Посуду-то моешь? (Doing the dishes)

      — Как ты, в настроении сегодня? — спрашивает Бенедикт, выглядывая у тебя из-за спины, чтобы добавить в раковину ещё пару тарелок и столовых мелочей.     Губы тут же трогает улыбка; он даже не догадывается, с каким нетерпением ты ждала этих выходных. У вас обоих выдалась неожиданно занятая неделя, и вы даже почти не виделись. И запланировав совместный ужин в этот пятничный вечер, ты закономерно могла думать лишь об одном: быть с ним – под ним, на нём, и как угодно, как только могут двое влюблённых.     — Ещё как, я бы сказала, — отвечаешь ты слегка кокетливо, берешь другую тарелку и бережно трешь её мыльной губкой.     Тут же на твои бедра опускаются его широкие ладони и медленно скользят вниз, а сам Бенедикт прижимается к тебе всем телом. К счастью, на тебе только коротенькое платье (в такой вечер неспроста, естественно).     Добравшись до упругих ляжек, он цепляет подол юбки и тащит вверх. Ты уже чуть наклоняешься и хотя платье свободного кроя, ткань все равно облегает бедра в нужных местах. И вот ты чувствуешь, как он пристраивается сзади поближе, приткнувшись характерной выпуклостью в штанах, так знакомо твердеющей, что невозможно сдержать легкий вздох.     Бен и сам выдыхает тебе в шею и теребит пальцами краешки нижнего белья. Была идея, конечно, сегодня ничего и не надевать, и даже жалко, что ты не пошла на поводу у предчувствия – тогда бы он уже, наверное, был внутри. А пока ему приходится цеплять ткань и медленно снимать её самому.     — О, — ты бросаешь губку и кладешь тарелку в раковину. — Так мы уже, или...?     Его руки вдруг замирают.     — Я разве говорил останавливаться? — резковато спрашивает Бенедикт, однако в его тоне улавливается узнаваемый подтекст, гласящий о том, что началась игра.     — Простите, — ты бормочешь, вновь занимая руки тарелкой с губкой и стараешься не улыбаться.     Ты все трешь и трешь тарелку, однако он не двигается – теплые пальцы так и замерли на краешке трусов. Мгновения спустя, пока намывается посуда, а Бенедикт как будто чего-то ждёт, ты оборачиваешься взглянуть на него и он уточняет:     — "Простите", и всё?..     Ты все-таки позволяешь себе полуулыбку и исправляешься:     — Простите, милорд.     Наконец, он продолжает. Бен чуть отступает, скользит руками вниз по твоему телу, а затем опускается сзади на колени. Снимает твои трусики, до самых пяток, ждет, пока ты шагнешь вперед и отбрасывает их в сторону.     Ладонями медленно ведет вверх по ногам, ощутимо надавливая изнутри бедер по ходу ласки и разводя их чуть пошире. Подобравшись совсем близко и почти забираясь пальцами туда, где ты сильнее всего хочешь, он тянется обнять ладонями соблазнительные округлости пятой точки, помять их и раздвинуть.     Обдает дыханием промежность, уже намокшую с того момента, как он подошел... А может, уже как только вы переступили порог квартиры.     Ты слышишь, как он делает глубокий вдох и не менее шумный выдох, как будто с чувством глотнул прохладной воды в жаркий летний день... Его дыхание продолжает томно щекотать влажные складочки.     — Ты посуду-то моешь? — своим голосом Бенедикт вытягивает тебя обратно из транса, куда сам и погрузил.     — Да, милорд, — ты спешишь ответить чуть дрожащим тоном, продолжая натирать все ту же тарелку.     Проворно поднявшись, он вновь окутывает тебя теплом своих объятий со спины и терпким ароматом одеколона, наклонившись близко через плечо. Черт возьми, да ты вся горишь!     — Уже как-то долго одну тарелку полируешь, — отмечает любимый тебе на ушко, дразнясь теплым вздохом.     — Милорд, я прошу прощения, — ты смываешь пену с тарелки и отправляешь её на сушилку.     — Х-м-м... Видимо, тебя нужно немного замотивировать, — бормочет он. И тут же в тебя глубоко проникают двумя длинными пальцами.     С губ срывается рваный стон. Его ласки так знакомы – всегда внутри именно там, где сама не можешь достать. А истомленный звук, с которыми он входит в ритм, каждый раз заставляет взгляд терять фокус.     — Ну, продолжай, — Бен подбадривает как будто невозмутимо.     Открыв глаза, ты смотришь в раковину. Ещё три тарелки, два стакана, кучу вилок и ножей, миску и чашу отмывать.     Начинаешь копаться в нелюбимых мелочах – места занимают немного, но сколько ни намывай, оглянувшись на остальное, кажется, что меньше их не стало.     Тяжело не закрывать глаза, намыливая и смывая, пока его пальцы скользят в горячей полости, а другой рукой он лезет вверх по животу и обнимает ладонью левую грудь. Клитор уже пульсирует, отчаянно нуждаясь в ласках. Сжимая податливую мягкость через тонкую ткань платья, благо под ним белья нет, Бенедикту с легкостью удается зажать сосок между пальцев и ущипнуть, из-за чего ты невольно стонешь погромче.     — Осторожно с ножами, милая, — шепчет он, вновь обдавая своим горячим дыханием твое ушко.     Однако это лишь заводит ещё больше – ты начинаешь спешить. И, естественно, совсем скоро чувствуешь острую боль на кончике указательного пальца, шипя:     — Ай!     Бенедикт тут же всё прекращает.     — Что такое?     — Ничего, — ты омываешь фалангу под водой и берешь один из стаканов, чтобы занять руки.     — Поранилась?     — Нет, всё хорошо, продолжай.     — Давай я дам пластырь-     — Бенедикт, я прошу тебя! — ты оборачиваешься посмотреть на него. В другой раз было бы стыдно за такую озабоченность в голосе. — Все хорошо, просто... Пожалуйста.. Ты мне очень нужен.     Воочию ты наблюдаешь, как возлюбленный меняется в лице и его взгляд вновь становится озорным, хотя он только что был взволнован. Хотя пальцы он и убрал, рука все ещё на ягодичке, а ладонь с твоей груди он временно опустил на живот.     Ты не отводишь взгляд, когда Бенедикт вновь вторгается пальцами внутрь, в этот раз медленно, изучая каждую эмоцию от того, как ты реагируешь на проникновение. Свободной рукой он цепляет тебя за подбородок и удерживает, наклоняясь ближе.     — Нравится, как я сзади в тебя втискиваюсь? — спрашивает он хрипловатым тоном.     — Ага-а, — ты стонешь в ответ.     Уже понятно – Бенедикт в курсе, что это так, и есть что-то в том, как он придерживает тебя за налитые персики, вдалбливаясь глубоко внутрь своими пальцами.     Так сильно, что ты стукаешься тазом о кухонную стойку и не можешь прекратить двигать им, потираясь о край самым чувствительным местом. Совсем легонечко – но так хочется, что достаточно даже малейшего прикосновения.     — Да ну, милая, ты что, трешься о столешницу? — спрашивает Бенедикт, с явной игривостью в голосе.     Пока он тебя держит, пробуешь кивнуть.     — А я тебе разрешал?     Вымученно нахмурившись, ты пробуешь прекратить. Всей силой воли все-таки получается и ты жалобно на него глядишь.     — Похоже, я тебя слишком разбаловал, — дразнится любимый и с твоих губ срывается стон досады, когда его пальцы плавно выскальзывают.     — Нет! — ахаешь ты. — Милорд, пожалуйста...     Без разницы, как жалобно сейчас звучит твое нытье – ему и так нравится, а он тебе правда нужен.     — Неужели хочешь только пальцы?     Его рука скользит пониже пупка, а мокрые фаланги легонько касаются бедра.     — Нет... — выдыхаешь ты.     — А чего ещё?     — Милорд, я Вас хочу.     — Мой член, — он исправляет.     — Д-да, милорд.     — Вот так и скажи.     — Хочу Ваш член, милорд. Очень хочу... Глубоко. Прошу Вас.     На это Бенедикт низко стонет и резко подается вперед, буквально впечатываясь своей длиной тебе в поясницу. А затем отворачивает твой подбородок обратно к посуде и отпускает, приказывая:     — Домывай.     Ты уже почти возмущаешься, но потом слышишь, как он расстегивает штаны, звеня молнией, и чувствуешь, как его член бархатисто и тепло к тебе притирается. Пониже пояса становится мокренько, когда он проводит по спине головкой, а потом проскальзывает между булочек, и тебя пробирает щекотливое нетерпение.     Чуть раздвигая ноги, Бен опускает головку поближе к входу, и едва ты предвкушаешь, как он сжалится, членом он скользит строго в промежность, кончиком задевая пульсирующий клитор. Со стоном на это, ты не можешь не притереться к нему бедрами, на что любимый непреклонно лишь хватает тебя покрепче. Палящим дыханием щекочет шею, покрывая её ласкательными поцелуями.     — Хочешь, чтобы я тебя трахнул?     — Да, милорд, пожалуйста, — скулишь ты.     — Тогда ни звука, как мышка, — говорит он, проводит носом вдоль шеи и, задержавшись, выдыхает за ушком. — Трахну, как закончишь с посудой.     Закатив глаза, ты резко выдыхаешь от разочарования, на что Бенедикт тут же отстраняется и впивается в тебя взглядом.     — Это что ещё такое?     — Ничего, милорд, — ты намыливаешь стакан, который до сих пор в руках.     — Ты только что закатила на меня глаза.     — Нет, милорд.     — Вот врушка!     Он звонко шлепает тебя по правой ягодичке и с губ срывается стон наслаждения, а киска сжимается просто так.     — А я почувствовал, черт возьми, — бормочет он себе под нос. — Ты так сильно сжалась, что ощутимо даже снаружи.     Тебе уже надо, чтобы он вошёл, так что ты быстрее возишься с несчастной посудой. Он ещё раз шлепает то же место и только его рука тебя касается, внутри всё вздрагивает, а тело дергается; вибрации нежно ласкают изнывающий от желания клитор.     Любишь, когда он так делает.     — Я что, несправедлив к тебе? — строго бормочет Бенедикт тебе на ухо, пока ты копошишься с очередной тарелкой.     — Нет, милорд. Вы очень добры ко мне.     — Что, правда?     — Да, милорд.     Он шлёпает по попке с другой стороны и ты опять тихо стонешь – неожиданно.     — Тогда чем ты так недовольна?     — Милорд, я хочу, чтобы Вы меня трахнули.     — Я не могу, пока ты плохо себя ведешь, — предупреждает Бенедикт.     Ты ставишь на сушилку тарелку и берешь следующую. Пока перекладываешь в руках губку, он вновь тебя шлепает, в этот раз посильнее, и ты можешь поклясться, что уже сочишься ему на член между своих губок.     — Поняла, что я сказал? — твердо спрашивает Бенедикт.     — Да, милорд.     — Мой дальше, — наставляет он, вновь усыпая шею легкими поцелуйчиками.     Одна рука неотступно удерживает тебя за бедро, а другой Бен снова мягко мнет твою грудь и щиплет сосок через тонкую ткань платья. Заглянув через плечо в раковину, он наблюдает, как ты споласкиваешь чашу и защипывает по-грубее, заставляя тебя застенать.     — Давай, хорошенько, — он науськивает. — Там кое-где соус застыл.     — Было бы проще мыть, если бы кто-то вовремя её замочил, пока мы ели, — ты не подумав поругиваешь его и ждешь, что он в ответ огрызнется или шлепнет ещё раз – однако любимый пару секунд молчит.     — Прости, я забыл, — ворчит он тебе в шею, слегка даже робко, на минутку выходя из строгого образа.     Пока ты усердно намываешь чашу до блеска, его член все ещё покоится у тебя между складок, и пока ты старательно трешь керамику, чуть покачиваясь, головка трется прямо о клитор. Бенедикт дышит явно с придыханием, по-тяжелее, крепко прижимая тебя к себе.     — А можешь побыстрее? — он горячо шепчет в волосы и твои губы невольно растягиваются в улыбке.     Он ведь тоже очень искушенный. Так что домыть всего-то чашу – это словно на кону вся жизнь.     Уже дышит в ухо жарко, притягивая тебя к себе руками крепче. Соусник – на сушилку, другой рукой – хлопнуть по рычагу крана, и Бенедикт, наконец, вгоняет в тебя член одним стремительным движением.     Вы в унисон стонете от ощущений, а он не медлит с движением. Задает уверенный темп, загоняя тебя на носочки с каждым насаживанием.     Его внутри так много. Вы встречаетесь почти год, а к его размеру до сих пор привыкнуть непросто – всегда на грани между болью и блаженством. Ты чувствуешь его полностью — каждый раз, когда он входит в тебя, каждый раз, когда его толчки раскачивают тебя изнутри, как волна.     — Ты так постаралась, — выдыхает Бенедикт. — Умница моя.     Запуская руку тебе под платье он торопливо находит клитор.     — Заслужила вознаграждение, что скажешь? — бормочет он тебе в щечку и в его голосе слышится улыбка, теплое дыхание дразнит ушко.     Не ответив, ты можешь лишь отклонить голову назад, к его плечу, наслаждаясь тем, как ловко его пальцы трут кружочками чувствительную плоть; неудивительно, что ты уже почти на грани.     — Кончи для меня, дорогая, давай, — Бенедикт подбадривает. — Я хочу тебя почувствовать, прошу.     И вот ты уже вздрагиваешь в его руках, трепещешь, в открытую рассыпаясь в громких стонах. Ноги окутывает ватная слабость и он ощутимо придерживает тебя, вдалбливаясь глубже, чтобы член в процессе не выскочил из узкой дырочки, туго сжимающейся вокруг него. Низко застонав, Бен выругивается:     — Ах ты, проклятие!     Сил уже нет стоять перед ним прямо, однако его голос и сладострастные стоны всегда так заводят – ты просишь:     — Продолжай.     Левой рукой тянешься зарыться в его волосы, крепко, прямо на затылке, как только Бенедикт возобновляет сладкую пытку, руками забираясь внутрь выреза твоего платья.     Оно из тонкой ткани, с эластичными краями, так что он с легкостью стягивает срез декольте, освобождая груди из текстильного плена, чтобы с чувством обхватить их и продолжить долбить тебя – туда-обратно. Жаркие вздохи щекочут шею – он явно дышит с открытым ртом. На коже наверное останутся следы от прикосновений. Пальцы путаются в его приятных на ощупь волосах – Бен стонет, громко, всаживая в тебя член быстро и отчаянно. Предел наслаждения.     Не выпуская его загривок, ты накрываешь его ладонь у себя на груди своей, подстрекая схватить посильнее – и он слушается, другой рукой поддразнивая левый сосочек, пощипывая ровно так, как тебе нравится. Нельзя не стиснуть его в себе ещё раз, а он ведь чувствует, судя по тому, что стонет громче и долбит резче.     — Поласкай себя, любимая, — наставляет Бенедикт, вновь обжигая горячими вздохами за ушком.     Ты начинаешь сама водить по сокровенной бусинке быстрыми кругами, пока он отчаянно двигается сзади.     — А ты в меня кончишь? — ты как-бы просишь, ведь он очень любит эти уточнения, почти срываясь уже от упоминания на словах.     — Да, любимая, а ты дашь себя наполнить, так?     — Т-а-а-к, — стонешь ты и поспешнее работаешь рукой.     — Ты почти на пределе, я чувствую, — замечает Бенедикт.     — И ты...     — Совсем чуть-чуть, родная, давай, — коротко выдыхает он тебе в висок. — Ещё раз, ну же, немножко.     Чтобы ты опять бурно кончила, много слов не нужно. Подрагивая в сильных объятиях любимого (точно отпечатки останутся – так накрепко к себе прижимает), на чувственной волне реализованной страсти, ты ощущаешь, как он замирает на особенно глубоком толчке с громким, низким стоном, и как теплое семя согревает разгоряченные стеночки.     Как его руки нежно обводят твои изгибы, пока вы переводите дыхание, как объятия становятся мягче, но он все ещё поддерживает тебя со спины, а затем приводит в приличный вид вырез декольте.     Не получается сдержать улыбку от новой россыпи ласковых поцелуев на шее. Когда член, обмякнув, выскальзывает, ты словно сквозь пелену слышишь, как Бенедикт поправляет одежду, а затем смотришь вниз, в раковину, о края которой все это время опиралась. На кончике указательного пальца алой бусиной блестит капелька крови.     Без лишних телодвижений ты спешишь обсосать пораненную фалангу, но через секунду Бенедикт все равно на подходе к верхней полке слева (знает, где у тебя аптечка, с пластырями). А доставая один из коробки и разворачивая, он укоряюще на тебя смотрит.     — Совсем маленький порезик, это ничего, — ты оправдываешься.     Со сдержанной улыбкой возлюбленный заботливо заклеивает раненый пальчик и наставляет:     — В следующий раз острые предметы вымоешь потом.     — Да все хорошо, — убеждаешь ты с тихим смешком и обнимаешь его за плечи, притягивая для короткого поцелуя в губы. — Я так соскучилась по тебе за эту неделю.     — Знаю, милая, сам о тебе думал каждый день, — отвечает он, поглаживая тебя по спине.     Вы вновь целуетесь, глубже, и только-только ваши губы размыкаются – с твоих опрометчиво срывается:     — Может, съедемся?     Открыв глаза после неожиданного даже для себя вопроса, ты встречаешься взглядом с Бенедиктом, который смотрит на тебя с широкой, родной, головокружительной полуухмылкой, и улыбаешься в ответ.     Через неделю вы уже живете вместе. И никаких больше ожиданий встречи на выходных.