Солёные волосы

      Кухонное окно выходило на тихий, полуразвалившийся дворик — бетонные дорожки, растрескавшиеся от времени, тонкие стволы тополей, неуклюже торчащие из клумб, перекошенные сарайчики, бельевые верёвки, натянутые между деревьями, и фонари, которые загорались будто нехотя, с треском. На этом фоне вечер казался нарочно нарисованным: потёки густого синего, проржавевшие облака, осевшие на крыши, тёплые оранжевые полосы фонарного света, размытые влажным воздухом. Всё это — сквозь тонкую, слегка выцветшую занавеску, похожую на марлю, — как кадр из старого фильма, где цвет уже не имеет прежней силы, но именно в этом и есть его волшебство.       Таня стояла у плиты в одной из своих старых маек и трусах. Ткань мягко облегала изгибы, а на запястье запеклось пятно от соуса, которого она не заметила. Волосы собраны в спешке — на затылке торчала резинка, из которой выскальзывала непослушная прядь и всё время лезла в глаза. Она хмурилась и отдувала её, не переставая нарезать шампиньоны: ровно, тонко, с почти медитативной сосредоточенностью. Нож шуршал по деревянной доске, и в этом звуке был её ритм, её покой.       Таня обожала эти звуки — когда лопатка касается раскалённой сковороды, когда масло шипит, когда в квартире пахнет не рестораном, а домом. Тепло лампы, свет на донышке бокала, сползающая по окну вечерняя тень. И мысль: "Она скоро вернётся."       Мария всё ещё моталась по делам, связанным с разводом. Она съехала к Тане пару недель назад — без пафоса, просто привезла две сумки, потом ещё пару коробок. Сначала оставила их в коридоре. Потом в углу гостиной. Потом открыла одну, достала тёплые носки и лакированные лодочки. И всё.       В колонке, хрипя и местами пропадая, играл старый «Сплин». Не «Выхода нет» — что-то менее узнаваемое, чуть туманное, акустическое, как будто записанное на чердаке. Что-то между песней и дыханием. Таня поймала себя на том, что, поднимаясь на цыпочки за специями, чуть покачивает бёдрами, как будто танцует — медленно, в полутемноте, сама с собой. В этот момент ей было необъяснимо хорошо. Это было не счастье — не то вспыхивающее, головокружительное. Скорее — тёплое, расплывчатое спокойствие, которое приходит, когда перестаёшь ждать подарков от мира. Всё, что нужно, уже здесь. В комнате, в теле, в дыхании. В ощущении, что ты — дома.       Таня напевала себе под нос — что-то про длинные пальцы и узкие джинсы — и тут же, как воск вспыхивает от прикосновения спички, в голове всплыла Мария. Глаза, плечи, движение кисти, когда она заправляла волосы за ухо. Как будто даже воздух в комнате вдруг стал пахнуть ею.       Она резко вздохнула, поставила сковородку на огонь, включила вытяжку, которая с лёгким гудением втянула все эти воспоминания вверх, в темноту. Потом, будто что-то в ней осело, успокоилось, она взяла бокал с остатками красного вина, села на табурет, подтянула ноги, провела пальцем по ободку и глотнула. Вино было терпким, обволакивающим, как плед. Она вдохнула запах — тушёные грибы, зелень, чеснок — и, задержала дыхание на секунду.       Там, посреди комнаты, как полоса после пожара в лесу, лежали картонные коробки. Некоторые были вскрыты, из одной торчал наспех сложенный шарф, из другой выглядывала книга в мягкой обложке. Воздух ещё не успел пропитаться их совместной жизнью — всё было на пороге. И в этом пороге — лёгкое головокружение, почти как влюблённость.       Они будто сторожили пространство, не давая дышать свободно, напоминая, что это — не просто вещи. Это — остатки жизни, которую кто-то упаковал в спешке и с дрожью. Разбирать их не было ни времени, ни — возможно — желания. Таня проходила мимо, косилась, но не трогала, будто в них пряталось что-то опасное, способное взорваться. Или наоборот — затянуть, как омут, из которого не выбраться без последствий.       Сегодня она решилась.       Выключила плиту и пошла в комнату, взяв колонку с собой. Прибавила громкость. Протёрла ладонями колени, как перед прыжком в воду. Села прямо на пол, скрестив ноги, прижимая к себе бокал с вином — больше для храбрости, чем из жажды. Солнце, забравшееся в комнату под вечер, ложилось узкими полосами на пол, на коробки, на её плечи, будто пробиралось сквозь жалюзи воспоминаний. Комната пахла сырой бумагой, старым деревом, пылью, остатками чеснока с кухни и чем-то ещё — тонким, неуловимым, как запах чужой жизни.       Медленно открыла верхнюю коробку. Книги. Старые, потрёпанные, с надписями на форзацах — будто шрамы времени, оставленные чужими руками.       «Блок. 1987. Любимой дочке от папы»,              «Цветаева. 2000. Маша, не грусти, он того не стоит».       Таня провела пальцами по корешкам — осторожно, как по позвоночникам живых зверей. Всё пахло Марией — не духами, не одеждой, а её особенным сочетанием чернил, чистоты и терпкого крема для рук. Кожей почувствовала: эти книги прожили больше, чем она сама. В каждой — чья-то печаль, чья-то вера, чьё-то дыхание. Голоса, спрятанные между страниц, взгляды, застывшие в чернилах. Что-то сокровенное, почти неприлично интимное, обнажённое до дрожи. Она задержала пальцы на Цветаевой. Перечитала подпись. От кого? Кто он — тот, кто «не стоит»?       Следом — небольшая коробочка с бижутерией. Легкомысленные, чуть тронутые временем серьги: пластик под янтарь, браслеты с растянутой резинкой, заколки с выцветшими камнями. Вся эта наивная, забытая девичья роскошь — как артефакты другого мира, где всё ещё было возможно. И вдруг — простая металлическая заколка, в ней — один рыжий волос. Длинный.       Таня замерла.       Протянула руку, коснулась. Глупость, почти невидимая пылинка, но в груди сжалось. Будто кто-то взял за сердце и прижал. Захотелось выть — не от боли, нет, а от невозможности прикоснуться к тому, что уже прошло. Глаза сами закрылись. Хотелось не разрыдаться даже, а расплакаться тихо, по-настоящему, едва — как дышишь во сне, когда тебе снится то, что больше не вернётся.       Дальше шли открытки, какие-то письма, странный блокнотик с набросками — она не узнала почерк. Может, не её. Таня листала неторопливо. А потом — альбомы. Те, что Таня видела раньше, были служебными: командировки, отчёты, школьные вечера, где Мария — в костюме, с микрофоном, с глазами, которые смотрят в толпу, но не в камеру. А эти — другие. Домашние. Живые. Теплее, ближе.       Пляж. Лето. Свет разлитый, как молоко. Мятые пледы, пластмассовые стаканчики в руках, лица — в нежности студенческой небрежности. Кто-то смеётся, кто-то курит, кто-то держит кого-то за щиколотку. Таня листала, почти не дыша. Мир в этих кадрах был прост — без должностей, без страхов, без схем. Там всё держалось на солнце, волосах, лёгкости касания.       И вот — фото.       Мария. Длинные, рыжие волосы. Мокрые, чуть вьющиеся. Сарафан — белый, хлопковый, тонкий, держится на тоненьких бретельках. И босые ноги. В этом лице не было ничего от завуча. Ни от жены. Только женщина. Свободная. Живая. Солнечная. Та, в которую Таня заново влюбилась — до корней, до дрожи в плечах, до боли в груди. Фото будто дышало. Таня коснулась уголка — ногтём, потом кожей. Хотелось вжаться лицом в изображение, вжиться.       Улыбнулась. Чуть грустно.       — Красивая... — сказала она вслух.       Щёлкнула дверь.       Мария вошла, закрыла её чуть сильнее, чем нужно.       — Ты дома? — крикнула.       Таня вздрогнула, как застигнутая на краже чего-то святого. Поспешно отложила альбом, вскочила.       — А где же мне быть, — откликнулась Таня. На бегу накинула Машин халат, брошенный утром на спинку дивана. Он был ещё тёплый в подкладке, как след тела. Объятие заочно. — Я ужин готовлю. Паста. С сюрпризом.       Выйдя в прихожую, Таня глубоко вдохнула. Пахло улицей — весенней, пыльной, с привкусом талой воды и чуть прогретого асфальта. Эта сырость была знакомой, родной — почти как кожа города.       — Привет, — голос Маши прозвучал глухо, устало. Пальцы дрожали на пуговицах пальто. Чёрная папка с документами прижималась к груди, как щит. Тень под глазами, сухой ветер в волосах.       — Привет. Ты как? — Таня подошла ближе, помогла с рукавом, коснулась плеча. И ощутила, как Мария чуть подалась к ней — почти незаметно, но достаточно, чтобы в груди стало тепло. Ответ без слов.       — Я устала, — Мария выдохнула, будто с трудом находя в себе голос. — Он борется за каждую, чёртову мелочь, как будто этих совместных лет и не было. Хочет раздеть меня догола. Не обидеть — разодрать. До нитки.       — Коврик дверной хоть тебе оставляет?       — Представляешь, нет, — усмехнулась Мария хрипло, с каким-то горьким надломом. Наклонилась к девушке, поцеловала. — Я скучала. Про какой ты там сюрприз говорила?       Таня взяла её за ладонь — тёплую, сухую, чуть натруженную. Провела пальцем по косточке на запястье, как по знакомой строке. Тихо сказала:       — Паста. С грибами. Без мяса, но с любовью, — и смущённо улыбнулась.       — Ты мой домашний сюрприз, — Мария поцеловала её в висок и, повернувшись на пятках, направилась в ванную.       Мария зашла на кухню — туда, где пахло грибами, луком, вином и чем-то новым. Тем, что теперь можно было звать домом.       Они сидели за столом, напротив друг друга. Белая скатерть была чуть мятая, с крошками от хлеба и отпечатками бокалов — в этом чувствовалась особая, невыдуманная домашность. Лампа над головой отбрасывала золотистый круг на дерево стола, на лица, на плечи. За окном темнело, но занавески не были задёрнуты — вечер смотрел внутрь квартиры мягко, не навязываясь.       Таня подкладывала еду — щедро, с той заботой, которая ощущалась телом. Мария рассказывала про суд, про то, как Араик пытался оставить себе мебель и телевизор, купленные вместе. Таня слушала рассеянно, больше глядя, чем вникая — как Мария жуёт, поджимает губу, накручивает на палец прядь коротких волос. Тело её было чуть ссутулено от усталости, но Таня видела в этом не только след долгого дня — а ещё нечто совсем другое: обнажённую человечность, хрупкость, которую Мария редко выпускала наружу.       Фоном тихо играла музыка. Сейчас — «Земфира». Не её мрачная, зимняя тоска, а весенний, почти прозрачный трек. Слова звучали будто сквозь солнечный свет, как старое радио в ленивое воскресенье.       — Пойдём в комнату? — сказала Таня, когда тарелки опустели. — Я начала разбирать твои сокровища. Не удержалась.       Мария посмотрела на неё с полуироничной бровью:       — Нашла что-нибудь компрометирующее?       — Нет. Только фотографию, — улыбнулась Таня.       Они прошли в гостиную с бокалами в руках. По полу были раскиданы пласты фотографий, книг, украшений, безделушек — будто кто-то пытался собрать женщину из обрывков воспоминаний.              Мария взяла фото. Улыбнулась уголком губ, но взгляд стал стеклянным — в нём отражалось не только изображение, но и что-то давнее, неостывшее.       — Это Крым… — сказала она почти шёпотом. — Девчонки меня тогда уговорили поехать. Я как раз закончила институт. Тогда казалось, что жизнь только начинается.       — Я не могу оторваться от тебя на этом фото. Длинные волосы, босиком, платье… Ты — как будто совсем другая. Или — просто настоящая, — откликнулась Таня, и голос её стал мягче, ниже. — Почему отрезала?       Мария поднесла снимок ближе к лицу, всматриваясь. Потом села на диван, положила фотографию на столик рядом с бокалом.       — Я отращивала их со средней школы, — медленно начала она. — Это были мои волосы. Мои решения. Потом… мы с Араиком начали встречаться. И он однажды сказал, что ему не нравятся длинные. Слишком ярко, говорит. Не солидно. Я, конечно, посмеялась, поворчала. А потом… сама пошла и обрезала. А он только хмыкнул. Ну, я и... — Мария пожала плечами. — Привыкла. Теперь каждый месяц — машинка, мастер, двадцать минут, и всё.       Таня долго молчала. Потом, тихо:       — А тебе как больше? С длинными или короткими?       Мария задумалась. Провела рукой по затылку. Медленно оглядела комнату, взгляд задержался на догоревшей до дна свече, на почти пустом бокале, на Таниной руке — открытой, неподвижной, тёплой.       — Я не знаю… Я... давно не думала, что могу выбирать. Сначала — для него. А потом — стало привычкой. Как чистить зубы. Как платить по счетам. Честно? Я даже не знаю теперь. Это… просто стало частью меня. Или маской?       Таня опустилась перед ней на колени, положила ладонь на колено.       — Знаешь, мне всё равно. Рыжая ты, или решишь покраситься. С каре или с косой до пояса. Мне важно, чтобы тебе самой нравилось. Чтобы ты на себя смотрела и улыбалась.       Мария подняла на неё взгляд. В нём были усталость, нежность, боль, благодарность.       — Ты странная, — призналась она.       — Не странная, — Таня мягко взяла её за руку. Большой палец провёл по косточке, осторожно, будто касаясь не кожи, а вопроса. — Свободная. И хочу, чтобы ты тоже. Всё, что ты решишь, будет правильно. Только, пожалуйста,… решай ты. Не он. Не работа. Даже не я.       Мария кивнула. Медленно. Как будто не головой, а телом — изнутри. Вдохнула глубоко, до дна лёгких, как перед прыжком. Они молчали. Музыка играла где-то в другой комнате.       — Может, отпустить волосы, — сказала Мария чуть позже. — Просто… попробовать.       Таня слегка улыбнулась. Потом просто и честно произнесла:       — Попробуй. И если не понравится — пострижём снова. Только ты решай. Только ты, — она коснулась губами её рук. — Я люблю тебя. Во всех вариантах. Даже тех, которых ещё не знаю.       — И я тебя, — прошептала Мария, удерживая лицо девушки в ладонях и ласково целуя губы.       Потом Таня встала с колен, пошла на кухню. Вернулась с колонкой в руках и бутылкой вина — и по комнате расплылась дерзкая, ритмичная мелодия. Гитарные волны, голос с хрипотцой, до дрожи знакомый — «Дельфины».       — О боже, — хмыкнула Мария. — Это что ещё за ностальгия?       — Это «Мумий Тролль», детка, — Таня уже босиком стояла в центре комнаты, шевеля пальцами ног по ковру. — Мне под кожу бы, под кожу мне…       — И ты туда же, — Мария закатила глаза, но без раздражения. Скорее с нежностью. — И что, ты сейчас будешь танцевать?       — Уже танцую, — весело отозвалась Таня, покачиваясь, раскидывая руки, как крылья. Мария наблюдала, как её тонкий шёлковый халат слишком красиво разлетается. — Давай ко мне. Пока не поздно.       — Поздно, Тань. Очень. Я устала.       — Устала — не значит мёртвая, — Таня подошла ближе, с полуулыбкой, поднимая Марию за руки. — Давай. Только попробуем.       Мария повела плечом. Сопротивлялась. Но не по-настоящему.       — Сама ведь потом скажешь, что я как бревно, — пробормотала она, вставая.       — В жизни такого не скажу. Но, если на то пошло, то бревно с лицом Рафаэлевской мадонны — моя слабость, — шепнула Таня ей в ухо и чуть отступила назад, увлекая за собой.       Мария покачала головой. Ладони её всё ещё были в Таниной хватке — тёплой, живой, немного настойчивой. Музыка мягко закручивалась — «Тонешь, тонешь, не потонешь…»       Они двигались странно — не в такт, не слаженно, но живо. Таня делала вид, что ведёт, Мария — что ей это надоело. Но смеялась. Иногда — хрипло, носом. Иногда — с неожиданной лёгкостью.       — Ты сломаешься однажды, — прошептала Таня Марии на ухо, прижимая ту спиной к себе, скользя ладонью под рубашкой по животу.       — Я выгляжу как идиотка, — сказала та, повернув голову, откидываясь на Таню позади.       — Ты выглядишь как женщина, которую я очень люблю, — Таня ловко крутанула её под рукой. — Покажи мне пару трюков… и прижми хвосты к ладоням…       Мария фыркнула. Но уже не сопротивлялась. Руки её стали мягче, ноги — послушнее. Движения — осторожные, будто она пробовала вспомнить, как это: быть телом. Не только функцией, не только головой — телом, которое хочет двигаться.       Когда песня пошла на спад, Таня обняла Марию за талию и притянула к себе. Щекой — к виску.       — Видишь, — прошептала. — Живём.       Мария закрыла глаза. Выдохнула. Покачнулась вместе с музыкой.       — Ага. Только, чёрт, завтра всё болеть будет.       — Угу, — Таня улыбнулась. — Особенно сердце.       Музыка стихла, но Таня уже рылась в плейлисте, ища что-то новое.       — А теперь — серьёзно, — сказала она.       Комната вздрогнула от первого аккорда. «Дурочка — Би-2» ворвалась, как ледяной воздух с привкусом соли — ритм стал вдвое быстрее, тело — вдвое легче.       — Таня… — Мария округлила глаза. — Ты с ума сошла.       — Ну конечно! — Таня вскинула руки.       Она уже кружилась по комнате, раскидывая плед ногой, задевая локтём стопку книг, смеясь в голос — как пятилетняя девочка, сбежавшая с урока.       — Ну же..!       Мария закусила губу, будто боролась сама с собой. Но через пару секунд всё же подошла — с неохотным выражением лица, слишком театральным, чтобы быть искренним.       — Соседи, Тань… Ты понимаешь, что они вызовут полицию? Я даже не успею одеться, когда они ворвутся.       — А ты не одевайся, — крикнула Таня сквозь ритм. — Пусть сразу теряют сознание.       Мария рассмеялась и двинулась вбок — неуклюже, на цыпочках, с кривой походкой, качая бёдрами, косо поглядывая на девушку.       — Господи, я, наверное, выгляжу как мать троих после смены на заводе.       — А я — как её неадекватная любовница из артхаусного кино, — поддержала Таня. — И что? Давай!       Они танцевали — нелепо, отчаянно, громко. Руки взлетали, носки ног цеплялись за ковёр, смех срывался, песня неслась всё быстрее, всё выше. Таня дёргала Марию за руку, Мария отвечала толчком в плечо, потом вдруг закружилась — волосы рассыпались по лицу, и она на секунду застыла, поймав ритм всем телом. Повернулась к Тане спиной, вильнула бёдрами вправо-влево, приподняла волосы на затылке, игриво сверкнула через плечо:       — Как я тебе? — выдохнула она.       — Очень… — Таня подбежала, обняла её сзади, качнулась в такт. — Сексуально, — и провела языком по шее к уху, легко укусив за хрящик.       Мария не выдержала — громко вздохнула, задрожав всем телом.       — Таня… ну как ты это делаешь?       — Я просто очень хочу, чтобы ты танцевала.       Они смеялись, пока ноги не запутались. Пока Таня не оступилась и не потянула Марию за собой. Обе рухнули на ковёр — глупо, нелепо, с хлопком и вскриком, будто прыгнули в воду. Таня раскинулась на спине, тяжело дыша, с волосами, прилипшими к виску. Мария лежала рядом, на боку, опираясь на локоть и глядя вниз — на Таню, на этот упрямый свет в глазах, в которых уже не осталось и следа шутливого вызова. Только тепло. И что-то, что тянуло под рёбрами.       Музыка всё ещё играла — теперь где-то вдали, глухо, будто сквозь стену. Таня чуть приподнялась, провела ладонью по щеке Марии. А потом резко притянула её к себе, на себя, ухватив за шею — сбивая дыхание. Жадно, дерзко, но не грубо, а с отчаянной нежностью, будто боялась, что всё это вот-вот исчезнет.       Мария застонала в губы — приглушённо, удивлённо. От того, как быстро и сильно накрыла волна. Она ответила, сжав Таню за плечи, подалась вперёд, прижимаясь бедром, животом. Вся — горячая, живая, тяжёлая от желания.       — Так и знала, — выдохнула она в самое ухо, — что танцы до добра не доведут.       — Ну и ладно, — шепнула Таня, запуская пальцы под рубашку. — Зато я тебя уже поймала.       Одежда мешала, липла к коже, движения были неловкими, скомканными — но от этого только ближе к реальности. Мария сдёрнула с Тани халат почти сердито, по инерции, и тот зацепился за локоть. Таня засмеялась и потянула её за собой — обе катнулись на бок, взъерошивая ковёр, едва не сбив столик.       Поцелуи стали глубже. Жёстче. Таня прижималась ртом к шее, кусала кожу под ухом, скользила ладонью по спине — и Мария выгибалась, будто выжигала что-то из себя. Все запреты, все «так нельзя», «это неправильно», «а вдруг потом» — исчезли. Осталось только тело. Которое хочет. Которое трясётся, ловит, дышит в такт.       Таня легла сверху, крепко прижавшись бёдрами. Стянула рубашку, затем брюки. Не церемонясь, опустилась поцелуями к лобку, одним резким движением снимая бельё. Мария застонала, вцепившись в её голову — без контроля, без грации, будто хотела раствориться, перестать быть собой.       Таня двигалась немного грубо — в ритме голодного, нетерпеливого желания. Но не отводила взгляда. Смотрела снизу вверх — прямо, в упор, будто спрашивала: «Ты здесь? Со мной?»       Мария не отвела взгляда.       — Ещё… — выдохнула. — Не останавливайся.       И Таня продолжала. Ласкала языком, выводя круги и ломаные линии, всасывала, иногда легко прикусывала, заставляя Марию поддаваться бёдрами ближе, стонать, зажимать девушку между ног. Таня, лишь изредка отстраняясь, шептала что-то горячее, пошлое — слова, которые в другое время звучали бы неловко, но сейчас — подбадривали, возбуждали. Она крепко держала её за бёдра, не давая уйти.       Мария уже не была холодной, отстранённой. Её тело отзывалось на каждое прикосновение — бёдра, грудь, изгибы живота. Она не пряталась. Не играла в спокойствие. Дрожала, спотыкалась о дыхание, приподнималась на локтях, царапала спину Тани, кусала губы. А Таня — двигалась жадно, будто не могла насытиться. Мяла грудь, перекатывая соски между пальцами, тянулась вниз, и Мария, запрокинув голову, вся напряглась от движения языка, пальцев, жара.       Они не говорили. Только звуки. Шёпот, стон, глубокий вдох. Звуки, в которых было больше признания, чем в любых словах.       Кульминация пришла стремительно. Мария всхлипнула, откинувшись на спину, выгнулась дугой, и, когда позвоночник хрустнул с приятной отдачей, замерла в руках Тани, как будто держалась на тонкой нити. А потом осела — медленно, мягко, вся внутрь себя, но не одна.       Таня не спешила. Продолжала осторожные, тягучие движения ртом, продлевая наслаждение, после чего поднялась поцелуями от лобка к животу, лизнула пупок. Добравшись до груди, по очереди поцеловала каждую вершину, покрыла поцелуями ключицы, шею — и только после этого коснулась губ Марии.       Мария обняла Таню руками и ногами, прижимая ближе, заставляя лечь на себя.       — Как тебе танцы? — прошептала Таня, улыбаясь в шею.       И Мария, глядя в потолок, хрипло, чуть смущённо прошептала:       — Слишком... — закусила губу, проводя ладонями по лопаткам Тани, скрытыми под майкой. — Хорошо. — Я рада, — улыбаясь, прошептала Таня и коснулась чужих губ поцелуем.

Несколько лет спустя

      Солнце опускалось за линию моря, окрашивая небо в медленные, растекающиеся оттенки — от персика до ржавого золота, от серебристого до густо-фиолетового. Вечер мягко обволакивал берег, как лёгкое одеяло. Песок понемногу остывал, но ещё хранил в себе тепло дневного зноя.       Таня сидела на полотенце, одной рукой обхватив согнутые колени, в другой держала холодную бутылку пива. Оно запотело, прилипло к пальцам. Она лениво водила горлышком по губам и смотрела, как Мария плывёт — медленно, почти не шевеля руками, будто доверяя себя воде. Рыжие волосы, потемневшие от солёной влаги, струились по плечам и спине, расплетаясь по воде, как водоросли. Таня усмехнулась:       — Русалочка, — крикнула она. — Вернись на берег. Почти меня своим вниманием.       Мария, услышав, обернулась и медленно пошла к берегу, как будто нарочно растягивая момент возвращения. Вода стекала по её телу тонкими линиями, перетекала с плеч на грудь, с талии на бёдра. Таня не отводила взгляда, вгрызаясь глазами в каждую деталь, как в драгоценность. Эти волосы — рыжие, потемневшие от воды, липнущие к спине и щекам, — казались живыми, дикими. Волны, будто не желая отпускать её, ласкали икры, задерживались у бёдер.       А когда Мария ступила на песок, солнце, пробиваясь сквозь последние блики, легло на её кожу, на веснушки, рассыпанные по плечам и груди. Казалось, кто-то невидимый обнимал её лучами, оставляя на теле россыпи света. Веснушчатое было всё: словно солнце оставило поцелуи в тех местах, где касалось чаще всего. И Таня эти поцелуи любила. Почти ревновала к ним.       «Как можно быть такой…» — подумала Таня. У неё даже не находилось слов. Только дыхание сбилось, а пальцы сами собой сжались в кулак. Мария была как стихия — неяркая, не театральная, а живая. До дрожи. И всё в ней было не «для кого-то», не напоказ — а будто бы только для неё. Только для Тани.       — Ты выглядишь как мираж, — сказала она, когда Мария подошла ближе. — Если я коснусь — ты исчезнешь?       — Можешь попробовать, — хмыкнула Мария. И не просто села рядом, а, не раздумывая, устроилась прямо у неё на коленях, прижавшись всем телом — мокрым, тёплым, пахнущим морем и кожей. — Только полотенце давай. А то я мираж с синими губами.       Таня накинула полотенце ей на плечи и обняла за талию. Их тела слиплись, дышали в одном ритме. Ноги зарылись в тёплый рыхлый песок, плечи касались, волосы путались. Всё было вплотную.       Мария замерла, потом тихо сказала, склонив голову к её щеке:       — Тань.       — Ау?       — Я... Сейчас... Вот с тобой. И я… я очень счастлива. Потому что с тобой я — живая. Не правильная. Не удобная. А просто — я. Спасибо тебе.       Таня улыбнулась, чуть отстранившись, чтобы посмотреть на неё. Провела пальцами по плечу, по веснушкам, что рассыпались, как звёзды — от шеи до ключиц. Коснулась губами одной, потом другой. Осторожно. Почти с благоговением.       — У тебя вся кожа как карта звёздного неба, — прошептала. — Можно читать, можно заблудиться.       Мария улыбнулась, коснулась пальцами её подбородка, потом провела ладонью по щеке, оставив лёгкий, морской след.       — Будешь изучать?       — Мне кажется, я уже с закрытыми глазами найду каждую, — прошептала Таня, сжимая под полотенцем её талию, ягодицы, лопатки.       — Ну, раз знаешь, — тихо сказала Мария, — нужно будет ночью устроить экзамен, — лукаво прошептала.       Обе засмеялись. Мария слезла с её колен и уселась рядом, выпрямившись. Ветер прошёлся по ним — по полотенцу, по шее, по волосам. Шум моря стал глубже, будто слушал.       Она сидела к Тане спиной, вытянув ноги на тёплом песке. Волосы — тяжёлые, мокрые — спадали вдоль позвоночника, касались лопаток, чуть колыхались от лёгкого ветерка. Таня не удержалась: провела ладонью от корней вниз, распутывая солёные пряди пальцами. Волосы были шершавыми от воды и солнца, пахли морем, телом, Марией — и этим каким-то новым летом, в которое они вдруг попали вместе.       — Знаешь… — сказала она почти шёпотом, — я до сих пор не могу налюбоваться твоими волосами. Когда ты их отпустила — ты как будто… открылась. Стала собой. И я не могу отвести глаз.       Мария чуть обернулась, прищурилась, улыбнулась лениво:       — Думаешь, они идут мне?       — Они сводят меня с ума. Особенно когда липнут к плечам. Или когда ты их откидываешь рукой — как сейчас, — Таня нежно откинула влажную прядь с её шеи и провела пальцами по коже. — Ты даже не представляешь, как это красиво. Не в смысле “нарядно”, а… по-настоящему. До дрожи.       Мария тихо засмеялась, склоняя голову к её руке:       — Раз уж ты теряешь голову из-за них — значит, я всё делаю правильно.       — Я её давно потеряла. И не из-за них, а из-за тебя в целом, — поправила Таня.       И снова — тишина. Только вечер, море и дыхание двух людей, слишком сильно любящих друг друга.       — Я готова благодарить каждое небесное существо за то, что ты у меня есть, — сказала Таня, глядя в закат и переплетая свои пальцы с её.       Мария не ответила. Только прижалась ближе, сжала её руку крепче и поцеловала — не солёно, не играючи. Просто. Потому что уже иначе было бы невозможно.