Мы обязательно встретимся снова

Горшенёв сидел в полумраке своей квартиры, зажав в руке стакан с чем-то крепким. Его взгляд был прикован к экрану ноутбука, где яркими буквами горело заявление Андрея. Каждая строчка будто вонзалась в него, как нож. Он перечитал текст несколько раз, пытаясь найти в словах Князева хоть каплю сожаления, но её не было. Только холодная, отточенная логика.

"Сольную работу я вёл на протяжении всей истории 'Короля и Шута'", — звучало в его голове, как эхо. Михаил сжал кулаки, чувствуя, как гнев и обида поднимаются в груди. "Приоритетом всегда была творческая деятельность в 'КиШе'", — продолжал он мысленно цитировать.

— Да, конечно, — прошипел он себе под нос, — только вот компромиссы всегда были моей заботой, а не твоей.

Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Перед ним всплывали образы прошлого: репетиции, концерты, бесконечные споры о текстах и музыке. Андрей всегда был тем, кто тянул одеяло на себя, но Михаил мирился с этим, потому что верил в их общее дело. А теперь? Теперь это "общее дело" превратилось в прах.

Михаил резко встал, опрокинув стул. Он подошёл к окну, уставившись на ночной город.

— Фактор двух идейных лидеров, — прошептал он, и его голос дрогнул, — Ты всегда хотел быть единственным лидером, Андрей. И теперь ты получил своё".

Он схватил гитару, стоящую в углу, и ударил по струнам. Звук был резким, дисгармоничным. Михаил замер, чувствуя, как внутри него что-то рвётся.

— Ты ушёл, — прошептал он, — но я останусь. И я покажу тебе, что 'Король и Шут' — это не только ты.

Кемпинг рок-фестиваля был адом из грязи, шума и перегара. Михаил сидел на корточках у костра, крутил в руках банку пива, его глаза были прикованы к языкам пламени, будто они могли сжечь все, что осталось от прошлого. Его кожаная куртка, потрёпанная временем, облегала широкие плечи, а волосы, давно не видевшие расчёски, падали на лицо. Он был похож на призрак, который случайно забрёл в этот мир. — Горшок? — раздался голос за спиной. Михаил не обернулся сразу, но его тело напряглось, будто его ударили током. — Серьёзно? Ты здесь? Андрей Князев стоял в нескольких шагах, в рубашке с закатанными рукавами, которая выглядела неуместно среди этого хаоса. Его волосы были аккуратно уложены, а глаза блестели всё тем же знакомым огнём. Но теперь в них читалось что-то ещё — растерянность, смешанная с удивлением. — Андрей, — Михаил произнёс его имя так, будто это было проклятие. Он поднялся, медленно, словно его кости сопротивлялись каждому движению. — Не ожидал тебя увидеть. — Я тоже, — Андрей улыбнулся, но его улыбка была больше для приличия. — Три года, Горшок. Три года ни слова. И тут ты появляешься, как будто ничего и не было. Михаил молчал, его глаза сверлили Андрея, будто пытаясь найти в нём что-то знакомое. Но всё, что он видел, — это человек, который стал ему чужим. — Ну и как ты тут оказался? — Андрей продолжил, пытаясь разрядить напряжение. — Ты ведь не из тех, кто ходит среди гражданских. — Иногда люди меняются, — Михаил ответил сухо, его голос был ледяным. — Ты и сам это знаешь. Может, решил поближе к народу стать. Андрей вздохнул, его пальцы непроизвольно сжали край рубашки. Он хотел сказать что-то, что разрушило бы эту стену, но слова никак не складывались. И в этот момент, между ними, в воздухе повисло нечто, что нельзя было назвать ни дружбой, ни враждой, но что-то, что могло вспыхнуть в любой момент. Андрей смотрел на Михаила и не мог не подметить, как тот изменился. Волосы, когда-то иссиня-чёрные, теперь были почти полностью седыми, спутанными и жирными, будто он давно махнул рукой на зеркало. Лицо осунулось, подбородок покрыл небритый налёт, а под глазами легли тяжёлые тени. И всё же больше всего его поразил не внешний вид, а то, каким стал его голос — как ржавый гвоздь, царапающий по стеклу. Ещё более резкий, колючий, как будто каждый звук, сорвавшийся с губ Михаила, должен был ранить. "Стареет он. Постарел сильно... И характер не смягчился, а наоборот — стал ещё злее." — Слушай, — тихо начал Андрей, стараясь не спугнуть хрупкое равновесие, — я понимаю, что сейчас не время, не место... но, может, после выступлений? Сядем где-нибудь, выпьем, поговорим. Как взрослые люди. Без криков. Без грязи. Просто... нормально. Михаил скосил глаза в сторону, на пламя костра, потом на банку пива в руке, и хмыкнул. Это был не смех — скорее напоминание себе, что он всё ещё умеет чувствовать что-то кроме раздражения. — Как взрослые, говоришь... — он задумчиво повторил, будто пробуя эти слова на вкус. — Интересное предложение. Только взрослые обычно не исчезают без объяснений. Андрей кивнул. Без оправданий. Без обвинений. Просто — кивнул. Потому что знал: с Михаилом любые оправдания звучали бы как ложь. — Подумай, — сказал он спокойно. — Я буду на главной сцене. После сета — у палатки с красным флагом. Знаешь, где это. Если захочешь — приходи. Он развернулся и пошёл прочь, оставив за собой легкий шлейф упрямства. Михаил смотрел ему вслед, не шевелясь. Только пальцы сжались на банке — с таким усилием, что алюминий заскрипел. Костёр треснул, вырвался новый язык пламени. В его отблеске Михаил на секунду увидел самого себя — не того, кем был, а того, кем стал. И вдруг стало очень тихо. Слишком тихо. Где-то вдалеке надрывалась колонка, кто-то пел фальшиво, кто-то спорил у костра, кто-то громко смеялся без повода. Но Горшенёв не слышал этого шума — он слышал только, как гудит в висках, будто от натянутой струны, и как щёлкают суставы каждый раз, когда он пытается устроиться поудобнее на тонком матрасе. Он ворочался, вздыхал, натягивал одеяло до подбородка, потом снова сбрасывал его. Было то душно, то зябко, и больше всего — пусто. Где-то совсем рядом царила темнота, плотная и вязкая, как сожаление. Вспоминалось то, что он давно пытался вытолкнуть из головы. Как они с Андреем, совсем пацанами, сидели в подвале, мечтая собрать «такую группу, чтоб все ахнули». Как вырезали логотипы на школьных партах, дрались с охранниками, играли на сломанных гитарах в подземных клубах, ели один доширак на двоих. Как пели — громко, хрипло, с надрывом, с верой, что музыка сможет сжечь всё дерьмо, что вокруг. Как смеялись. Честно. Без оглядки. И как потом всё пошло по швам. Контракты, гастроли, разногласия, усталость. Слова, сказанные не вовремя. Молчание, которое затянулось на годы. Его собственное упрямство, превращённое в броню. Холод внутри, который со временем стал привычнее тепла. Он вспоминал лицо Андрея — тогда, в начале. Смешливое, наглое, с искрой, которую нельзя было подделать. А потом — лицо сегодняшнее: зрелое, чуть растерянное, всё ещё яркое, но с налётом того же сожаления, что сейчас душило и его самого. Михаил перевернулся на бок, упёрся лбом в ладони и прошептал в темноту: — Чего ты пришёл, Князь… Зачем ты, чёрт тебя дери, вернулся? Он не ждал ответа. В палатке по-прежнему было тихо. Только сердце билось, как в юности — неравномерно, громко, будто от гитарного риффа перед куплетом. Бессонная ночь тащилась, как старая плёнка с помехами. И где-то в её треске звучал голос прошлого, который Михаил столько лет пытался заглушить, но который этой ночью звучал особенно чётко: — А помнишь?.. Он чувствовал, как его броня трещит, как старое, давно забытое тепло начинает заполнять пустоту.

«Слышь, Андрюх, — выдохнул Миха, откладывая гитару. — Мы тут гнием, как эти стены. Надо что-то менять.»

Князев поднял взгляд, и его губы дрогнули в улыбке, такой же хрупкой, как их надежды. «Менять? — прошептал он, подвигаясь ближе. — Или, может, просто… жить? Пока можем.»

Горшенёв почувствовал, как сердце стукнуло сильнее. Он всегда знал, что тот — его слабость, как этот вечный дождь за окном, который то пробирал до костей, то согревал своей навязчивостью.

«Жить, говоришь? — парень прищурился, пододвигаясь к Князю так близко, что их колени соприкоснулись. — А что, если я хочу жить вот так?»

Андрей замер, его дыхание стало неровным, как ритм их еще не написанной песни. «Ты про что, Миш?»

Михаил протянул руку, коснулся за ухом, где кожа была теплой и мягкой. «Про то, что ты мне нужен. Не только в группе. Понимаешь?»

Андрей вздрогнул, его глаза расширились, словно он только что понял, что Горшок— не просто его друг, а что-то большее. Он наклонился, их лбы почти соприкоснулись, и мир вокруг замер, как будто даже дождь за окном приостановил свой бесконечный плач.

«Я понимаю, — прошептал парень, и его голос дрожал, как струна на гитаре. — Но что, если это… кончится?»

— Накаркал, блять... Закончилось...

« ..А потом ещё один унылый питерский вечер, ещё одна изнуряющая репетиция. Они теперь — не просто коллеги по цеху, не просто друзья... Пара. То, что в понимании любого "нормального" человека было союзом мужчины и женщины — теперь это они, два неказистых уже не юноши, но ещё не парня и даже не мужчины.

— Если ты меня сейчас не поцелуешь, я перестану с тобой разговаривать, — наигранно обижался Андрей, прекрасно зная, что сейчас Горшенёв будет оправдываться, говорить, что сейчас не место и не время, лучше дома, — Ну Ми-и-и-иш...

— Хорошо-хорошо, пока никого нет... Будет тебе поцелуй...

Именно в этот момент заскрипела дверь, и в помещение ввалился Щиголев. Его глаза, сначала отвлечённые, тут же округлились, когда он увидел, что происходит.

— Эээ… — начал он, но слова застряли у него в горле.

Андрей и Миша резко отпрянули друг от друга, как будто их поймали на чём-то запрещённом. Миша смущённо провёл рукой по лицу, пытаясь скрыть краску, залившую его щёки, а Андрей, напротив, лишь усмехнулся, его взгляд был дерзким, почти вызовом.

— Ну, Поручик, — начал он, — ты же знаешь, что мы тут… репетируем.

Саша, наконец, нашёл свою речь.

— Репетируете, говоришь? Вот это у вас репетиция интересная получается.

Миша фыркнул, пытаясь подавить смешок, но Андрей подмигнул Саше.

— А что? Ты бы что, не репетировал в такой компании?

Саша закатил глаза, но в уголке его губ тоже появилась улыбка.

— Ладно, не буду мешать вашей… репетиции.

Дверь снова закрылась, оставив их в полумраке, но теперь напряжение висело в воздухе. Миша посмотрел на Андрея, и в его глазах мелькнула искра.

— Ну что, теперь будем продолжать?..»