up the river, we can go slow

Проходит три дня с тех пор, как Сугуру узнает, что призраки, которых он видит, не являются плодом его воображения. Два, с тех пор как его принимают в этот техникум, и он понимает, что общение с одним придурком с белыми волосами оттуда будет натянутым. Хотя это слишком мягко сказано; он уже до чертиков раздражает Сугуру. Сатору быстро надоедает высмеивать внешность Сугуру, и теперь он пытается вывести его из себя, катая шарики из бумаги и запуская их в сторону Яги, предварительно согнувшись к парте Сугуру­ так, чтобы траектория полета начиналась от чужого стола. Яга оборачивается примерно в тот момент, когда Сугуру от души шлепает Сатору по руке. — Он ударил меня, — выдает Сатору, указывая на Сугуру с фальшивым негодованием. После этого Сугуру приходится мыть пол в коридоре в качестве наказания. Вместе с Сатору. Просто потому что на его лице желание пакостить слишком очевидно, даже если Яга не ловит его с поличным. Внутри Сугуру кипит злость, но он упрямо отказывается вступать в открытый конфликт. Все, что ему нужно, — дождаться тренировки по рукопашному бою — а пока все может ограничиться пассивно-агрессивным подметанием пыли в сторону друг друга. Не проходит и пяти минут после окончания уборки, как Сатору драматично опирается на свою метлу. — Это все твоя вина. Что если из-за тебя теперь я пропущу новую серию «Парня из электрички»? Дерево скрипит под пальцами Сугуру. — Может, это станет первым шагом для тебя, чтобы перестать смотреть дерьмовые сериалы. В итоге они занимаются уборкой весь следующий месяц.

***

Сатору — это тот самый раздражающий альфа из книжек во плоти. И смысла злиться на него примерно столько же, как злиться на котенка, которого еще не приучили к лотку. Не то, чтобы он уже представился, но тупые гормоны — это единственное, чем Сугуру может оправдать его выходки. Потому что в противном случае его поведение бы значило только то, что у него такой характер. Это пошатнуло бы веру Сугуру в человечество. Сугуру подсознательно чувствует, что сам он бета, также как чувствует, что Сатору — альфа. На это намекают сильные руки, которые ловят его запястья во время спаррингов, нахальная улыбка, громкий и уверенный голос, бьющий по барабанным перепонкам, потому что Сатору не смог разобраться в концепции личного пространства. У самого Сатору нет никакого мнения на этот счет, или это одна из немногих вещей, которую Сатору держит при себе. «Как бы то ни было, я всегда смогу надрать тебе задницу» отвечает он, когда Сугуру поднимает эту тему, поэтому Сугуру не утруждает себя дальнейшими расспросами.

***

По роковой случайности, Сугуру удается пережить свой первый год в техникуме и в течение всего этого времени он вынужден наблюдать, как Сатору становится все более невыносимым. Леденцы, которые он не вынимает изо рта, каким-то чудом сохраняя свои зубы целыми, делая его губы приторно-розовыми и липкими. Сугуру чувствует бездумное желание сделать что-то с этим, но запихивает его поглубже туда, откуда оно пришло. Здесь, в горах, всегда легкий ветер, он засыпает тропинки лепестками цветущей сакуры и путает волосы Сатору, мешая ему видеть через очки. Он откидывает их назад с раздражением, рукава его рубашки закатаны до локтей, а фирменный пиджак перекинут через плечо. — Ты можешь просто подстричься, — говорит Сугуру. Просто подстригись. В последнее время Сугуру прошибает пот, когда он смотрит на лицо Сатору. Плохая стрижка могла бы помочь. — Я буду выглядеть как десятителка, если подстригусь, – отвечает Сатору. — Достало. К тому же у тебя тоже длинные волосы. Не указывай мне что делать.

***

Несносный и всегда готовый начать драку из-за пустяка. В список минусов Сатору также входит то, что он постоянно опаздывает, ругается не к месту и высмеивает Сугуру за широкие брюки. В целом, в Сатору больше плохих черт, чем Сугуру может сосчитать, а считает он отлично. Сугуру любит писать целые списки, когда не может уснуть по ночам, но все недостатки меркнут, потому что в один ужасный день судьба заставила Сугуру взглянуть в глаза Сатору. Раздается негромкий стук в дверь, и Сугуру заранее знает, кто стоит за ней. У него есть время, чтобы заложить список между листами своего блокнота, прежде чем Сатору открывает дверь и входит без приглашения. Сугуру с самого начала понимает, что что-то не так. К этому моменту Сатору уже должен запрыгнуть на чужую кровать, начав нести чушь либо показывая новую игру, которую он может себе позволить только потому, что он богатенький мальчик. Вместо этого, он стоит у двери, не глядя на Сугуру, нервно сжимая и разжимая пальцы. Сугуру чувствует, как звенит пульс в ушах. Это то самое. Вот сейчас Сатору поднимет на него свои глаза и скажет. Сугуру, я чувствую, что между нами что-то происходит, и я знаю, что ты тоже. Может нам стоит... — Мне нужна твоя помощь кое с чем, — говорит Сатору, отрывая взгляд от пола. Воздух между ними электризуется. — Хорошо, – соглашается Сугуру, не зная, на что подписывается и стоит ли ему отвечать утвердительно. Сатору звучит так, будто это что-то важное. Сугуру не замечает, как дрожат ноги Сатору, пока он не седлает его колени и не замечает лихорадочного румянца на чужих щеках, пока Сатору не берет его руки свои и не кладет себе на лицо, туда, где, кажется, горит его кожа. — Ты единственный, к кому я могу прийти, — шепчет Сатору перед тем как ловит губы Сугуру в неуклюжем поцелуе. И только когда рука Сугуру скользит по штанам Сатору сзади и он чувствует, что его пальцы становятся мокрыми, до него доходит. Он хочет смеяться, может даже кричать, но Сатору все еще занимает его рот своим и параллельно трется о его член с таким упорством, что Сугуру просто кончает себе в штаны. Позже, когда Сатору оказывается распростертым на его кровати и из него течет прямо на простыни, в мозгу Сугуру появляется запоздалая мысль, что такой исход не был невозможен изначально. Сатору никогда не ведет себя так, как от него ожидают, если есть возможность и, судя по всему, если нет — тоже. Сугуру заранее знает, что клан Годжо будет в ярости. Бесстыдные стоны срываются с губ Сатору, сладкие как шоколадный сироп без которого он не может пить кофе. Сугуру буквально чувствует, как его мозг превращается в жижу и вытекает через его уши, оставляя его с пустой кружащейся головой. Он не имеет ни малейшего представления, что делать. Но каждый раз, когда он сгибает пальцы внутри, каждый раз, когда вводит их чуть глубже, Сатору ахает и прогибает спину так, будто его бьют током. Кажется, на его теле нет ни единого места, прикосновение к которому ему бы не понравилось. Каждый раз, когда руки Сугуру находят новый участок кожи, он в худшем случае удовлетворенно гудит, в лучшем потрясенно хныкает, будто все это для него слишком. Возможно, это недалеко от правды. Сугуру не может себе представить, что он переживает сейчас. Их биология слишком отличается. — Я в порядке, — мямлит Сатору на третьем пальце. — Я же сказал, что ты можешь трахнуть меня без подготовки. Сугуру подавляет желание закатить глаза и язвит: — Ты выглядишь так, будто тебе это слишком нравится, — Сатору торопится. Но это все еще первый раз и для Сугуру, и ему нужно провести его так, как хочется ему. Сатору поднимает на него свои невозможные глаза, на его ресницах все еще блестят слезы, выступившие, пока Сугуру вылизывал его. — Нравится. Презерватив не открывается: пальцы Сугуру слишком скользкие, как бы он не пытался их вытереть. Сатору выхватывает его и разрывает фольгу зубами. — На упаковке написано не делать этого. Так можно повредить презерватив и из-за этого... — Если что-то случится, я позабочусь об этом. Высокомерный и наглый. Сатору всегда ведет себя так, будто разобрался в том, как устроен этот мир и стоит на его вершине в придачу. Ничто не представляет для него проблему: вещи либо встанут на места сами собой, либо он заставит их это сделать. Сугуру может и пытается сделать так, как хочется ему, но по итогу все равно главные решения за Сатору. Сатору задерживает дыхание, когда Сугуру входит, несмотря на то, что ему несколько раз говорят этого не делать. Его глаза широко раскрыты, и он не может оторвать взгляда от места, где они соединяются, глядя на то, как Сугуру толкается глубже. Сатору все еще узкий, но настолько мокрый, что одного неосторожного толчка хватит. Чтобы полностью скользнуть внутрь. — Тебе не нужно медлить. Я родился, чтобы принять твой член, помнишь? — Я в курсе, — отвечает Сугуру и что-то похожее на желание контроля разливается по его телу при виде того, как Сатору дергается и кусает нижнюю губу. — И что, тебе нравится? Знать, что ты родился, чтобы принимать член. Сугуру не может заставить себя сказать «мой член», это слишком весомое предположение. Хотя, не то чтобы Сатору когда-то утруждался поиском двойных смыслом. Длинные красивые ноги обхватывают Сугуру за талию, притягивая ближе. Улыбка Сатору мерцает, как звезды, белозубая в темноте комнаты. — Да, очень. На коже Сатору — ни единого пятнышка: ни шрамов, ни укусов, ни засосов. Сугуру держит себя в руках, отстраняясь всякий раз, когда жадность просыпается в нем, и губы надавливают на мягкую кожу чуть сильнее приемлемого, позволяя Сатору оставаться таким же неземным, будто ничто и никто не имеет права касаться его по-настоящему. Как будто сам Сугуру не может его потрогать. Хотя он хочет. Спросить Сатору, можно ли ему оставить настоящие засосы, которые останутся на теле дольше, чем пара мгновений. Но они пока не на том уровне отношений.

***

Может, Сатору и не альфа, но это не делает его менее бесячим и невозможным. Как обычно, ему плевать на личные границы, и он любезно указывает Сугуру, где его место. — Еще раз повторяю, — говорит Сатору, поудобнее усаживаясь на чужой спине, когда они оба оказываются на земле. — Старайся сильнее. Сугуру ощущает вкус травы и земли во рту. Сатору никогда не упускает возможности впечатать его мордой в грязь. — Ты использовал свою технику, ублюдок. — Не понимаю, о чем речь. Обвиняешь меня в жульничестве? — Ты думаешь, что я не чувствую бесконечность? — Так романтично, — голос Сатору переливается. — Ты чувствуешь мою проклятую энергию? Как будто есть другой вариант. Тревожное чувство от удара кулаком в невидимую стену вместо лица Сатору, поселяется в теле Сугуру на следующие несколько часов. Он отплевывается от грязи и скидывает Сатору со спины на землю рядом с собой.

***

Сугуру даже не пытается строить из себя эксперта по циклам омег, но у него все еще есть достаточно любопытства и библиотечный компьютер, чтобы провести исследование и окончательно убедиться, что с Сатору что-то не так. Лезть с такими вещами к самому Сатору было бы слишком, поэтому он оставляет свои умозаключения при себе. Не сказать, что у Сатору был фильтр на разговоры, но Сугуру искренне считает, что это невежливо. Хотя Сатору не сделал ничего, чтобы к нему относились с вежливостью. Каждые две недели или около того, Сатору оказывается в кровати Сугуру: тяжело дышащий и марающий простыни своей смазкой. Он забирается сверху, начиная тереться о бедро Сугуру, пока тот не проснется уже с ноющим стояком. Тело Сугуру улавливает присутствие Сатору гораздо раньше, чем его мозг. — Пожалуйста, — скажет Сатору, просовывая свою руку в чужие штаны. — мне больно. Ты мне нужен. Пожалуйста… Он не стал бы так умолять, если бы не выяснил несколько месяцев назад, что Сугуру заводит его надломленный и плаксивый голос. Сугуру чувствует себя жалким, понимая, что Сатору делает это специально, но все равно поддается. Он бы поддался в любом случае, только Сатору этого пока не понял, поэтому устраивает шоу: стонет громче и просит милее. Любимая часть Сугуру начинается через час или два, когда Сатору оказывается настолько выебанным, что у него не остается сил на провокации. В эти моменты он просто лежит, странно подавленный: открытый рот и расфокусированный взгляд, и скулит только, когда у Сугуру хватает наглости полностью остановиться. По крайней мере, Сугуру может замедлиться без жалоб над ухом и войти поглубже, наслаждаясь моментом. Сатору, похоже, не сильно против, судя по тому, как он цепляется за чужую спину и прерывисто дышит. Но у Сугуру никогда не получается трахнуть его достаточно хорошо, чтобы заставить остаться на ночь. Он все еще работает над этим. Через несколько минут после того, как они заканчивают, Сатору молча поднимается на дрожащих ногах с кровати и возвращается к себе в комнату, пока сперма продолжает стекать по его бедрам. На самом деле, сказать-то и нечего. Только сентиментальный бред. Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, люби меня.

***

Сугуру чувствует, что с его телом что-то не так. Он звонит Яге и просит освободить его от занятий, просто чтобы не заразить остальных странной заразой, которую он подцепил. — Ты можешь обратиться к Шоко, — советует Яга и головой Сугуру понимает, что он просто хочет помочь, но по горлу Сугуру ползет необъяснимое раздражение, которое почти заставляет его огрызнуться. Он кашляет в руку, чтобы не сказать ничего лишнего. — Ничего серьезного, — уверяет Сугуру, — Весенняя простуда или что-то такое. Это точно не весенняя простуда. Он никогда не чувствовал себя так: ему очень жарко, но он все равно кутается в несколько одеял. Беспокойно. И что-то голодное сворачивается внизу его живота. Ему следует выползти на кухню и сделать себе чай, чтобы собраться с мыслями, но необходимость выйти из комнаты пугает его. Сегодня вокруг слишком много лишних звуков, из-за которых у него звенит в ушах, и нос не перестает болеть с самого утра. В конце концов, он проводит несколько часов под грудой одеял в своей кровати, обливаясь потом и чувствуя невыносимое возбуждение без какой-либо на то причины. Он пробует дрочить, но в итоге чувствует себя еще более нуждающимся, чем до. По крайней мере, в коконе из одеял достаточно тепло и душно, и это в итоге успокаивает его нервы ровно настолько, чтобы он смог задремать. Сугуру находит это почти комфортным. Все рушится ровно в тот момент, пока в его комнату не заходят, даже не удосуживаясь постучать. Лавандовый аромат настолько невыносимый, что Сугуру чувствует его даже через несколько слоев ткани. — Боже, это что, гнездышко? Очень мило, — голос Сатору звучит слишком громко и слишком близко, а потом он как ни в чем не бывало откидывает одеяла. — Почему ты не написал мне? Я бы пришел раньше. Сугуру прижимает колени к груди, чтобы вернуть себе утраченное чувство безопасности, и утыкается лицом в матрас. Присутствие Сатору заставляет его кожу зудеть, и во рту скапливается слюна. — Написал о чем? — Что у тебя гон. Я почувствовал запах еще до того, как вошел в общежитие. — Что ты несешь? Завали ебало. — Воу, агрессивно. Видишь? Сугуру почти слышит в своей голове злобный голосок, советующий ему швырнуть Сатору об пол лицом, чтобы преподать ему урок. Вместо этого он кусает подушку. — Черт, никогда не видел никого несчастнее тебя, — делает вывод Сатору и хватается за штаны Сугуру в районе лодыжек, стаскивая их с гораздо большей силой, чем требуется. — Не стесняйся. Мы помогаем друг другу с такими вещами, да? В этом весь смысл. Сугуру оказывается перевернутым на спину, и его член предает его, становясь еще тверже. — Что, правда? Застрявший где-то между ребрами, мерцающий серебром и мешающий дышать, жалкий осколок надежды, от которого он так и не смог избавиться. Нет, Сугуру, я продолжаю общаться с тобой не просто потому, что ты позволяешь мне кончать на своем члене каждые две недели. Ты мне правда нравишься. Давай встречаться? — Да, — говорит Сатору. — Давай, я позабочусь о тебе. Просто лежи и веди себя хорошо. С этого все начинается. Разум Сугуру окутывает розовой дымкой; цветочный аромат Сатору пробирает до мозга костей, оседая где-то в глубине его существа. Сугуру все еще в себе, пока Сатору раздевается и устраивается на его коленях, принимая член со счастливым вздохом. Но все это кажется далеким и нечетким, будто Сугуру плавает внутри собственного тела, пытаясь избежать удовольствие, интенсивность которого граничит с болью. Внутри Сатору горячо, смазка стекает по члену Сугуру, когда Сатору скачет сверху, капая на простыни. — Бля, — бормочет он, его бедра дрожат, когда он откидывается назад, чтобы принять член глубже. — Чувствуется по-другому. — Ага. — Сугуру слышит собственный голос, цепляясь руками за простыни в попытке удержать что-то, что очень хочет вырваться наружу. Лучи полуденного солнца пробиваются сквозь шторы и окрашивают тело Сатору в золотистые и оранжевые цвета. Ритмичные движения погружают Сугуру в океан чувств, для которых у него пока нет названия, неустанно утягивая его все глубже и глубже под воду. Он наблюдает, как танцуют пылинки, когда его руки отпускают простыни и скользят вверх по бедрам Сатору. Губы Сугуру двигаются, но пульсация в голове заглушает собственный вопрос. Он приходит в себя только раз за весь процесс, минуты или часы спустя, когда Сатору лежит под ним лицом вниз, выгнув спину, и его бедра дрожат от того, как сильно Сугуру вбивается в него. Его руки саднят: когда он смотрит на ладони, то видит, насколько они красные. На следующий день Сугуру просыпается в одиночестве. Прямо так, как он привык.

***

Все тело Сатору покрыто отметинами. Он не пытается их прикрыть: вопросы и волнения окружающих остаются без ответа. Следы незначительны, а Сатору по жизни едва ли волнует даже то, что имеет значение. — Тебе стоило остановить меня, — говорит Сугуру, переставая расхаживать взад-вперед по комнате Сатору и останавливаясь. — Ты мог бы включить бесконечность или вырубить меня. Сатору наклоняет голову и пристально смотрит на Сугуру поверх очков. — И зачем? — Понимаешь, просто… Забей. — Окей, — соглашается просто Сатору. Он берет айпад с прикроватного столика и начинает распутывать наушники. — Забей и ты. Это ничего не значит, и это повторится снова. На шее Сатору нет метки. Может, Сатору все же активировал бесконечность, когда это имело значения, или же Сугуру смог найти крупицу здравого смысла в своем расплавленном мозгу. Так или иначе, Сугуру чувствует себя дерьмово с самого утра. Каждый дюйм прекрасной кожи Сатору осквернен Сугуру, и он даже не помнит, как это произошло. Каждый дюйм, который он хотел лелеять и оберегать с того самого момента, как дотронулся до нее. — Выглядишь ужасно, — отмечает Сатору. — Если тебя снова вырвет, то возвращайся к себе.

***

— Потеря памяти может быть побочным эффектом, — объясняет Шоко, крутясь на стуле и нажимая на педаль каждый раз, когда он начинает раскручиваться слишком сильно. — Хотя я не думала, что все может быть настолько плохо. Ты спрашивал его, что случилось? Сугуру молча качает головой. Он лучше умрет, чем услышит подробный пересказ того, что произошло между ними вчера. — Кажется, он в порядке, — продолжает Шоко, бросая мимолетный взгляд на лицо Сугуру. — Я скорее беспокоюсь о тебе. Ты не ударялся головой? Выглядишь бледным. На его голове нет шишки, и крови в его волосах тоже нет, ровно как и любых других следов борьбы, хотя это и странно. — Я так не думаю. Шоко пожимает плечами и возвращается к своему столу, чтобы выписать рецепт. — Побольше питья и постельный режим, — советует Шоко, — И запирай дверь. Никаких физических нагрузок три дня.

***

Сугуру не рассказывает Сатору о том, что он ходил к Шоко. Есть ряд вещей, которые они не обсуждают друг с другом, в том числе свои слабости — физические или другие.  Сугуру полагает, что признаться в том, насколько мало он помнит, было бы довольно жалко. Похоже на слабость. Сатору отправляют на миссию на следующие два дня, так что следовать инструкции Шоко довольно просто. Если Сугуру хватит времени, то, может быть, даже чувство отвращения, скручивающее желудок, пройдет также, как проходит тошнота, когда он поглощает несколько проклятий за раз.

***

Динамика, которую они построили за последние два с половиной года, не меняется со временем. Они оба слишком упрямы, чтобы что-то сдвинулось с мертвой точки. Но изменения происходят в Сугуру и совершенно точно не в лучшую сторону. По крайней мере, Сатору больше не делает вид, что у него течка каждые две недели. Теперь Сугуру знает наверняка. Ему кажется, что он может учуять запах за милю. Запах отчаянья навсегда въелся в простыни на постели Сугуру, сколько бы он их ни стирал. Возможно, просто им пропиталась кровать целиком. Засыпать на ней теперь крайне трудно, но Сугуру никогда не приходит спать в комнату Сатору, потому что их отношения не про это. Их отношения включают два сценария: Сатору возбуждается и пробирается в чужую комнату, либо Сатору внезапно решает, что секс — отличный способ для снятия стресса, и также пробирается в чужую комнату. Честно говоря, Сугуру никогда не осмелился бы просить о чем-то большем. Но крошечный осколок надежды все еще мешается в его грудной клетке, упираясь в легкие и не давая нормально дышать каждый раз, когда Сатору смеется до слез или когда их руки случайно соприкасаются по пути к конбини у подножья горы. Сугуру не заботится о том, чтобы быть хорошим альфой, потому что это никогда не было его приоритетом, но временами его неловкое поведение все еще заставляет его краснеть. Он повторяет себе, что Сатору все равно не нужен типичный альфа. Ему, похоже, вообще никто не нужен для отношений, и это даже хорошо. Это рациональный подход, учитывая род их деятельности. Большинство шаманов не хотят иметь ничего общего с любовью, которая в любой из дней может умереть, чтобы переродиться в проклятие. Сугуру хочет схватить свою обеими руками и душить, пока она не перестанет дергаться.

***

Раньше ему больше нравилось трахать Сатору. В те дни, пока он еще мог сохранять ясную голову, успевая улавливать и наслаждаться каждым вздохом и дрожью. Когда он мог смотреть Сатору в лицо дольше нескольких секунд, не проваливаясь в забытье. Видеть, как румянец ползет по чужой груди, по мере того, как Сатору все больше возбуждается и его кожа становится стыдливо красной. Теперь это всегда про балансирование на грани: стараться не слишком увлекаться, неглубоко дышать через рот, чтобы не вдохнуть слишком много запаха Сатору, который наполнит его голову розовым туманом и очистит разум. Обычно ничего не выходит, потому что Сатору замечает это и специально утягивает его в кусачий поцелуй, упираясь пятками в спину и вынуждая дышать носом. Хватит думать. Всем все равно, что ты хочешь. Кажется, пытается передать он. Больше всего Сугуру ненавидит приходить утром на занятия и встречать там Сатору с новыми следами, спускающимися вниз по шее, исчезающими под воротником и заканчивающимися бог знает где. Где Сугуру выясняет позже. Такое чувство, что кто-то другой трахает Сатору, слишком сильно сжимая нежные запястья до фиолетовых синяков, запуская свои жадные руки везде, где Сугуру хотел бы поласкать. Сугуру задается вопросом, нравилось ли Сатору то, что было между ними раньше или ему было бесконечно скучно. Вероятно, ни то ни другое не имеет значения, пока он может кончить.

***

Терять друзей — естественная вещь для жизни шамана, начиная с первого года обучения. Облегчение это не приносит, а быть свидетелем чужой скорби, наоборот, становится тяжелее. Нанами точно больше подавлен, чем позволяет себе показать, но Сугуру не сует нос не в свое дело. Они вышли в коридор из морга полчаса назад и с тех пор не сказали друг другу ни слова. Для Сугуру уже нашлась новая миссия, и его телефон жужжит, надоедливо сообщая об этом. — Мне жаль. — говорит Сугуру. В такие времена никакие слова не могут утешить. И Нанами не нуждается во лжи о великой цели, достаточно весомой, чтобы можно было отдать за нее жизнь; он всего на год младше. — Да. Мне тоже. Что-то тяжелое повисает в воздухе. Вонь плесени. Запах тоски по чему-то большему, чем дружба. Сугуру не спрашивает, но Нанами чувствует вопрос, который он хочет задать. Или пытается заполнить тишину. — Каждый раз, когда они рассказывали о потере близких, я думал, что это не коснется меня. Что я смогу сделать что-нибудь. Я не смог. Сугуру смотрит, как плечи Нанами опускаются, и его фигура сползает вниз по скамье. — Это плата за мою самонадеянность?

***

Среди всех людей, в которых Сугуру мог бы влюбиться, Сатору все еще самый безопасный вариант. Он знает только одного более неуязвимого человека — Мастера Тенгена, которого, по понятным причинам, не рассматривает в качестве романтического интереса. Что касается самого Сугуру, он все еще обычный человек. Сатору, похоже, не согласен с этим утверждением, все еще считая его равным себя, несмотря на очевидную пропасть между их силами, растущую с каждым днем. Сатору немного не в себе, когда дело касается этого вопроса, со своим отчаянным стремлением цепляться за того, кто мог бы составить ему компанию на одиноком пути к вершине. Сугуру не может его винить. Ни у кого нет иммунитета к одиночеству, даже у Сатору. Даже если ему нужен просто друг. Но как бы Сугуру ни старался, у него не появится бесконечности или дара бессмертия. Он может закончить любой день бездыханным телом в канаве. Что-то гноящееся и злобное селится у него внутри. Отливает черным маслянистым блеском прямо как проклятия, которые он поглощает, но теперь это его личное, выращенное самостоятельно. Постоянная тяжесть в животе, мешающее ему есть; тошнота, поднимающаяся в горле, будто пытаясь задушить его изнутри. Он знает, откуда оно взялось. Самое жалкое проклятие из всех. Никому не нужная любовь, которая переродилась в разумное существо внутри него. И если завтра он истечет кровью на обочине дороги, то оно непременно вырвется наружу и принесет кучу несчастья всем вокруг. Сатору придется изгнать его, и это станет самым поэтичным финалом из всех. Для Сугуру это больше не похоже на шуточный сценарий.

***

— Я тут подумал, — начинает Сугуру, все еще глядя в книгу, которую читает. Он не разобрал ни одного слова за последние пару минут, слишком сосредоточенный на повторении уже отрепетированных строк в его голове, — может, мне стоит поехать в Киото. Сатору лениво отрывает взгляд от экрана своего телефона. — Типа поездки на выходные? Можем, конечно. Осенние листья будут очень красивыми в следующем месяце… — Нет, типа смена школы. — Че? — Сатору садится ровно и смотрит на него широкими неморгающими глазами, очки сползают с его носа вниз и косят вбок. — Зачем? Сказать: чтобы я не попытался трахнуть тебя, когда умру — это не совсем то, что нужно в этой ситуации. Даже сейчас Сугуру не находит в себе силы, чтобы ответить честно, цепляясь за то, что осталось от его достоинства, прежде чем Сатору разберется, в чем дело. — Это приятный город. Смена обстановки, получение нового опыта. Ну, ты понимаешь. — Нет, не понимаю. Сатору швыряет телефон в сторону, наклоняясь к Сугуру. — А что не так с Токио? В любом случае, тогда я с тобой. Сугуру не может перестать перебирать беспокойными пальцами уголки страниц, сгибая и сминая их. — Не стоит. Большинство проклятий особого уровня появляются в Токио. Если мы оба переведемся, то это будет проблематично. — Тогда ты остаешься. Проблем нет. — Я уже сказал тебе… Сатору наклоняется еще ближе теперь с большей решимостью, выглядя раздраженным, будто он немного не в себе. — Ты хочешь разойтись? Просто так? Если тебя что-то беспокоит, ты можешь просто сказать мне. Сугуру чувствует тревогу под своей кожей. Сатору в моменте кажется особенно агрессивным с его пронзительным взглядом и рукой, сжимающей бедро Сугуру. И все же Сугуру не может избавиться от чувства вины. Сугуру отталкивает Сатору после того, как столько времени был единственным человеком, которому дозволялось быть так близко. — Может, мне просто нужно побыть одному. — бормочет Сугуру и в этот момент его голова начинает идти кругом. — Ладно, — соглашается Сатору, но, вместо того чтобы отпустить, его рука сильнее сжимает чужое бедро. К чувству вины примешивается естественное притяжение, необходимость защищать. Более приглушенные животные побуждения, с которыми Сугуру теперь слишком хорошо знаком. Сугуру сбрасывает с себя руку и пятится назад, пока не упирается в спинку кровати. — Я не в настроении, если это то, чего ты добиваешься. Иди подрочи хоть раз в жизни. Лаванда забивается в легкие Сугуру, вытесняя кислород. Его зрение становится размытым, конечности наливаются тяжестью. Он чувствует себя так, будто тонет в вязком сиропе. — Зачем ты это делаешь? Со своими… со своими… — Я ничего не делаю, — бормочет Сатору, следуя за Сугуру. Он забирается на чужие колени, прижимаясь всем телом, — Расслабься. Сугуру чувствует себя в невесомости. Он инстинктивно кладет руки на бедра Сатору, сжимая. Голод скручивает его внутренности и заставляет наполняться рот слюной. Если он скользнет ладонями чуть выше, то почувствует под рубашкой Сатору обнаженную кожу: мягкую и горячую, как обычно. Теплые губы касаются его уха. — Я всегда так хорошо забочусь о тебе. У тебя просто стресс, поэтому ты так говоришь. Я помогу тебе почувствовать себя лучше, хорошо? Последняя вещь, которую помнит Сугуру прежде, чем отключиться, — это глаза Сатору, пронизывающие до костей. Кристально голубые и обжигающе холодные.

***

Когда Сугуру просыпается, то у него саднит в горле так, будто он не пил по крайней мере несколько дней. Если верить часам на прикроватном столике, прошло всего пять часов, но Сугуру чувствует себя так, будто очнулся от зимней спячки. Пелена смятения все еще окутывает его разум, притупляя чувства. Но даже так Сугуру не покидает инородное ощущение, которому он не может пока дать названия. Рядом с ним матрас прогибается под чужим весом. Запах Сатору наполняет всю комнату от пола до потолка. Дрожь прокатывается по позвоночнику Сугуру, несмотря на теплое одеяло сверху. Его тошнит, он не хочет смотреть, и все же… Сатору все еще здесь. В этот же момент простыни сзади шуршат, и Сугуру поворачивает голову. Сатору лежит, полностью зарывшись лицом в подушку. Он спит так всегда, и для Сугуру остается загадкой, как у него при этом получается дышать. Сатору медленно приходит в себя с тихим стоном. Должно быть, он трахал Сатору по-собачьи снова: вся верхняя часть спины Сатору в синяках и укусах. Его запястья в уродливых отпечатках в форме пальцев. Сзади на его шее есть след от клыков Сугуру, все еще покрытый запекшейся кровью. Когда Сугуру пытается что-то сказать, из его рта вырывается только жалкие вздохи. Зато они помогают Сатору окончательно проснуться. Он моргает пару раз, перекатываясь на бок. — Сугуру? — его голос хриплый и тяжелый и в нем есть та уязвимость, которую Сугуру редко доводилось слышать. — Что-то не так? — Твоя… Сатору… Твоя шея… — Ой, да, ну… — Сатору смущенно потирает рукой место укуса, – Похоже, нам придется пожениться или что-то в этом роде. — Это не смешно, — хрипит Сугуру, справляясь с подступающей паникой, — Почему? После того, что я сказал… Ты… Зачем ты так со мной поступаешь? Сатору прикусывает нижнюю губу, глядя на него круглыми глазами. В других обстоятельствах Сугуру бы рассмеялся от того, как он строит из себя непонимающего омегу. — Поступаю… как? — С меня хватит, — выдыхает Сугуру, с трудом сохраняя голос достаточно твердым, чтобы говорить. Ему нужно срочно уйти куда-нибудь подальше от всей этой полнейшей катастрофы, пока он не расплачется перед Сатору, окончательно опозорившись. Сугуру опускает ноги с кровати; пол оказывается холоднее, чем он помнит. Он не утруждается поиском белья, натягивая спортивные штаны, которые находит в куче одежды на полу, просто так. Матрас скрипит за его спиной. — Ты куда? — Сатору звучит искренне сбитым с толку. Если бы Сугуру не был так сильно влюблен в него, он развернулся и ударил бы его по лицу. — Подальше от тебя, — отвечает Сугуру, подбирая футболку и надевая ее. Руки обвиваются вокруг его талии ровно в тот момент, когда он собирается встать, и утягивают его обратно на кровать. — Ты не можешь, — Сатору звучит растеряно как избалованный ребенок, у которого впервые отбирают любимую игрушку, — Мы теперь пара, да? Поэтому ты не можешь просто уйти. Сугуру вцепляется пальцами в простыни. Мороз пробегает по его коже, хотя внутри него все кипит. — Блядь, ты совсем бессердечный? Ты знал, что я захочу пометить тебя, потому что ты знал, что я испытываю к тебе все это время. Поэтому ты просто решил воспользоваться моими чувствами, чтобы всю оставшуюся жизнь держать меня рядом как свою игрушку. — Это не так. Я клянусь, это не так! — Сатору обвивается вокруг него, утыкаясь лицом в его затылок и сжимая так, что Сугуру едва может дышать, — Прости. Я не думал… Я все исправлю, хорошо? Все, что ты захочешь, только скажи, что тебе нужно, пожалуйста. Не уходи. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Я просто хотел быть с тобой, — Сугуру произносит задыхающимся голосом, борясь со спазмом в горле и жжением в глазах, — Теперь я не знаю, чего я хочу. — Не говори так. Ты все еще хочешь этого, верно? Мы можем быть вместе, пойти завтра на свидание и все время держаться за руки. Эй, ты когда-нибудь был на Токийской башне? Там куча туристов, но вид оттуда действительно красивый... Сатору продолжает что-то бормотать, его руки глядят Сугуру по талии — движения успокаивающие, но сами по себе нервозные. Он такой теплый, когда вот так прижимается к спине Сугуру. Ближе, чем когда-либо раньше. И его голос такой сладкий, нежно вибрирующий на коже и наполняющий Сугуру тем мягким светом, который он может чувствовать только с Сатору. Никто не мог бы упрекнуть Сугуру за то, что он посидит здесь еще немного. Ровно настолько, чтобы хватило времени послушать, что еще придумает Сатору. Обо всем, что он хочет сделать вместе, обо всех местах, которые он хочет посетить. Сугуру встанет после следующего предложения или через одно.

***

Сугуру позволяет себе заплакать только в ванной, когда Сатору моет его волосы, покрывая поцелуями кожу плеч, которая на вкус, должно быть, как мыло. Шум воды достаточно громкий, чтобы заглушить любые другие звуки. Сатору не просит Сугуру повернуться лицом.

***

— Знаешь, тебе никогда не нужно было ничего скрывать, — говорит Сатору, включая средний режим на фене после просьбы Сугуру не жечь его голову, — Если ты хотел чего-то большего, ты мог просто сказать. Сатору выбирает еще более щадящий режим, будто звук работающего фена мешает ему думать. — Но ты никогда ничего не говорил, — теплая рука ерошит волосы Сугуру, — Ну, зато теперь все хорошо. Мы же разобрались, да? Сугуру не находит в себе сил возразить.