ветви ивы и густые заросли можжевельника. Жара стояла невыносимая, и даже порывы редкого ветерка нисколько не спасали от удушливой летаргии, в которую окунулись заспанные пейзажи. У цветов будто выкрутили контрастность. Всё казалось химерическим и фальшивым. Как в лиминальных ночных кошмарах — в таких постоянно преследует ощущение, что за тобой кто-нибудь наблюдает. Акааши, привыкший к своему тенистому уголку, мечтал утопиться в первой приличной луже. Дожди, конечно, не спешили избавить его от муки — каждый шаг поднимал серовато-бурые облачка, которые оседали на светлой ткани его кроссовок и заставляли усомниться в собственном здравомыслии. Безусловно, он мог сесть в свою старенькую Тойоту, чтобы проехать от силы минуты три, но принял взвешенное решение, что пешая прогулка не станет лишней. Когда подошва его многострадальных Nike ступила на асфальтированную дорогу, на горизонте показались горные очертания, укрытые шапкой хвойных пород деревьев. На фоне неба раскинулась паутина воздушных линий электрических проводов, а хаотическая застройка повернулась ухоженными фасадами и витринами частных продовольственных магазинчиков. Акааши ностальгически улыбнулся, когда увидел высушенный дайкон, развешенный прямо на металлических ограждениях. Сколько ни ищи, а в столице такое едва ли встретишь. Улицы меж тем казались удивительно опустевшими. Периодически встречались редкие пенсионеры, которые прогуливались под тенью пышных бордовых клёнов или отдыхали на лавках из необработанной древесины, вполголоса обсуждая свои возрастные хлопоты. В остальном же — идеальная тишина, будто человечество, сговорившись и взявшись за руки, дружно спрыгнуло с орбиты земного шара. Акааши хоть и не надеялся сойти за местного обитателя, но всё равно несколько тушевался, когда ловил любопытные взгляды бабушек, пусть в них и не было выраженной враждебности. Он, нелюдимый и осторожный, вообще не любил внимание — терялся в случайных уличных разговорах и торопился сбежать от лишнего интереса, чтобы вернуться в свой замкнутый кокон самокопания и абулии. Оборачиваясь назад, он и представить себе не мог, каким образом его безымянный палец обхватило изящное серебряное кольцо. Сейчас оно хранилось в мрачной изоляции бархатного футляра, потому что Кейджи так и не смог от него избавиться. Было в нём что-то показательно-символичное. После продуктового магазина — шоппер просел под весом бутылки белого из Косю — Акааши обнаружил себя прилипшим к вольеру с тремя двухмесячными щенками. Магазин с товарами для животных оказался на другой стороне дороги. То было тесное помещение с уютно скрипящими половицами, в котором запахи сена и свежевыстеленных опилок уместно сочетались с душком от сырого дерева. Над входной дверью висел колокольчик, который трепетал серебристыми переливами, а в дальнем углу стоял изношенный вентилятор, который тихо постукивал и жужжал. Казалось, всё в этом крохотном закутке обладало голосом и мотивом. Даже щенки, свернувшиеся в клубок, изредка поскуливали во сне. Акааши с усилием оторвался от наблюдения за вольером и заметил, что и сам стал объектом праздного любопытства. Из каморки для персонала показалась голова молодого парня — видимо, консультанта, — который явно не торопился объявить о своём присутствии. В самом деле, хоть бы кашлянул для приличия. Только когда их взгляды пересеклись, юноша всё-таки вышел в зал — впрочем, так, будто сделал огромное одолжение. Акааши значительно удивился, увидев перед собой типичного представителя населения Харадзюку: крашенные волосы пепельно-розового оттенка, обтягивающая футболка, едва прикрывающая живот, отточенное лицо и слегка равнодушный взгляд, подчёркнутый чёрным карандашом и металлическим блеском пирсинга… Без сомнений, на обложке журнала он бы смотрелся более гармонично. Интересно, что такой юноша потерял в этом богом забытом месте? Вряд ли его сослали на лето к бабушке, всё-таки он не был похож на школьника. Но и до Обона оставалось ещё прилично, чтобы приехать с визитом к родственникам, которые отказались перебираться в крупные города. Не мог же он быть из местных..? — Забираете? — подал голос сотрудник месяца. — Прошу прощения? — переспросил Акааши, вынырнув из потока нелепых домыслов. — Щенка, — парень махнул рукой на вольер позади Акааши, — забираете? — А. Боюсь, что нет. Просто засмотрелся. — Ясно, — парень почесал затылок, подозрительно долго рассматривая Акааши. — Вы турист, что ли? Приплыли. — Я тут живу. С недавних пор, — объяснил Кейджи. — Обычно переезжают отсюда, а не сюда, — юноша скептично отнёсся к его заверению. — Токио? — Так заметно? — Акааши выдавил слабенькую улыбку, чтобы изобразить мизерное радушие. — Более чем. Выглядите, — парень кивнул подбородком в сторону Кейджи, обратив внимание на его вид, — презентабельно. — Спасибо… Наверное? — Акааши растерялся. Юноша не говорил ничего такого обременительного, но в его словах была ощутима наступательная манера. — Не скромничайте. В этой дыре все хотят выглядеть одинаково. Шаг вправо, шаг влево — ну, вы знаете, — Акааши не совсем понял, что он должен был знать, но решил это не комментировать. — Даже хорошо, что вы теперь с нами, — с нами? правда из местных, что ли? — Приятно видеть разнообразие среди сплошного чахнущего пятна. Поэтично, добавить нечего. — Ханамаки! — прогремело из той же каморки для персонала, избавив Акааши от необходимости отвечать. К ним торопилась уже пожилая женщина, на лице которой застыл неподдельный ужас. — Ты опять докучаешь посетителям? — названный, Ханамаки, невпечатлённо приподнял брови — точнее, то, что от них осталось после явных экспериментов с окрашиванием и формой. — Вы его извините. Он у меня новенький, только устроился. А проблем уже не оберёшься, — владелица магазина едва доставала до юношеского плеча, но это ей нисколько не помешало опустить голову Ханамаки, чтобы тот изобразил нечто похожее на поклон. Акааши ответил тем же — разве что не насильно. — Всё в порядке. Мы просто перекинулись парой слов, — уверил Акааши. Губы Ханамаки растянулись в пронырливую улыбку. Акааши счёл это за «спасибо». В итоге Акааши пришлось объяснить, что он пришёл за кошачьим кормом. Пока владелица делала экскурс в скромный ассортимент, периодически отвлекаясь на пространные разговоры — недавно ощенилась хозяйская сиба-ину, дождя не было вот уже три недели, а колени-то ломит чуть ли не каждый день, — Акааши посматривал в сторону Ханамаки, притихшего за стойкой рядом со входом. Он водрузил на голову наушники с мягкими амбушюрами и открестился от пресной канвы реальности: губы беззвучно приоткрывались, вторя безмолвному вокалисту, а пальцы отбивали по всем поверхностям, ритмично подражая ударным грувам. Сложно оторваться от человека, который так глубоко провалился в своё сознание, — Акааши кое-что в этом смыслил. Магазин покинул с небольшой упаковкой корма (вдруг Котик-сан более не объявится или, что даже хуже, ему не понравится новое угощение?). Напоследок Ханамаки небрежно ему кивнул, словно ни секунды не сомневался, что в ближайшее время им ещё предстояло встретиться. Акааши тогда подумал, что не то чтобы выполнил план на день — скорее, перестарался. Жара и без того отнимала половину от скудных запасов силы, а тут ещё и поддержание разговоров натянуло до предела все мыслительные потуги. Если коротко, он устал. Суставы в ногах подозрительно напряглись, а мозг превратился в растаявшее мороженое. И когда он успел так стремительно постареть? La tristesse durera toujours. Так он когда-то думал. Сейчас он убедился со всей наглядностью, что хватит одного оборота секундной стрелки, чтобы всё подошло к резонному завершению. Может, и неплохо, что Ван Гог изрядно преувеличил, не учтя, что у всего есть логическая концовка: у печали, у жизни — или вот у суставов Кейджи. Перед обратной дорогой к дому Акааши решил немного передохнуть. Уселся на лавку, так заманчиво скрытую под раскидистыми ветвями, и вытянул ноги, одетые в джинсу голубого цвета. Усталость прошлась по телу вибрирующей волной и свалилась на плечи горячей тяжестью. Но было что-то и привлекательное — в том, как эволюция и история сжались в пульсирующий клубок и замкнулись в кольцо беспорядочной энтропии. Тогда Акааши прикрыл глаза — и избавил Землю от присутствия человека; от террора капитализма и голодной цивилизации. В конце концов, время зациклилось и исчезло — в бордовой листве над макушкой Кейджи и в солнечных зайчиках на сетчатке. Сложно сказать, сколько он просидел с запрокинутой головой — может, минуту, а может, и час, — но когда Акааши потихоньку пришёл в себя, небо подёрнулось бронзовыми мазками. Потянулся к карману, чтобы достать сигареты и зажигалку, но так и не исполнил свою потребность отравиться желанной горечью. Акааши замер на полпути, услышав отдалённый мотив мелодии, которая намертво въелась в закоулки его сознания — каждым созвучием и аккордом.

hello

is there anybody in there?

Кейджи весь обратился в слух и огляделся по сторонам. Показалось? Нет, музыка действительно приглашала: незатейливо, но с интригой. Какой-то изысканный мистицизм. В этом глухом посёлке услышишь, скорее, энка из телевизора или радио, но уж точно не мастодонтов психоделического звучания, запросто вписавшихся в мещанское окружение. Акааши мысленно поругал себя за излишнюю элитарность, но и это не умалило его смятения. Заворожённый, Кейджи поднялся с места. При всём желании, он бы не смог объяснить себе, что побудило его отправиться вслед за музыкой — любопытство ли или глупость, — но странно было бы не узнать, куда заведёт непостижимая воля случая. А, в сущности, откуда взяться этому интересу? Акааши был уверен, что и бровью не поведёт, если на Землю упадёт какой-нибудь астероид, а за сегодня он дважды поступился зазубренным безразличием. Трижды, если считать его взгляды в сторону Ханамаки, но этот феномен хотя бы поддавался какой-то логике. Удивительное дело. Он и вправду забыл, каково это — уделять внимание мелочам и замечать, из чего строится целостная картина. А ведь именно это некогда помогло ему стать писателем и использовать словесность вместо красок и полотна. Три года — столько он не притрагивался к перу; боялся расшибиться о мелководье. Когда каждая мысль разбивается о самое первое слово в строчке, волей-неволей начнёшь задумываться, а так ли много в тебе таланта — или ты обычный эрзац-продукт, очередной проходной писака. Но Акааши писал не ради признания или денег. Он хотел оставить маленькую подсказку на холсте преемственного континуума: компенсировать собственную невзрачность, чтобы запомнили не его, — но его персональный ад, с которым он каждое утро вставал с кровати. Впрочем, его желание не было лишено отчасти идеализированных стремлений. Поэтому, когда у Акааши закончились все слова, а воображение окончательно обмелело, он оставил попытки насиловать свой обедневший разум — знал ведь, что ничего убедительного не выйдет. Он понял: нет никакой формулы гарантированного успеха. Слова либо сами прыгнут тебе под пальцы, либо так и останутся нерождёнными. В тебе либо осталось место для новых переживаний, либо ты так плотно напичкал себя дерьмом, что любые чистые впечатления не залезут в остатки внутреннего пространства. Акааши знал, что под завязку набит отходами — своей сумрачной жизнедеятельности и замкнутых убеждений. Но раз так, почему же он повёлся на бесхитростную уловку? С какого дна поднялось желание расколоть непробиваемый монолит? Как бы там ни было, Акааши упрямо петлял в одинаковых переулках, то приближаясь к источнику звука, то ненамеренно отдаляясь. Деревянная вывеска, прилично выцветшая от солнца, тихо скрипнула на ветру, когда Акааши остановился у витрины с газетами и журналами.

本と音

( レコード・中古あり )

Вдоль узкого фасада тянулись стойки с букинистическими развалами. Книги, манга, старые альманахи… Многие из них датировались концом предшествующего столетия, но находились и более современные экземпляры. Тут же обнаружилась и разгадка: Кейджи заглянул в распахнутое окно и рядом с кассовым аппаратом приметил отменный LP-проигрыватель, очевидно европейского производства. Практически классика в кругах обожателей винилового звучания, он и сам мечтал о такой модели. Слегка помутневшая прозрачная крышка, корпус из благородного тёмного дерева, привод, который обеспечивал чистый звук и высокую изоляцию от вибраций, — в него заложили всё, чтобы получать настоящее аудиальное удовольствие. Да уж, с немецким качеством не поспоришь. Под густой и протяжный проигрыш, ещё не достигший пикового значения, Акааши прошёлся рядом с уличными прилавками. Его вниманием тут же завладели карманные издания Дазая и Кавабаты с потрёпанными обложками и мягкими переплётами, на страницах которых нашлись и пометки карандашом, изрядно стёршиеся от времени. Главный показатель, что к произведению хочется возвращаться, не жалея его наружности, над которой корпели редакторы и дизайнеры, — при всём уважении, разумеется. В конце концов, ценность литературного ремесла не в качестве печати и не в иллюстрированных обложках: монументальные вещи не утратят бесспорного превосходства, хоть с подорожника их читай. Сам Акааши ограничивался короткими пожеланиями — минимум элементов и больше «воздуха», — а все тонкости оформления вверял в руки команды профессиональных координаторов. Стоило отдать должное их составу: Кейджи всегда устраивал результат. За последние три года его книги часто переиздавали: редактор не позволял ему окончательно кануть в бездну в ожидании свежей рукописи, поэтому выпустил несколько новых сборников с избранными работами. В какой-то момент Акааши перестал следить за анонсами публикаций и абстрагировался настолько, насколько позволило положение. Поэтому теперь он не постеснялся скривить лицо, увидев роман, с которым некогда дебютировал. Книжица лежала на видном месте витрины с современной литературой — и издевалась над Акааши одним своим внешним видом. И хотя она явно была подержанной, бывший владелец умудрился оставить оби, на которой красовалось абсолютно пошлое и безвкусное:

100 000 проданных копий!

Дебютный роман самого таинственного автора современности!!

Му Натори — человек-загадка!!!

Акааши не видел это издание и, по правде, хотел бы не видеть дальше. Возможно, ему стоило послать факс своему редактору. Вот только факса у него не было, а звонить решительно не хотелось — точно не после такой подставы. Да и что бы он сделал? Выкупил бы все до единой копии и устроил приятные посиделки у пепелища? План надёжный, но едва ли реализуемый. Акааши никогда не сомневался в своём решении использовать псевдоним, но сейчас эта идея показалась особенно привлекательной. Сгорая от смущения и стыда, Акааши взял книгу в свои ладони. Помимо ужасного оформления, он был категорически не доволен содержанием слабого сочинения. Тогда он был молод, самонадеян — на момент написания ему едва перевалило за двадцать лет, — как итог: кое-где откровенно преувеличил, а где-то и вовсе, что называется, не дожал. Поразительно, но именно эта книга принесла ему первую популярность. Его радушно встретили критики, окрестив многообещающим автором нового поколения, появился и намёк не целевую аудиторию, которая быстро охватила многие контингенты. Акааши не понял, чем был обязан такому ошеломительному успеху — так и продолжил плыть по течению, пока его не выкинуло на отмель. — Нравится книжка? Кейджи оторвался от созерцания собственного позора — нет, он всё-таки обязан сделать звонок своему редактору! — и повернул голову на звук голоса. Должно быть, за сегодня он привык к спонтанному появлению персонала — увидев, как сотрудник вольготно прислонился к дверному проёму лавки, с интересом взглянув на заблудшего посетителя, Акааши нисколько не удивился. Поразило его другое: Акааши рассчитывал на дряхлого, но бойкого старичка — любителя раритета и лимитированных изданий, — а в итоге получил молодого парня, улыбкой которого впечатлился бы сам да Винчи. Его привлекательная наружность замечательно сочеталась с приземлённой неприхотливостью. Бесформенная футболка с облезлым логотипом The Rolling Stones, свободные джинсы, небрежно подвёрнутые у щиколоток, и обычные резиновые вьетнамки — в совокупности с загаром оливкового оттенка, который смотрелся особенно хорошо на крепких руках и чуть влажной шее, — создавали картинное первое впечатление. Кудлатые волосы на затылке — он отнял голову от подушки всего пару минут назад? — и те казались неотъемлемой частью образа. Акааши прочистил горло, прежде чем отвечать. — Нет, если честно. Полная бездарность. Уж поверьте, я написал её. — Вот как? — юноша оттолкнулся плечом от рамы и сделал пару шагов навстречу. Подойдя достаточно близко к Кейджи, он посмотрел на обложку книги в его ладонях (Акааши уловил древесные ароматы сандала и ветивера, бессознательно вдохнув носом немного глубже). — О. Моя любимая. Вот только этого ему не хватало. Акааши воззвал к крупицам актёрского мастерства, чтобы ненароком не выдать себя с поличным. — Неужели? — Именно так. — Тогда я должен извиниться. — За что? — За то, что обозвал вашу любимую книгу бездарностью, — и за то, что навязал вам дурные вкусы. — Нестрашно, я не из обидчивых. — В таком случае, мне повезло, — Акааши выдохнул с облегчением. Но авторское эго напомнило о себе. — Если позволите… Чем она вам так понравилась? Юноша задумался на секунду: брови сдвинулись к переносице, невидящий взгляд устремился куда-то за спину Кейджи. И вдруг он аккуратно забрал книгу из рук Акааши и трепетно огладил заломанный корешок. — Мне нравится, как автор иронизирует над главным героем. А вместе с этим — и над собой. Понятное дело, я не знаю, что он за человек в реальности, но такое впечатление у меня сложилось, — полистал страницы без явной цели. — Его псевдоним, конечно, говорит об обратном, но… Он как будто смотрит в зеркало. Смотрит и смеётся. Казалось, ещё немного, и этот парень ошарашит его новыми откровениями: я в курсе, что Му Натори — на самом деле Акааши Кейджи, потому что я вижу тебя насквозь. Акааши решил поменять пластинку. — Так, по-вашему, это комедия? — С налётом трагедии. Знаете, мне его жаль, — юноша усмехнулся. — Я даже всплакнул под конец. — Вот как. — Да. Приложить столько усилий, чтобы с горем пополам устроиться и найти своё место в мире… И в итоге — ничего, пустота. Как собака… — …сказал он так, будто этому позору суждено было пережить его, — продолжил Кейджи, и юноша широко улыбнулся ему в ответ. — Именно. Аналогичные ощущения. Только хуже. — Почему же хуже? — Потому что Кафка мыслил образами, метафорами, — ответил юноша будничным тоном. — Попробуй проберись через эту больную фантазию к тому, что он хотел донести до читателя. Здесь же, — поднял книгу на уровень своих глаз, и Акааши приметил удивительный иссиня-чёрный цвет, затопивший его радужку и зрачки, — железобетонный реализм. Хоть в лепёшку расшибись. Акааши промолчал. Прикусил губу. Его поразило, как легко этот юноша рассуждал — и раскрывал его маленькие секреты. — Что-то я разболтался, — поспешил оправдаться юноша, суетливо отвернувшись лицом к прилавку. — Всё хорошо, — успокоил его Акааши, бессознательно подавшись ему навстречу. — Вас приятно слушать, — и даже не приукрасил. Он-то, главный противник бессмысленных разговоров и абсолютный профан в человеческих интеракциях! — Нечасто встретишь молодого человека, который так ловко рассуждает о литературе. Без лишнего пафоса, к тому же, — а это уже основная причина, почему Акааши никогда не участвовал во всех публичных мероприятиях. Ойкава, его редактор, тщетно уговаривал начать торговать лицом, чтобы ещё больше поднять продажи, но Акааши всё махал на него рукой: своим, мол, торгуй, оно у тебя смазливое. — Вы где-то учились? Юноша, почему-то смущённый словами Кейджи, сделал вид, что поправляет книги, лежащие на прилавке. Его щёки немного порозовели. — Нет. Просто иногда читаю от нечего делать, — по мнению Кейджи, это было преуменьшением. — Вообще-то, эта лавка принадлежала моему дедушке. Теперь, вот, торчу здесь целыми днями. Читай — не хочу. — Дедушка привил вам любовь к литературе? — угадал Кейджи. Это было ему знакомо. — Верно. Его заслуга, — юноша посмотрел за распахнутое окно — на ряды стеллажей, с пола до потолка заставленных букинистическими изданиями. — Это лишь малая часть его коллекции. — Впечатляет, — Акааши искренне восхитился — А винил? Глаза юноши вспыхнули на мгновение — он уставился на Акааши как на диковинную находку. — Это… — проморгавшись, он скинул с себя непонятное наваждение. И опять обворожительно улыбнулся. — Это моя новаторская идея. По большей части бесполезная. — Не соглашусь, — позволил себе Акааши. — Считайте, что обрели постоянного покупателя за счёт концертной записи 1988 года, которая прямо сейчас крутится на вашем проигрывателе. — Не может быть, — юноша почему-то ему не поверил. — Сегодня утром я слушал ту же самую пластинку, — признался Кейджи — Поэтому… не откажусь от ваших рекомендаций. Хочу пополнить коллекцию. — Коллекцию? — Что вас так удивляет? — Кейджи ободряюще улыбнулся. Эффект возымело практически моментально: юноша смутился, пряча взгляд у себя в ногах. — Я думал, что знаю всех людей в этой деревне, с которыми можно обсудить британский рок, — снова поднял глаза. — Это просто неожиданно. — Вас можно понять. Наверное, таких людей здесь получится пересчитать по пальцам. — По правде, всего трое, — Акааши невольно вспомнил про Ханамаки — он вполне мог вписаться в число аутсайдеров. — Получается, теперь четверо. — Значит, — в его облике проступило туманное предвкушение: зрачки задрожали, забегав по чертам на лице напротив, и весь он устремился навстречу Кейджи, — вы здесь насовсем? И до конца. — Полагаю, что так. — А… могу я узнать ваше имя? — Акааши Кейджи. — Спасибо. То есть… — зажмурился ненадолго. — Я Куроо. Куроо Тетсуро. Куроо пригласил его внутрь, чтобы показать полный набор пластинок. В помещении пахло пылью и жёлтыми страницами букинистики. На стенах висели многочисленные плакаты: постеры к фильмам, которые давно не показывают в прокате, музыкальные группы, зарубежные и японские. По углам стояли неразобранные коробки, а стойка с виниловыми пластинками примостилась между прилавком с мангой и стареньким вентилятором. Коллекция Куроо значительно превосходила арсенал самого Акааши. В ней встречались настолько редкие экземпляры, что Акааши невольно решил узнать, как они очутились в этой призрачной деревушке. — Мой дедушка в своё время много путешествовал по Европе, — объяснил Куроо, с гордостью демонстрируя итальянское переиздание одного из альбомов Боуи. Акааши подумал, что мог бы провести так несколько сотен вечностей. Рассматривал бы пластинки и слушал нехитрые комментарии, сказанные вкрадчивым, тихим голосом, и даже делился бы ответными замечаниями — общаться с Куроо оказалось познавательно и приятно. Он рассказывал про лавку: Куроо-сан открыл её в 90-е, после возвращения из поездки, и постепенно в ней начали появляться любопытные посетители, которых притягивал нестандартный выбор ассортимента (японская классика вперемешку с европейскими сочинениями — по меркам времени гарантированный фурор). В конце концов, появился круг постоянных покупателей и гостей, которые приходили общаться и слушать музыку. Люди курили и обменивались историями, а иногда одновременно замолкали, чтобы насладиться исполнением композиций и погрузиться в собственные внутренние миры. Всё изменилось ближе к десятым годам следующего столетия. Многие разъехались в крупные города, а старшее поколение понемногу сдало позиции под давлением непреложных процессов времени. Сам Куроо-сан ушёл несколько лет назад — обширный инсульт; быстрый и безболезненный. — Вам не грустно расставаться с такими памятными вещами? — с заметной печалью в голосе спросил Кейджи. — Должно быть, всё это, — окинул взглядом узкое помещение, — напоминает вам о дедушке. — О, вы просто не видели наш дом. Дедушка построил его своими руками. Куда ни посмотри, он повсюду, — Куроо сидел на корточках перед стойкой, Акааши пристроился на высоком хлипеньком табурете. — Куда грустнее — наблюдать, как эти сокровища пылятся без дела. Дедушка явно не для того собирал их по всему миру, чтобы в итоге они застряли в глухой деревне, никому не нужные, — в голосе Куроо было столько уважения и любви, что сердце у Кейджи выписывало кульбиты. — Не могу бросить эту лавку. По крайней мере, пока не убежусь, что всё сделал правильно. — Уверен, что ваш дедушка и не мечтал о лучшем преемнике. — Надеюсь, что так. Акааши решил не спрашивать про родителей — что-то ему подсказывало, что Куроо не просто так избегал всяких упоминаний. Да и в самом деле, его это не касалось. Но один вопрос не шёл у него из мыслей. — Извините, а сколько вам лет? — решился, наконец, Кейджи. Куроо выглядел молодо, но за его потоками рассуждений скрывался исключительно зрелый разум. — Двадцать пять, — бегло ответил Куроо. — А почему спрашиваете? — Вы очень здраво мыслите. — Что ж. Пора бы уже. Акааши тихо рассмеялся, и Куроо подхватил незатейливое веселье. Выждав, Куроо взглянул на Акааши с вежливым интересом. — А вам? — непритязательно поднял руки. — Если не секрет, конечно. — Тридцать девять. — Что? — руки Куроо так и шлёпнулись на колени. Он казался обескураженным. — Шутите? — Нет..? — отчего-то неуверенно ответил ему Акааши. — Вы очень хорошо выглядите, — Куроо беззастенчиво рассматривал Кейджи. Потом вдруг опомнился и нашёл поспешное оправдание. — В смысле, я не дал бы вам больше тридцати, — Акааши наблюдал за быстрой сменяемостью эмоций: от ужаса до бессилия. — Боже. Вы поняли. — Понял, — смущённый, Кейджи почесал щёку. Это был… комплимент? — Спасибо. Помолчали. Куроо вернул внимание стойке с виниловыми пластинками — казалось, он искал что-то определённое. Акааши теребил брелок у себя на шоппере. — Вот ты где, — в итоге Куроо победоносно хмыкнул. — Хранил её для особого случая. Думаю, теперь он настал. — Для меня? — Почему бы и нет? Вы точно достойны ею владеть, — Куроо протянул Акааши пластинку. — Это пробная запись к немецкому тиражу 1971 года. Очень редкая вещь. Не удивлюсь, если дедушке пришлось за неё подраться в каком-нибудь берлинском баре. — Ещё немного, и я стану фанатом вашего дедушки, — признался Кейджи, с неприкрытым восторгом рассматривая конверт, изображение на котором напоминало гравюру или старые инженерные чертежи. Тонкие линии множества элементов затягивали в свой чёрно-белый графичный мир — манили чудны́ми, фантастичными механизмами, которые явились прямиком из сумбурных снов. — Вы бы тоже ему понравились, — Куроо поднялся с места, отряхивая колени; непритязательный и спокойный. — С чего вы взяли? — Акааши вертел в руках свою будущую покупку, отвечая больше на автомате, — слишком увлёкся новым экспонатом в своей коллекции. — Мы с ним часто сходились во мнениях. Постоянно, если честно. Акааши отвлёкся и поднял голову. Куроо оставался таким же непринуждённым: он лениво прислонился бедром к прилавку и смотрел на Акааши каким-то уж больно кошачьим взглядом — внимательно-испытующим. Сначала Акааши столкнулся с Котиком с человеческими глазами, теперь вот диаметрально наоборот… Феноменальное поселение с таким же поразительным контингентом. Кейджи выложил за пластинку тридцать тысяч японских иен. От предложения Куроо пробить скидку для перспективно-постоянного покупателя отказался почти настойчиво. Это было одним из лучших вложений денег за последние сорок лет. Акааши не терпелось попасть домой, чтобы поскорее налить вина (которое, должно быть, уже сварилось) и погрузиться в пространство гитарных риффов, влекущих за собой в космические глубины. Куроо окликнул его в дверях. — Извините… — он опёрся о раму, выглядывая из лавки. Акааши не успел далеко уйти. — Вы ведь ещё зайдёте, правда? — Конечно. Только… — Акааши встал к Куроо вполоборота, — я живу на окраине, за рощей. И, если честно, всё ещё обустраиваюсь. Даже не знаю, когда получится снова выбраться. — А вы любите джаз? — неожиданно выдал Куроо. — Джаз? — Акааши удивлённо приподнял брови. — Уже планируете мою следующую покупку? — Хорошая мысль… Но нет, — Куроо заговорщически ухмыльнулся. — Приходите в следующую субботу в «Матсуото». — Куда? — А, ну да, — осознал он. — Сейчас, никуда не уходите, — Куроо скрылся за дверью, но вернулся почти что сразу. — Пожалуйста, — попросил он и опять исчез. Акааши, не успевший толком сообразить, что такое произошло, так и остался на месте с непонятливым выражением. Куроо явился через минуту. Он подбежал к Акааши и протянул ему розовый клейкий стикер: с адресом, понял Кейджи. — Это кафе. Тут рядом, не заблудитесь, — пообещал Куроо. — Там подают лучший кофе в мире, а по субботам ставят джаз. У владельца отличный вкус. Акааши посмотрел на стикер в своих ладонях — почерк у Куроо был резким и энергичным, — а затем поднял голову и так и не смог подобрать слова. Его тронуло искреннее желание показать ему лучшие стороны поселения, в котором Акааши ощущал себя посторонним. Но Куроо не акцентировал на этом внимание — казалось, он просто… был рад ему. — Придёте? — Куроо прервал затянувшееся молчание, с надеждой взглянув на лицо Акааши. — Приду, — поручился Кейджи. — Спасибо за приглашение, Куроо-кун, — склонил голову набок. — Могу я называть тебя так? Куроо вспыхнул. Уголки его губ как-то нервно дёрнулись. — Да. Конечно, — на щеках Куроо отразился сливочный свет заката. — Тогда до встречи, — слегка поклонился, не разрывая зрительного контакта, — Акааши-сан.

i can ease your pain

get you on your feet again