Признательность

Сначала Грандмастер думает, что это будет забавно. Забавно. Грандмастер видит Локи, и сразу вычисляет его натуру. Те, что всегда держат голову высоко. Те, что считают себя умнее всех в комнате. Те, что хотят всё и всех контролировать, путая свою власть с безопасностью, и чужое подчинение с привязанностью. Грандмастер видит Локи, и решает, что с ним будет весело. Ему хочется посмотреть, как долго тот будет цепляться за иллюзию что всё держит в своих руках, когда именно он попытается сказать Грандмастеру первое «нет», и как быстро признает и примет, что никакого права на «нет» у него на самом деле никогда не было. Грандмастеру хочется видеть мольбу и страх, хочется наблюдать за бесполезными попытками выбраться, хочется отмечать маленькие изменения в лице и глазах — особенно в глазах — когда его маленький «гость», называющий себя принцем, начнёт наконец угасать. И Грандмастер подходит к Локи, и улыбается. И проявляет расположение. И позволяет Локи думать, словно всё, что с ним происходит, происходит исключительно с его, Локи, согласия, и у Локи, конечно же, есть контроль. Грандмастер думает даже действительно поддаться на первые пару компромиссов или просьб, если Локи вдруг начнёт проявлять характер слишком рано — просто чтобы тот почувствовал себя в безопасности. Грандмастер не хочет, чтобы надежда в Локи закончилась слишком быстро, а Локи кажется ему слишком гордым для некоторых идей. И, о, Локи горд. Локи горд, и полон достоинства, как полагается принцам, и потому Локи не отказывается. Локи не отказывается ни-ког-да. Грандмастер только и слышит: «Конечно, Грандмастер» «Почему бы и нет, Грандмастер?» «Замечательная идея, Грандмастер!» «Спасибо, что рассказали мне о такой возможности, Грандмастер». Никто с большим изяществом не устраивал на Арене оргий, не выслушивал оскорблений и не давал разрезать себе сухожилия. Грандмастер думает, что Локи может просто такое нравится. Может, он мазохист, или что-нибудь в таком роде. Но Грандмастер заглядывает в его разум, заглядывает, с каждым разом всё более отчаянно, более грубо, более зло, и всё равно не находит в нём удовольствия — ни морального, ни физического. Грандмастер оборвал бы любую пытку, как только его почувствовал. Но Локи больно, как всем, Локи страшно, как всем, и в Локи столько стыда, что хватило бы иных довести до могилы. Локи не нравится, Грандмастер может сказать это точно. Но всякий раз Локи ему улыбается — до и после. Потом Грандмастер думает, что Локи, быть может, в него влюблён. Грандмастер не умеет находить «любовь» в чужом разуме, как нельзя воспринять все три основных цвета, если мозг умеет различать только один или два, но Грандмастер умеет замечать её проявления с помощью чистой логики. Грандмастер пробует отстраниться. Грандмастер думает, что, может быть, это наконец сделает своё дело. Но Локи прекрасно живёт вне него. Локи не смотрит ему вслед с тоской, и не вздрагивает при его приближении. Ни жажды, ни тревоги — ничего. Словно Грандмастер растворяется, перестает существовать, стоит Локи выпустить его из поля зрения. Это что-то порождает в Грандмастере. Что-то. Что-то, что вдохновляет. Заставляет становиться изобретательней. Подогревает… интерес. Грандмастер хочет, хочет, и хочет, но сам не понимает, чего. Разочарование скользит сквозь его пальцы блестящими чёрными локонами, и смотрит на него внимательными зелёными глазами. Разочарование — и что-то ещё. Что-то. Что бы Грандмастер ему ни готовил, на что бы его ни толкал, всякий раз энтузиазм Локи искренен, и после его благодарность всякий раз безупречна. После каждого сомнительного «вечера», каждой пытки, каждого грубого слова, Локи говорит Грандмастеру «спасибо», и — и это хуже всего — Локи подразумевает это. Его «благодарю» действительно про признательность — ничего кроме. Ничего кроме ни во взгляде, ни в позе, ни в голове, как бы Грандмастер ни выворачивал чужой разум собственной Силой. До тех пор, пока Локи однажды не спрашивает в конце: — Зачем останавливаться? Вместе с Грандмастером на доли секунд на Сакааре замирает время. — Эм, что? Локи царственно склоняет голову. В углу его рта капли крови и желчь. Локи улыбается. — Зачем останавливаться? — повторяет он. Голосовые связки его хрипят. Локи слишком много, слишком долго, слишком надрывно кричал этим вечером. — Разве вам не весело, Грандмастер? Разве вам не нравится идея попробовать на мне что-то ещё? Грандмастер проверяет. Судорожно, забывая о необходимости моргать и держать дистанцию. Локи не нравится. Локи больно. Локи устал. Локи искренен. Локи думает о том, какое глупое у него — у Грандмастера — сейчас выражение лица. Что-то наконец оформляется в груди достаточно, чтобы начать мешать дышать. Оно стягивает в груди Грандмастера узел, пропихивает его ему в глотку, такое неожиданное, такое незнакомо-забытое, что Грандмастеру требуется напрячься, чтобы вспомнить, как оно называется. Страх. Грандмастер смотрит на израненное существо у себя в ногах и ему страшно. Не из-за того, что Локи сделает или не сделает. Из-за того, что сам Грандмастер сделать с ним не в силах. — Уходи, — говорит Грандмастер. Локи подается вперёд, Грандмастер отшатывается, отшатывается прежде, чем думает. Грандмастер кричит. — Пошёл вон! Локи улыбается шире. Локи кланяется, распластавшись по полу. — Спасибо, Грандмастер. Я очень признателен. И Грандмастер до рвотных позывов, до дрожи в кончиках пальцев, до невозможности оторвать от попыток Локи встать взгляд, впервые за много тысячелетий — боится. О, он в ужасе.