мятые салфетки или руки любимого человека?

Минхо дрожащими руками вставляет ключи в скважину и открывает дверь. В квартире полностью отсутствует свет, даже шторы не пропускают ни единого лучика от вечерних фонарей внутрь. Кухонный стол и раковина забиты немытой посудой, на стульях и полу валяются грязные вещи. Зеркало в ванной разбито чем-то тяжелым, а остальные отражающие поверхности по всей квартире завешаны одеждой и пледами. Ли осматривает все пространство с помощью небольшой лампы, стоявшей до этого на светлом комоде в прихожей. Это место выглядело так, будто уже несколько недель здесь никто не появлялся. Но Джисон, живущий здесь один, страстно любил порядок и мгновенно приводил каждый уголок в идеальный вид Минхо прекрасно знал эту черту своего молодого человека, также как и все остальные, даже самые маленькие и незаметные, его частички, которые собирали воедино характер такого сильного, доброжелательного и, местами, инфантильного парня. Ли был уверен, что полностью знает Хана. Именно до этого момента. Парни учились вместе в выпускном классе. Они знали друг друга с начальной школы и всегда чувствовали близость. Малознакомые одноклассники превратились в хороших друзей, а затем и во влюбленных, проводящих все свободное время друг с другом, бесконечно слушая и доверяя. Но ведь люди всегда держат какой-то маленький секрет при себе, верно? Возможно даже не осознавая этого, жадничают и прячут от самых близких людей. И Джисон прятал такой. Очень тщательно и осторожно. У него определенно получалось, раз его самый любимый человек сейчас стоит перед его кроватью, закрывая рот обеими руками и сильнее всего на свете старается не плакать. Хан лежит, свернувшись калачиком, в мятой и грязной постели. Он смотрит в пустоту своими воспаленными глазами, игнорируя присутствие Минхо. Рядом с ним на полу громоздятся целые стопки салфеток, пропитанных кровью и слезами. В слабой руке покоится острое лезвие, а на тумбочке стоит так и не открыта баночка перекиси водорода. Получить инфекцию теперь казалось таким незначительным событием по сравнению с болью, разрывающей душу Джисона. В его голове нет мыслей или голосов. В сердце не осталось никаких чувств. В груди огромная дыра. В больших глазах не осталось жизни. А ведь они могли бы вместить в себя столько любви. Все, что было когда-то для него так значимо, уже не имеет никакого смысла. Так зачем тогда жить? Жить… Жить – это так тяжело для людей, которые потеряли себя, свою любовь, свои чувства. Любое действие, будь то чистка зубов, уборка или выход на улицу, из рутины превращается в почти недосягаемую цель. И каждый день сознание улетает куда-то в сторону, пока безжизненное тело продолжает выполнять такие легкие для обычных людей шаги. В таком случае жизнь походит на никчемное выживание на необитаемом острове, там где есть только ты и нет спасения. В таком случае жизнь теряет все краски. Хан не любил себя. Точнее, всем сердцем ненавидел. Каждый раз, когда видел себя в зеркале или докасался при походе в душ ему становилось до истерики тошно и противно. Он терпеть не мог свой характер, свое состояние, каждый миллиметр своего тела. С каждым днем эта ненависть росла в геометрической прогрессии. И сколько бы комплиментов он не получал, ему все тяжелее и тяжелее давалось контактировать с людьми не думая о том, что им противно находиться рядом с ним. Так и выживал Джисон последние несколько дней. Или недель? Или месяцев? В таком состоянии несложно потерять счет времени. Он ходил в школу, ел, мылся, гулял, смеялся. Правда он ничего не помнит, ведь сознание все это время избегало тяжелой реальности. Но депрессия забирает не только эмоциональные силы, но и физические. Тогда становится особенно трудно существовать. Нельзя сказать, что Минхо совсем не замечал тяжесть на плечах своего возлюбленного, нет. Просто тот никогда не подпускал. Выстраивал высокие стены, скрывая кровоточащие раны на сердце и бедрах. Ли старался помочь, старался быть рядом, напоминал о том, что он важен в этом мире и терпеливо ждал, когда Хан приоткроет для него калитку своей высокой крепости. Старший медленно двигается к кровати и садится на колени рядом с ней. Он заглядывает в нездорово белое лицо Джисона в попытках найти хоть одну эмоцию, хоть один небольшой намек на то, что происходит с тем сильным и светлым человеком, которого он знает. Ли забирает лезвие из руки парня и откладывает его на пол, чтобы невесомо переплести их пальцы. Он всеми силами старается не смотреть на изрезанные ноги в шортах, чтобы не заплакать. Некоторые уже покрылись темно-красной корочкой, а некоторые все еще кровоточили. Младший прилагает много усилий, чтобы впервые сфокусировать взгляд на парне. Он сделал это так, будто взвалил на себя несколько двадцатикилограммовых сумок, а не лишь подвинул пустые глаза. Ли посвятил бы этому поступку горы аплодисментов, но он так боялся потревожить свою любовь. Боялся сказать или сделать что-то лишнее. Боялся, что он оказался здесь не вовремя и, может быть, даже он совсем не тот, кто ему нужен. – Сони… – шепотом позвал Минхо, положив вторую руку на щеку парня напротив. – Прости меня, – младший накрыл ладонь парня своей и начал много раз подряд моргать. – Все хорошо, милый. Теперь все в порядке. Одна слеза поползла по коже младшего. Затем вторая. Затем еще несколько десятков. Минхо нежно стирал их теплыми пальцами и молча плакал сам. *** В тот вечер парни так и не поговорили. Они много плакали, так почти ничего и не сказав. Плакали, когда Минхо обрабатывал порезы Джисона, когда они оба пытались впихнуть в себя хоть какую-то еду, когда просто лежали и смотрели друг другу в глаза. Где-то среди грязных вещей и салфеток затерялось много вопросов, но сейчас никому не нужны были ответы. Сейчас хватало молчания и горьких, тихих слез, чтобы услышать друг друга. Чтобы разделить боль на двоих. Наверное, так ее переживать легче.