Старые вещи в высокой траве

Лучо любил старые вещи. Томмазо не был старым, но ради него мог стать хоть кем - хоть Питером Габриэлем, хоть винтажной Мазерати Мистраль, хоть мареммской овчаркой. Томмазо мог бы стать для него кем угодно, только попроси, но Лучо не хотел просить, а тем более не хотел, чтобы Томмазо становился кем-то другим. Ему было и так хорошо, ему было и так спокойно. - Сегодня опять душно, - недовольно бросает Корси, крутя колки на гитаре. На его лбу выступил пот, но он все равно в берете. Он все равно выглядит так, будто сошёл с постеров семидесятых годов. Томмазо - итальянский Пит Вентц, Лучо - итальянский Боуи. Как их свела судьба, Оттомано не знает да и сложно понять - надо ли знать вообще. Он лишь стягивает с русой головы тёмно-зелёный тяжёлый убор, отбрасывая его на софу, снова возвращаясь к педалям, с которыми копается уже минут десять. Все подключи, переподключи. Вот как покупать новый эффект, вот как добавлять элементы в отлаженную систему - сложно и бошку взрывает. Взгляд Лучо тоже сейчас её взорвет. Он чувствует его, Томмазо даже не нужны глаза на затылке, чтобы знать, что смотрит. Нечитаемо совершенно смотрит. На него, на берет, потом снова возвращается к струнам, одна из которых новая, наматывается на замену старой, порванной во время утренних диких импровизаций. - Одевайся по погоде и жарко не будет. Какой ты все же, Томмазо. Знаешь ведь, чего ему не хватает. Знаешь, что надо в руки сгребать и везти в Гроссето. Надо уложить в высокую траву, посреди овец и коз, стереть с его лица остатки грима, дать закрыть глаза и наслаждаться свежим ветерком, что колышет молоденькие цветочки и старинные кипарисы. И сразу кожа перестанет быть бледной, сразу расплывется широкая улыбка, обнажая желтоватые неровные зубы. Может быть, все и получилось бы снова, как однажды, когда ты лез к нему и целовал, прячаясь от всех в буйстве зелёного цвета, жужжания пчёл, под бесконечным бирюзовым небом. Он тогда дышал тебе прямо в лицо сбивчиво и нежно касался в ответ, а ты забыл про это, ты так не вовремя вспомнил, что любовь у вас платоническая, что девушка твоя - не пустой звук. Но девушка не вытерпела вздохи по Корси и ушла сама, а ты остался. Один. Без нее и без самого прекрасного ангела на планете. Глэм-рок-ангела. Лучо что-то бренчит, Лучо что-то высекает из грифа, быстро шевеля пальцами. Подтяжка, опустить, слайд, три подтяжки, фраза, и поехали дальше. Сочиняет, совмещает, придумывает. Но Томмазо слышит в этом знакомое. Оборачивается и бровь поднимает: - Ты подслушивал? - Немного, - жмет плечом Лучо, легко улыбаясь, продолжая дальше играть считанную за секунды партию. Томмазо тоже приподнимает уголок губ. Только вот немного не искренне. Давно понятно стало, что все, что принадлежит ему - принадлежит и Лучо, только звезды в карих глазах он отдавать никому не хочет. Томмазо хочет сам ему показывать новые партии, сам хочет высказывать ему придумки, описывать сценарии и визуальные решения. Он хочет видеть реакцию Лучо и питаться от его еле заметной мимики, поглощать подрагивания бровей, ресниц, мимолетные изменения во взгляде, когда он задумывается или сразу же визуализирует себе все в голове, слышит мелодию, пишет текст. Все это - интимно. Все это - только их. И Лучо только его. Все, что связано с ним - только его, Томмазо Оттомано, собственность. Пусть так и совсем нельзя. Они толком ничем не занимаются. Лучо все так же тихо играет и иногда бормочет про себя строчки, записывая их на кусок бумажки, где Томмазо вчера расписывал партию баса по нотам. Его быстрые линии, начерканные чёрными чернилами, смотрелись слишком хорошо как подложка для карандашных слов и предложений. Эстетика, да и только. Солнце шпарит в окна, занавески совсем не спасают. Томмазо где-то находит пульт от кондиционера, валявшийся под завалами проводов. Он лежит на светлом паркете, обдуваемый искусственным ветром, раскинув ноги в высоких ботинках из жёсткой лакированной кожи. Он смотрит в потолок, на отсветы солнца, на солнечные зайчики от зеркала на стене. И взгляд его настолько внимательный, что Лучо не выдерживает. Ложится рядом, чтобы узнать, понять, что видит Томмазо в этом всем. Ведь все, что принадлежит Томмазо - принадлежит и ему. В том числе, мысли. В том числе, взгляды. - Красиво, - только и говорит Лучо. Томмазо кивает. Это констатация голого факта. Все складывается в картину, понятную только им. И никто не сомневается, что видят одно и то же. Сознание улетает в другую реальность, далекую от выхлопных газов и потных офисных рабочих в тугих воротничках. В реальность, где можно целоваться в высокой траве, где Лучо не страшно проявлять чувства. Для всего ему нужна маска, Томмазо не против, но только в данном случае ему бы хотелось, чтобы её не существовало. Он смотрит на его профиль, худые впалые щёки с морщинами от широких улыбок. Лучо не выглядит на тридцать. Он выглядит на сорок и пятнадцать одновременно, он вне времени, вне мира и вне вселенной. Лучо выше этого всего. Лучо Корси - бог и создатель. По крайней мере, мира Томмазо. Томмазо сам любитель масок. Смена фамилии, побег ото всех, смена направлений, но не ритма жизни - прячется, но не до конца. Жизнь все такая же, в творческом угаре и бьет ключом. С Лучо, с Фрэнсисом не соскучишься. Возможно, и правда хорошо быть тихоней, но это не про них. С виду - да, но стоит чуть ближе подобраться... И Томмазо надо ближе, он смотрит, и смотрит, и смотрит, и платоническое в нём душит. Лучо знает, знает, зараза, что смотрят, что думают, знает, наверное, даже о чем. Они делят одно сознание на двоих, не знать нельзя. В голове сигнал sos, точнее даже, Mayday, когда светлые карие глаза, почти такие же как ствол молодого кипариса, съезжают в уголок, смотрят в ответ, не поворачивая головы. - А? - Нет, ничего. - Оттомано отворачивается, снова смотря на потолок. Лучо не будет спрашивать. Не хочешь - не надо. А Томмазо надо чтобы докопался. Ведь тогда может быть и вынудили что-нибудь, наконец, сказать. - Я все равно знаю, - тихо произносит Лучо с тенью улыбки в голосе, мягкой, с какой обычно пишутся песни, какая тает посреди смысла его текстов. Словно слыша внутреннюю мольбу Томá о том, чтобы продолжать, говорить, говорить. - Я не сомневаюсь. - беззлобно парирует. Лучо легонько закатывает глаза, скользит влево и задевает Томмазо плечом. Специально, но делая вид, что совсем не. А потом еще раз, и ещё, но никакого ответа. - Дева Мария, а мне говорили, это я - сложный, - вздыхает Корси, приподнимаясь. - Ты не сложный, ты - уникальный. Ещё раз вздох. Нет, даже смешок. В глазах у Лучо совсем что-то не то, ненужное сомнение, ненужное разочарование. Томмазо на секунду становится больно, а потом эта боль разрастается по всей грудине, ломая ребра, потому что он слышит его расстроенный голос, словно смирившийся с поражением: - Перестань. Как и перестань притворяться, что целовались мы просто так, и расстался ты с Джулией просто так. Томмазо резко садится и хватает его за руку, тощую руку, такую, что пальцы могли бы обвиться вокруг несколько раз. Каждое слово вгрызается ему в сознание, каждое вырывает часть души. Ему будто не тридцать два, ему - шестнадцать. Все трудно, как тогда, как тогда - тяжело. Особенно когда на лице Лучо нет ни капли злости, только тихая, личная тоска. - Томá? Боже, зови его так постоянно. Он за это полмира отдаст. - Я боялся. - от нервов сил держать его не остается, но отпустить - наказание. - Чего? - не притворяйся, будто не понимаешь. Не строй дурочка, лучше помоги большему дураку, чем ты сам. Дураку, у которого тряслись руки. - Что ты мне откажешь. - Но я вроде всегда с тобой соглашаюсь. Лучо так близко, Лучо слишком открыт и приглашает к себе одним лишь взглядом. А Томмазо сопротивляться противопоказано. Тихо, плавно, словно они все еще там, в тосканской траве, Лучо ложится обратно на прохладный паркет, оставляя свою руку в чужой власти. И так же нежно и кротко смотрит, и взгляд этот чиркнул спичкой по коробку. Теперь внутри у Томмазо горит океан, и не из бензина, - из чувств, и отравляет такой океан, на самом деле, хуже химического. Он наклоняется, подушечками пальцев касаясь лба, убирая тонкие волосы. Тишина виснет, гул кондиционера сменяется шелестом крон, что колышутся под ветром, летящим высоко-высоко. Словно опять слышат они шум цикад, что в полдень выползли стрекотать, что слышно снова воркование горлиц. Что носится где-то собака по полю, гоняя стадо, а Томмазо смотрит ему в глаза и видит там только любовь. Тягучую любовь, на пару с задушенной страстью. Лучо его не торопит. Лучо ищет его руку и кладет ладонь ему на предплечье, охватывая его, прогоняя ненужные мысли. Не здесь, не сейчас, потом. Потом будешь трогать его везде, где захочешь. Ведь знаешь, что он будет не против. Знаешь, что он уже за. Сейчас надо лишь дать ему сил, дать полной уверенности, что не оттолкнешь. Но и делать все за него - против собственных правил. Лучо старается ровно дышать, воспроизводить для себя тот день полностью, чтобы не пылали щеки, не катилась слеза, но Томмазо не дает создать полной копии. Он целует сначала в кончик горбатого носа, наконец улыбаясь заигрывающе. Медленный поцелуй в щеку, такой же в висок, и, наконец, в уголок рта, чувствуя, как внутри взрывается все. Мгновение - и Лучо сам поворачивает голову, заставляя их губы встречаться опять. Спёрло дыхание, опора тоже подкосилась. Лучо вцепляется в его руку, приоткрывая рот, позволяя делать Томмазо все, что заблагорассудится. Пальцы ползут в темные короткие пряди, пока у Оттомано плывет сознание, пока от каждого касания у него все больше и больше отказывает тело, скованное тянущей ноющей болью. Воздуха им хватает, они дышат так глубоко, словно ныряют на дно Средиземного без акваланга, и каждое погружение все глубже, все ниже. И сложно быть томным, сложно быть кротким, когда ты совсем не такой, когда ты все начало жизни своей посвятил резкому, развязному року. Томмазо целует ещё раз, резко отрываясь, почти что яростно смотря в глаза, и срывается, покрывая смуглую кожу быстрыми поцелуями, заставляя Лучо засмеяться, терпя эту щекотку, пытку, что сладостнее всего на свете. - Чёрт-чёрт-чёрт, - Томмазо целует его между словами, сбивчиво выдыхая их, распаляясь и натурально сходя с ума, - Я тебя люблю, я тебя никому, черт возьми, не отдам. - Люби... Не отдавай...- шепчет Лучо сквозь широкую улыбку в ответ на каждое слово, - Как же долго я ждал, пока ты осмелишься. Томмазо вдруг отстраняется, нахмурив свои густые брови: - А сам? - Не я это начал, - смеется. Томá рычит, не сумев не улыбнуться в ответ. - Невыносимый, - и снова впивается в губы, потому что ему слишком мало, слишком невинно, надо ещё и еще. То уже не поцелуй - то нападение, грубое, развязное, отчаянное. И Лучо ловит его настроение, сталкивается с ним зубами, хватается за плечи, растворяется в нём. Долго, слишком долго упрямились. Слишком долго смотрели исподтишка. Нельзя было игнорировать то, что замечали вокруг абсолютно все, кто видел их рядом. Комментарии в духе "они ведут себя как влюбленные" уже обыденность и даже неточность - не влюбленные, хуже, женатые. Нет, ещё хуже - обвенчанные кем-то сверху, ещё при рождении. Подходящие друг другу как две детали пазла, искавшие половинку на протяжении стольких лет. И всем будто бы было ясно - платоническое должно перерасти в нечто большее. Переросло. И никто не против. - Давай уедем к тебе? - запыхавшись, говорит Томмазо, отчаянно, уверенно. - У нас запись послезавтра, ты чего, - смеется Лучо, легко шлепая его по предплечью, смотря на самоуверенное лицо и растрепанные волосы. - Похер, соберут из демок, подровняют - и красота. Ты сам же любишь оставлять первые версии, вот пусть так и будет, - доказывает он, перебиваемый хохотом, - Лу, давай. Боже, зови меня так всегда. - Ладно. Радостный, счастливый до чертиков Томмазо мажет губами по его щеке и вскакивает, сообщая, что сам соберет их пожитки, что сам купит билеты, что сам, если что, будет отвечать перед Фрэнсисом и командой, и убегает, оставляя Лучо лежать на полу, отдышиваться. Закрыв глаза, он вздыхает. Потом встает, отряхиваясь и снова берётся за гитару. Сидит и сидит, пробуя разные варианты. И складывается наконец. Он переставляет ноты Томмазо в своём порядке. Хороший рифф, надо ему потом показать, думает Лучо, случайно глядя на листок с текстом. «Questa vita ci schiaccia, ma non ha alcun peso» Пришло в голову - осталось на бумаге. Может, из этого что-то и выйдет. Хорошая строчка. Через час Томмазо сметает его с репточки вихрем, складывая гитары и убегая по сумеречному Милану до вокзала. Телефоны для них, судя во всему, совсем бесполезная куча микросхем. Все по-старинке. В поезде он снова привязывается к свету в окнах домов. В поезде его худощавые ноги закинуты на Томмазо, что дремлет, нахмурив брови. В кармане листочек со строчкой, под боком гитара с риффом. Лучо думает о нем, приехав под утро, когда они забираются в его детскую комнату, стараясь не разбудить семью. Только преданная собака весело виляет хвостом, облизывая лицо. И сидя на полу, где дует не искусственный ветер, а вполне реальный, из окна, он тихо, на неподключенной гитаре, играет Томмазо свою придумку, выстукивая ритм босой ногой. - Взял все поменял у меня, - тот улыбается. - Угу, теперь это общее. Лучо любил старые вещи. Свою скрипучую кровать, первую гитару с оторванным грифом, своего старого пса и блеющее стадо, которых он вывел на рассвете, не дожидаясь, когда проснутся домашние. Томмазо не был старым. Но Лучо Томмазо любил, и даже больше всего на свете. Легкий прохладный ветерок забирался им под футболки, козы и овцы жевали траву, пёс посапывал рядом, а мокрая роса совсем не мешала им снова самозабвенно целоваться.