Долг проклятой крови

Сердце моё, Герою во мне Могила. Меня кроет невменяемой эйфорией пока расфокусированный взгляд блуждает, изучая пространство. Волчара бьется в экстазе заглатывая мою личность целиком и полностью, делая соучастником буйства, сторонним наблюдателем с иллюзией воли. Я не сопротивляюсь. Слишком долго паршивая магия сковывала нас, слишком долго прогибала вынуждая лизать хозяйские сапоги. Время пришло. Хребет трещит, кости быстро меняют форму. Концентрированная злоба достигает экстремума в считанные секунды, поэтому болезненность трансформации проносится в сознании короткой вспышкой вместо долгосрочной агонии. Остается единственная надоедливо пульсирующая мысль, принадлежащая нам обоим: наказать. Слышу рядом слюнявые хрипы. Визгливые, рваные, с хрипотцой. Прикусываю свой злобный язык, лишь бы исступленная ярость не пролезла без очереди. Пульс в ушах отбивает чёртову чечётку. Столько сочных способов вернуть должок старому другу, что не захлебнуться бы в бешеной экзальтации. Рвать. Ломать. Употреблять. Скоблить. Разделять… Мне нравятся всё, что порождает больное сознание, когда я думаю о некроманте. Хочется растянуть нашу гнилую романтику. Хочется... растянуть. Растянуть момент, а потом размотать его смердящие кишки по склепу. Ведь для таких, как он, смерть слишком короткий аплодисмент. А нам нужны бурные овации, чтобы напомнить — Бог ошибается, когда дарует руки таким отбросам. Мой голос срывается, роняя ехидство пока из его черных глаз ползут кровавые мутные слезы. Я перекатываю воспоминания первого дня нашего общения тет-а-тет ровно двести шестьдесят три дня назад… … Боль. Боль. БОЛЬ. Помню, как звенели цепи, звучали паскудные заклинания, чувствую запах гнилой плоти из его рта, когда он наклонялся ко мне чтобы прошептать: Подчиняйся пёс или она умрет прямо сейчас, только сначала я развлекусь… …Я помню, как скрежетали клыки, как ржавый стилет резал плоть минуя нервные окончания и жировую прослойку, как испуганно сопела Кайа в тёмном углу... Сегодня я вонзаю кривые когти ему в грудь, медленно, злорадно, с упоением. Ловлю каждый хренов звук разорванных мышечных волокон и треск переломанных ребер. Альфред! Подыхай изящнее! Эпатажнее! — Где Кайа? Мой искаженный рык отскакивает от каменных стен. — Кайа… — шепчет некромант обделяя меня раскаянием. — Она пела, пока я выдирал из неё душу. Хотел бы ты услышать это сегодня, пёс? Багровая пелена застилает взор, прежде чем я успеваю вернуть контроль. Вырываю ему язык свободной лапой. Он шевелится, сучит окровавленными конечностями, пытается выдавить хоть что-то кроме булькающих хрипов… Но уже поздно... Больше никакой магии, мой зловредный враг. Никаких лживых слов. Только твоя кровь, стекающая пенистыми струйками на каменный пол, и свист ветра, который поет в этот судный час вместо Кайи. В собственных жилах разливается ненависть, ищет сиюминутного выхода. Я сжимаю ладонь в кулак, с чавкающим звуком превращаю его тухлые внутренности в кровавое месиво. Подтаскиваю тушу ближе к нечестивому алтарю и буквально вбиваю жалкие останки в камень, разрываю одно сухожилие за другим пока он не перестает дергаться. Позволяю Волку отыграться на трупе за каждый хренов день в этом аду, зверь бесится, отметая всякие тормоза моего воспаленного сознания. Человеческая суть моего «я» покорно выжидает, отпечатывает момент на изнанку век. Ждет, когда остатки черной души некроманта выползут трупными червями из глазниц. Человек смотрит, Волк поглощает. Пусть горят, пусть копошатся внутри отравляющим роем, чтобы мы никогда не забыли. Никогда не простили…  Прошли дни. Может недели. На смену ярости приползла иррациональная душевная пытка. Я сходил с ума. Выл, слизывал кровь с камней, измывался над останками, сбивал в кровь костяшки, царапал стены… Пока тишина не накрыла свинцовым одеялом. Такая вязкая. Липнущая к шерсти и клыкам пустота. Я вышел из склепа человеком, покрытый запекшейся кровью с ног до головы, двигался вперед по инерции не разбирая дороги, а сраный мир снаружи, как назло, не сдох. Ничуть не изменился. Всё так же воняло жизнью. Теплый ветер трепал по загривку, ноги вязли в рыхлой земле. Подумалось, а может обратно? Не может. Я же, как сказала бы Кайа, из тех, кто обязательно всё усложнит, даже если перед ним только одна прямая дорога — в пекло. Из тех, кто до последнего будет переть напролом, наперекор, драть её в глотку поглубже, судьбе. Совершенно ничего в этом захолустье не поменялось c ночи, только мой внутренний голос обрел омерзительное ехидство: А помнишь привал вон за тем оврагом? Помнишь, как она задремала на твоём плече, бормотала что-то о солнце, которого ты теперь не увидишь? Всё что осталось у тебя теперь — это корявый браслет, найденный в груде разложившегося мяса и больше ничего. Да-да-да… Я помню, сука. Всё помню. Некромант солгал, в склепе тебя не было давно. Я задрал башку кверху. Солнца и в правду не увидел, лишь слепящий, больной свет, пробивающийся из пустой глазницы, где когда-то гнездился наш Бог. Кайа, милая... Ты знаешь... Месть не приносит должного удовлетворения пока живет надежда. НЕНАВИЖУ. Я остановился, свалился на колени упираясь ладонями в грязь. Вытащил из-за пазухи сплетенный из разноцветных веревочек обруч, всмотрелся, прижал к губам, стараясь не втягивать носом родной запах, надел его на жилистое запястье. Хотелось выть побитой псиной, остаться прямо здесь, мёртвым и бесполезным. Почему, Кайа? «Ты будешь моим проклятием, если не станешь моим героем.» И я ведь стал, понимаешь? Твоим проклятием. Но теперь абсолютно всё утратило смысл. *** Бесконечно долго я слонялся по Топям потерянной тенью. Словно невидимая сила держала за шиворот и подгоняла: топай, мудила, еще немного и точно помрешь. Жрал крыс, скулил луне. Выговаривая всё, что думал о ней, как о матери-суке, которая родила и забыла своего непутёвого ублюдка. Но, видимо, что-то в моём нытье её умилило, потому что в одном из убогих трактиров судьба всё-таки решила поиграть в благотворительность. Там, не кстати, проходило сезонное сборище бродячих торгашей. Всё, как всегда. Один орал, что магическая редька вылечит даже магическую чуму, второй истово впаривал окружающим кольцо, которое якобы "носила сама Энделин Лунная погибель". Третий скромно пытался втюхать дохлого ворона как "последнего из рода прорицателей"… Четвертой была старуха, с запахом, от которого мне жгло носоглотку. Она ловко ткала одежду из оленьих жил. Именно рядом с ней была единственная свободная лавка. Покосившееся дерево натужно заскрипело под моим весом. — Хорошее место не назовут Топями Мертвецов, верно? Зачем ты всё ещё жив? Отличный вопрос. Я тоже этого не знал. По ошибке? Назло судьбе? Ведомый проклятьем? Я вытянул ноги и склонил голову к плечу обернувшись в её сторону. — Ты один из тех, — пробормотала бабка, поманив кривым пальцем. — Кто обречен на власть. Кровь не вода, а у бастардов только крепчает с годами… Я расхохотался. Старуха, сухая, тонкая, вся в прелых тряпках, в завязках, смеялась в ответ, то и дело сверкая гнилыми зубами. Она уселась рядом и не отвлекаясь от своего занятия, поведала старые сказки про забытый орден, перебивший моих «братьев» в Смутное время, всех подряд, всех кто носил в себе волка. Женщин, детей, стариков... «Железный Рассвет». От связки этих двух слов ярость расплавляла сознание до болезненно дрожащего месива. Пальцы сжимались сами собой оставляя на ладонях бордовые отпечатки полумесяцев по форме ногтей. Ведьма заливалась громче, а я злился, глубже погружаясь в безумие. — Ты идёшь в никуда, — её крючковатый палец ткнулся мне в ребра. — А тебе с этого какой прок? — Звери вроде тебя не рождаются без причины. Хочешь знать, где лежит твой путь? Она смотрела пристально. Препарировала взглядом настойчиво. Противно. Будто выковыривала из меня последние сомнения чтобы тут же развеять их. Я зажмурился. — Хочу знать, где этот путь окончится. Старуха кивнула и продолжила, туго подвязывая жилу: — Долг крови только кровью платят, тебе ли этого не знать, вервольф, — её скрипучий голос въелся в память и укоренился там. — Они ищут тебя. — Пусть ищут, ведьма. Мне до этого дела нет. — Дела — нет. Силы — нет. Семьи — нет. У тебя, бастард, чего ни хватишься, ничего нет, верно? Приблизившись вплотную, я втянул носом воздух нависая над старухой, размышляя опущусь ли до того, чтобы огреть пожилого человека. Ее мутный правый глаз был полностью затянут бельмом и двигался врозь с левым. Закралось неприятное ощущение опасности от рядом сидящего существа. Где-то звякнула посуда, бард сфальшивил аккорд, голоса в трактире теперь доносились словно из-под воды. Резко бросило в жар. Карга захохотала так звонко, что заложило уши, ее белесый глаз теперь неистово вращался в глазнице. Мое тело медленно наполнялось тяжестью. Внутренности пронзила резь, легкие свело спазмом. Старушечьи пальцы сложились в непонятный символ и это было последним что я увидел перед бездонной тьмой, в которую летел. *** Безмерная удача, проснуться в момент, когда твое тело как мясную тушу волочат за ногу по отвратительно неровной каменной плитке. Пока мутное зрение лениво искало фокус, а позвонки пересчитывали эпизоды некомпетентности каменщика, я прикидывал сколько потребуется времени на то, чтобы выхватить кинжал из ботинка и вонзить в шею ублюдка решившего отравить меня. Я веду языком по внутренний стороне зубов и глотаю соленый кровавый сгусток приготовившись к рывку. Не успеваю, услышав тихое: — Осади, Эрик Ван Фауст. Успеется. После чего мне прилетает откуда-то из темноты и предположительно гардой в висок. Все повторяется. Тьма, подступающая тошнота, отсутствие ощущений и звуков. Секунды, минуты, часы. Дни или недели, месяца, года, декады, столетия. Я понятия не имел сколько времени прошло и было ли в этом потоке сознания время или отсутствовало вовсе, как и все остальное… Студеная вода обжигает щеку хуже раскаленного масла, вырывая меня из объятий бессознательного покоя. Вот она точно была настоящей, как и веревка, туго стянувшая запястья. Утробно зарычав, я вскидываю голову. Клыки, увеличиваясь рвут десны откликаясь на мою злобу. Фигура передо мной довольно хмыкает и усаживается на пол. — Наш орден не славится вежливостью, Эрик. Уверен, ты нас простишь за это. Впрочем, выбора у тебя… Я часто моргаю, холодные капли ползут за ворот щекоткой. Некто в глубоком капюшоне язвительно лыбится, вызывая во мне единственное желание: лишить это существо зубов и засунуть их ему в глотку. Потом вырвать кадык. Потом сломать ребра… Что там потом? В голове разгонялась мигрень. — Мне не нужна магия, чтобы догадаться, о чем же ты думаешь, волк. Все на твоей человеческой морде написано. Послушай моего совета — не стоит. Он произносит все лениво растягивая слоги и гласные, наклоняясь ближе. Из темного провала капюшона я замечаю два краснющих глаза. Запах ладана, приторный и вязкий вызывает омерзение. — Ты меня отравил. Вырубил. Дважды. Связал. Притащил непойми куда. Подослал юродивую бабку с этим бредом про бастардов… — мой низкий голос обретает агрессивные рычащие нотки, напоминая собеседнику, что веревка не станет решающим аргументом в этом диалоге.  — А теперь сидишь тут, выебываешься, советуешь… Говори, чего надо или убивай. Серебром ваша шайка, уверен, не обделена. «Красноглазый капюшон» издает краткий цокающий звук и помотав пальцем перед моей озлобленной мордой отвешивает ощутимую пощечину. — Вопреки нашим своеобразным методам, волк, мы не сквернословим здесь. — Неужели, — выкрикнув язвительность, я веду плечами в тщетной попытке ослабить веревку, не прибегая к бесконтрольному насилию. — Так какого немытого хрена тебе надо? Капелька крови из моей пробитой башки медленно ползет от виска к шее. Ситуация начинает раздражать интенсивнее, ведь некто сидящий напротив дергается, а до острого слуха доносится надрывный свистящий вздох. — Какая ирония. Пиявка в ордене Железного Рассвета… — рассмеявшись, я сплевываю сгусток розоватой слюны ему под ноги. — Притащила вервольфа на казнь. — Чем богаты, Эрик Ван Фауст, — надменно фыркнув, он наконец откидывает свой капюшон. — Проверку ты прошел. Поговорим на равных. Взгляд сразу же цепляется за неестественную бледность. Эта отличительная черта вампирской расы делает многих краше чем они есть на деле, но не существо передо мной. Сквозь туго обтянутые сероватые скулы просвечивают дорожки вен, отмерших за ненадобностью. Спутанные черные патлы липнут ко лбу. От уголка губ и вверх по щеке, виляя куда-то за шею тянется кривой застарелый шрам. Ловким движением, нагло перегнувшись прямо через меня, он срезает узел коротким мечом и к затекшим запястьям наконец приливает кровь. Я с облегчением растираю их, позабыв о том, что беседую с вампиром в статусе заложника. — Я должен был убедиться и доказать остальным, что ты полностью контролируешь себя на грани. Не обратишься. Впрочем, рожденные вервольфы учатся этому с пеленок. Не удивлен. — Радость-то какая, не удивить вас — цель моего существования, — выпрямившись во весь рост, бью кулаком в собственную ключицу как часто делают рыцари Невервинтера отдавая честь лорду или королю. — Чего надо? Если притащил на суд паладинов, то можешь вместо этого пойти пососать у кого-нибудь. Я не преступник. — Притащил к паладинам, тут ты прав, — вампир, раскинув руки в стороны, улыбается мне. — Но не на суд. Я предлагаю тебе присоединиться к ордену Железного Рассвета, Эрик Ван Фауст. В трезвом уме и добром здравии, я архонт, Нимор Корвинтель, предлагаю тебе силу, которая не снилась твоему отцу. Кем бы он ни был. Готов ли ты выслушать меня? Нам есть что тебе предложить. Из меня вырывается нервный смешок. Затем еще пару. Взгляд бегает по темной зале неизменно возвращаясь к Нимору. Остатки моих отшибленных им же мозгов отчаянно ищут подвох во всей этой ситуации. — Ты бредишь? На кой черт древнему ордену понадобился сирота, который с примитивной нежитью тягается. Я никого не могу защитить и уж тем более не помощник в вашем деле. — В тебе я чувствую непоколебимую веру, Эрик. Твой забытый Бог дает тебе силу. А ненависть ее питает. Месть делает тебя уникальным. — Месть меня больше не интересует, — я перебиваю его, выкрикнув горчащее на языке слово. — Разве? Разве тот, кто похитил твою драгоценность у некроманта уже расплатился? Тело среагировало сиюминутно, быстрее разума. Пальцы с треском впились в ткань мантии Нимора. Лацканы затрещали, когда я рывком притянул вампира к себе, нос к носу. Глаза жгло, настырно пульсирующая мысль подгоняла выдрать, выскоблить, выжать ответ на единственно важный вопрос любыми способами далеко за гранью серой морали. — Где моя Кайа?! — мой голос утрачивает человеческие нотки в миг обратившись гулким рычащим басом, дыхание сбилось в рваные хрипы. — Говори, что знаешь, Нимор Корвинтель. Иначе, я выгрызу твои дохлые кишки и скормлю их вашим паладинам. — Я знаю кто ее украл, — пиявка не дергается, не пытается вырваться, смотрит в ответ, ничуть не пугаясь бешенства, наверняка плескавшегося в глубине моих зрачков. —  У нас общий враг, Эрик. Я отшатываюсь, выпустив ткань из рук. Проблеск надежды, поразивший меня, пригвоздил к полу. Я ловил каждое слово, каждый звук из уст вампира, не замечая, как в зале нарисовалось еще шесть фигур образовывая собой ровный полукруг, в центре которого застряли мы. — Ты знаком с нашим орденом по рассказам. Великие воины света, истребившие вервольфов-людоедов. Таким он был сотни лет назад. Но собравшиеся здесь, четко поняли, что зло живет в каждом. Зло в пустоте желудков и в набитых золотом сундуках. Мы бредем по жизни утопая в нём по колено. Проклятия и благословения поражают плохих и хороших в равной мере. На каждую услышанную во тьме молитву приходятся сотни тысяч оставленных без ответа. Святые страдают бок о бок с грешниками… Детей вырывают из материнских рук. Безымянные могилы за городскими воротами тянутся вереницей сгнивших крестов до горизонта. Нищета процветает, пока лорды набивают брюхо и выбирают с кем будут сношаться этой лунной ночью. Если паладины будут искоренять «зло» как предписано, то от Фаэруна останется выжженная святым пламенем пустошь, Эрик. Мы все до одного нежеланные божьи дети и с этим придется смириться. Сегодня мы воплощение праведной мести. Мы охотимся за Великим Злом, которое рождает малые. Мы поклялись в том, что до последнего вздоха будем бороться с ним. У каждого в этом зале отняли нечто важное. То, что объединяет нас и тебя — это месть, Эрик. Старые предрассудки затерялись во времени. И вот уже я, высший вампир, предлагаю тебе, волк, вступить в наши ряды. Ты нужен нам, твоя жажда мести нужна нам. Сражайся с нами бок о бок, докажи, что основатели этого ордена ошибались, убивая твоих собратьев без разбора… — Где...? Архонт не дает мне закончить. Под тихий шелест, фигуры в балахонах, до этого момента стоявшие неподвижно, поочередно откидывают свои капюшоны. — Твою ненаглядную забрал к себе Владыка Баровии. Правитель бесконечной ночи, граф Страд Фон Зарович. С этим… — лицо Нимора кривится в злобе и призрении. — …существом и у меня старые счеты, Эрик. Без нас тебе не справится. Равно как и нам без тебя. Меня затрясло. Зверь рвался так рьяно, что в звенящей тишине послышался четкий хруст челюстной дуги от давления сжатых зубов. Все мое существо тянулось навстречу предстоящему бою. Я машинально вообразил, как рвется и жуется на клыках плоть живого мертвеца. Как туго тянутся его жилы, рвутся мышцы, как тонкие ленты вен свисают из моей пасти перемазанные густой черной жижей, а на языке горчит тлен с примесью разложения… И как сладок этот вкус, если Кайа жива! — Я готов, — рокочущее согласие вынуждает ближайших ко мне людей и нелюдей отшатнуться, организм балансирует на тонкой грани в шаге от превращения.  — Даже если для того, чтобы добраться до этой твари нужно положить жизнь на алтарь вашего дела. Архонт, одобрительно кивнув отступает на несколько шагов, полукруг схлопывается. Обступив меня со всех сторон, орден Железного Рассвета складывает ладони в молитве. Шесть пар глаз прикрыты, только два гипнотически красных уголька в темной зале глядят не моргая. — Достань меч, Эрик Ван Фауст, сын… — вампир щурится, но продолжает. — Невервинтера. Повторяй за мной клятву. Воздай обеты своему Древнему Богу. Распишись в догматах своей кровью. Перед ликом Господа и паладинов его, клянусь: Я Эрик Ван Фауст и устрашится тьма имени моего. Покуда горит она — я есть пламень. Покуда истекает кровью — я есть клинок. Покуда грешит она — я Воин Света. И месть моя острее серебра. — И месть моя, — прокрутив двуручный клинок обратным хватом, я с выверенной точностью срезаю кончик локона с девушки, замершей в молитве рядом с архонтом. — Острее серебра. Здоровенный меч с силой врезается в камень высекая искры. Колоссальной энергии присутствие наполняет каждую клеточку моего разгоряченного тела. Тот, кто был со мной с самого рождения явился, наполняя такой мощью, что подкашивались ноги. Рычание, первородное, утробное, неописуемо грозное стало венцом клятвы, которую я дал здесь и сейчас своему Богу во имя мести. С этих пор его слово мой закон, его ярость моя сила. — Аминь. Высокий шелестящий голос позади прозвучал первым, за ним повторили остальные, поочередно открывая глаза. Я тяжело дышал в центре узкого круга, свыкаясь с присутствием Великой сущности, отметившей меня своим воином. В руках девушки чьи волосы я задел сверкнуло железо. На кончике закопчённой кочерги ярким оранжевым цветом раскалялся до бела символ похожий на скрещенный с бедренной костью клинок. Догадаться было не сложно. Закатав рукав до локтя, я поднял взгляд на Нимора. — Клянешься ли ты, паладин Железного Рассвета, сражаться с Великим Злом до последнего вздоха? — Клянусь. — Клянешься ли Зло не щадить? — Клянусь. Боковое зрение зацепило черного как смоль табакси, который прижал уши на словах архонта. — Клянешься ли защищать невинных? — Клянусь. Девушка с копной кудрявых черных волос шагнула вперед, дернув уголками губ. Я скосил взгляд в сторону каленого символа в ее руке. Возникшие вопросы не успели сорваться, потому что премилая дама молча схватила мою левую руку вывернув запястьем кверху и не без удовольствия вжала клеймо прямо в кожу. Воздух словно вышибло из легких хорошим пинком под дых. Тело мигом покрылось липким потом, меня скрутило. Жар, интенсивный, омерзительный впивался в каждый нерв, в каждую жилу и кость, колени задрожали, но я лишь сильнее стиснул зубы. В ноздри ударил едкий запах жженной плоти. Спина непроизвольно выгнулась. — Сука… — вырвалось из меня сиплым выдохом, когда незнакомка отняла остывающую сталь от запястья. Разум едва справлялся с тупой пронизывающей болью. — Мы все прошли через это, не держи зла, — брюнетка подмигнула мне и недовольно хмыкнула. — Но звать сукой еще раз не советую. Я Эйлин. Эйлин Кроу. Прошипев в ответ очередное подобие ругательства, я наконец расправил плечи. Боль размеренно кочевала вверх по запястью, въедаясь в мою плоть, внедряя сакральные паладинские догмы, которые теперь не посмею нарушить. Роднила с орденом. Кто-то щелкнул пальцами и факелы на стенах вспыхнули. Я прищурился. Когда новые братья и сестры разошлись по просторному помещению, они перестали казаться мрачными психованными культистами, фанатами кровавых оргий и расчлененных в темных мессах тел. Обычные… Смертные? Здесь был табакси, который опершись на высокую арку чистил яблоко кривым кинжалом. Здоровенный угрюмый бородач, усевшийся на скамью с видом, словно все происходящее наскучило ему еще в начале. Две девушки в дорогих латных доспехах, чьи лица я не разглядывал и грозный тифлинг с алебардой наперевес, поглядывающий в их сторону.  Только вампир остался стоять на месте. Приглашающим жестом он указал на пыльный потрепанный диван. — Присядем? Полагаю, время не ждет. Говорили долго. Корвинтель рассказал мне все что удалось узнать про эту клятую Баровию. Как выяснилось, невероятно сложно попасть в План Ужаса, которым заведует такая ущербная мразь как Страд. Иногда к нам подходили. Кто-то принес еду и табакси, чье имя я так и не узнал вручил мне румяную баранью ногу. — Угощайся, путь предстоит неблизкий, — жадно откусив свой кусочек мяса, кот облизнулся. — Меня зовут Селвин. Вместе пойдем. — Чего? — все что я смог обронить вместо конструктивного вопроса. — Архонт, это обязательно? Он будет обузой. — Я обуза только в постели, — вставил Селвин, скалясь. — Но и там по обоюдному согласию. Пока вампир удрученно наблюдал за тем, как табакси жадно вгрызается в баранину, желая, наверняка, отведать кошачьей кровушки, я задавался вопросами о том, почему паладины на площадях в сияющих доспехах выглядели величественно, устрашающе, а здесь… — Селвин проведет тебя только до перевала, у него есть дела по пути, — не отрываясь от наблюдения за жующей пастью, обронил вампир. — В Долине придется самому. Я хмыкнул и встряхнул левую руку. Запястье саднило дико, отвлекая от собеседника. — Не этого ты ожидал, Эрик? Я ведь говорил, ты нужен нам. Орден заметно поредел после трагедии во Флане, — Нимор каким-то механическим движением коснулся своего шрама на щеке. — Нужно торопиться. Пока Астарион не опередил нас. Найди его. Узнай все что нужно про главную слабость владыки Баровии. После чего можешь убить если пожелаешь, теплых чувств к этому выскочке у меня не осталось. Я молча кивал и слушал, отбросив ненужные эмоциональные всплески. — И да, у нашего табакси своеобразный характер, брат. Будь с ним помягче. Тонкая бардовская натура еще проявляет себя, хоть он и противится. — Буду, — я откинулся на спинку вжавшись затылком в прохудившийся от времени диван. — Это не имеет значения, но я все равно спрошу. Зачем ему моя Кайа? — Все просто, Эрик. Ему скучно. Он заигравшийся ребенок, — красные глаза главы ордена обретают фанатичный блеск. — Злу не нужны мотивы. Скорее всего ее он выбрал случайно. — Этого достаточно чтобы оторвать ему башку и поставить всю Баровию раком. *** В Невервинтер мы с Селвином въезжали на дребезжащей телеге, аккурат под очередное празднование дня кого-то там. Он сидел, свесив хвост из-под брезента и дразня им дородную бабку с вёдрами полными рыбы. Шумный суетливый город-государство, в котором я провел почти все свое безрадостное детство. Остановиться мы решили по указке Селвина в местном борделе. Так, видите ли, дешевле выйдет и присутствуют полезные связи. Вдаваться в детали не хотелось, да и дел у нас было по горло. — Сегодня отдыхаем. Отказы не принимаются, — кошак, кряхтя пытался вытянуть длинные лапы, которые теперь торчали из телеги.  — У меня вся задница затекла пока ехали по этим дорогам… — Офанарел? Мы, по-твоему, приехали в Невервинтер чтобы твою задницу по борделям разминать? — гаркнув в ответ, я высунулся, наблюдая пеструю вывеску «Сумеречный Жасмин». — Нам броню обновить надо, да и теплую одежду, видимо, украсть придется. После невероятно долгих пререканий мы все-таки условились на одну гулянку, которая «точно не повредит перед долгой дорогой». В просторном холле местного заведения сегодня было особенно людно. Музыка тянулась вязко, густой дым курительных благовоний просачивался в каждый уголок. Я презрительно понюхал край торчащего ворота рубахи, который успел провонять. Зато Селвин вписывался идеально в этот антураж, сидел затерявшись темным пятном среди бархата, позолоты и красного дерева лениво потягивая медовуху. За цоканьем игральных костей и стонами удовольствия нас не было слышно. — Мне все еще не ясно, каким боком местные шлюшки могут быть осведомлены о передвижениях этого, — я понижаю голос перегнувшись через стол. — Белобрысого. — Ну Эрик, ты же слышал Архонта, — табакси хихикнул и несколько раз коснулся когтем собственного виска. — Этот проныра сам та еще… Шлюшка, знаешь ли. Если он ехал через Невервинтер, зуб даю, здесь ошивался. Осталась понять какая из девочек удовлетворяла его специфические потребности, найдем отметины на шее, только и всего. Нелепость состояла в том, что я никогда не умел терпеливо ждать, особенно, если сознание так отчаянно нуждалось в психологической разрядке. Не умел, очевидно, и Селвин. Потому что, час за часом, стакан за стаканом, аккорд за аккордом и вот он сонный клюет носом, а на моем плече уже какая-то незнакомая девка, которую я тащу в нашу комнату. Она была, вроде, рыжей. И, кажется, представилась Рэйной. Я не всматривался в лицо, заметил только веснушки по всему телу и мерзкий высокий голос. Среди воняющих феромонами простыней я сорвал с нее одежду. Уставший, озлобленный, потому что милая Кайа намертво застряла в моей голове словно ее образ высекли на сетчатке глаз. И сколько бы сук я не трахнул, всегда буду видеть только ее ослепительный образ. Руки дрожали. Я зарычал, когда Рэйна полезла с поцелуями, действовала так, как обучала хозяйка. Схватил ее щеки и сжал отстраняя подальше. Не хотел «по-настоящему», со слюнями, тихими стонами и вопросами «тебе хорошо?». Хотел грязно, быстро, механически. Спустить и забыть, как дурной сон. Она поняла сразу, таких валом, молчаливых, колючих, не смотрящих в её пустые глаза. Молча развернулась ко мне спиной прогибаясь. —Десятки будет мало... — промычала она. Я всмотрелся в изгибы тела и ничего не почувствовал кроме инстинктивного порыва. Ни влечения. Ни желания. Только физиологическая потребность в сучке, которая дозволяет драть себя под хвост. С таким же успехом можно было подрочить, представляя совсем не эту сцену. Я сжал её волосы и потянул к себе вынуждая прогнуться сильнее. Второй рукой расстегнул ремень. Я толкнулся. Она застонала. Внутри было горячо, липко, стало противно от того, как все хлюпало. Запах дешевых масел на её теле и вонючих простыней въедался в ноздри. Я драл её быстро, наматывая волосы на кулак, впиваясь ногтями в бёдра. Драл, глядя в стену, словно там было что-то гораздо интереснее происходящего. Убеждал себя, что это не из-за Кайи, не из-за Кайи, не из-за Кайи… Пока не понял, что не могу вспомнить ни один чертов штрих лица этой девки подо мной. Только плоть и её голос: — Больно! Я почти кончил, просто услышав это. Отвращение смешалось с экстазом. Я задыхался, стиснув зубы, потому что остро представил, что это мог быть наш общий несуразный первый секс с моей... Я вжал пальцы сильнее в плоть, царапая её и нагнулся к уху, наращивая темп. — Скажи, что у тебя это тоже впервые, — прошипел куда-то в безобразные рыжие волосы. — Да-а... Да! То, что нужно. Я на ебучую долю секунды смог так ярко представить то, чему никогда не бывать. Кончил ей на спину и чуть не заскулил. Потому что эта доля секунды была куда приятнее всего что я когда-либо испытывал. Сколько бы не порочил в актах мастурбации мою милую невинную Кайу, такого эффекта не удавалось достичь. Жаль, что чертова девка все испортила своей возней. Я вытер липкие ладони о рубаху, поднялся с постели, натянул штаны, которые успели сползти ниже колен и отошел к стене, подальше. Зажмурился. Пресное раздражение дрыгалось на подкорке. Снова обрело ехидный голос: Ебучая доля секунды — сладкая косточка такой псине как ты, чтобы смог вздохнуть хоть разочек. Не видать тебе вкусной беловласой девочки, которая пахнет мятой, довольствуйся вонючей потасканной девкой. Конечно, не видать. Её нельзя. Ни грязно. Ни нежно. Ни вообще. Она необозримо выше этого. Рыжая чихнула, завозилась с платьем, которое я разорвал. На простыне рядом с ней проступило белесое пятно. — Денег не надо, — обернувшись, девка из «жасмина» захлопала ресницами. Я фыркнул. Потрясающе. Мир вокруг спятил, а я это пропустил? Теперь благородные шлюхи преисполнены жалостью к грустным выродкам? — Почему? — Потому что тоже поверила. Смысл ее слов дошел не сразу. После чего мой язвительный смех заполнил комнату. — Сколько местного сброда твоя дырка перевидала? — я приложился лопатками к стене и убрал липкие руки в карманы. Она не обиделась, или мне просто так показалось, хмыкнула, а потом подскочила ближе. — Слова могут сделать приятнее члена, чтоб ты знал. Свой первый раз я бы лучше запомнила таким как с тобой. Или вовсе забыла... Я снова уставился в стену поверх её макушки. — Удивительная проницательность… — Для шлюхи? — Для той, кто так низко себя ценит, что спит с оборотнями за бесплатно, — я вытянул из кармана золото и протянул на раскрытой ладони. — Держи свою десятку и вали. Кажется, дверь хлопнула гораздо громче, чем позволяли нормы приличия в обществе. Но я продолжал стоять, прижавшись к холодной стене запрокинув голову. Все что я обдумывал теперь, неизменно касалось Кайи. Стало хуже. Обезличенный слюнявый секс не принес желаемого. Как именно заснул не помню, но Селвин разбудил меня звонкой оплеухой. — Неужели, — проворчал он. — Я думал ты помер. Ночка выдалась что надо, скажи. — Хрена с два, — я поднялся рывком, в заживающем запястье все еще билась мерзкая пульсация. — Нашел что-нибудь? — Ага, — Селвин бодро возился с рюкзаками, пока я выползал из-под одеял. — Наш вампирчик не по девочкам. Что лично меня не удивляет. Собирайся давай, нам надо успеть на ярмарку. Белобрысый уже на пол пути в Бремен. Я устало провел ладонью по лицу. — И ради света, пойди умойся. Воняешь жутко… *** Мы шагали по рынку щурясь слепящему солнцу. Все вокруг шумело, звенело, танцевало: медные гонги, бумажные лампы, табуреточные иллюзионисты, стайки визжащих детей. Селвин, как истинный табакси, потирал когтистые лапы. На правой, под манжетом, я приметил идентичное моему клеймо. Шерсть в том месте сгорела дотла и лишь начинала прорастать вновь. Мы долго спорили у очередного прилавка с блестящими побрякушками, пока я не ткнул пальцем в заоблачный ценник и не напомнил о золоте. Закатив глаза на мое недовольство, Селвин все-таки сдался, и наша несуразная компания с горем по полам добралась-таки до кузнечной лавки. Внутри копоть висела в воздухе плотным туманом, слипаясь с потом, сгоревшими волосами и тем запахом, который отличает настоящего кузнеца от дилетанта. Мы пробирались сквозь завесу ржавых цепей, в коморку с разномастными грудами металла, покрытого рунами и паутиной. С каждым шагом лавка все больше напоминала логово безумца. Кузнец оказался... под стать. Голова старика была обмотана бинтом, на котором выступила и успела засохнуть желтоватая сукровица, один глаз казался больше другого и активно подергивался. Борода росла клочьями, а под ней мне удалось разглядеть ожоги, которые явно никто не лечил. Он сидел на стуле, перевернутом набок, и агрессивно разговаривал с молотом. Селвин ощутимо толкнул меня в бочину и многозначительно скосил взгляд на кучку шестерней у двери. После чего незаметно стащил одну из них. — Ты опять… ш-ш-ш, сука… опять стучал не туда, слышь? — повысил голос утративший рассудок кузнец, вынуждая нас отступить на шаг. — Я же говорил, говорил в шестерню, а ты в палец. Ноготь теперь слезет. А платить будет кто, а?! — Вы всегда так покупателей встречаете? — подал голос Селвин. — С момента твоего рождения, вероятно, да, — отозвался старик, медленно оборачиваясь в нашу сторону, хищно растягивая улыбку. — Но нас это устраивает. Придурковатые клиенты — наш хлеб и соль. Ну, твой хлеб. Я-то лучше на соли, конечно. Мы переглянулись. Я пожал плечами. — Эй, эй! — засуетился кузнец, подрываясь с места, словно только что осознал, что его клиентура не галлюцинации. — Вы кто такие, черти? Из казны? — Почти, — Селвин, скромно выходит из-за моего плеча и демонстративно покопавшись в подсумке выуживает оттуда покрытую рунами шестерню. — Торгаши. С Лускана приехали давеча. На ярмарку вот. Сказали такие ценные артефакты только вам. Посмотрите? Кузнец уставился на предлагаемый товар, хмыкнул, взял шестерню, взвесил на ладони, а потом молча швырнул её в печь. Металл застонал. — Ага, конечно. С Лускана, ага. Это ж моя. Точно моя. Мой напильник знает эту сучку. Я на ейном боку букву «Ж» выцарапал вместо руны. В честь бывшей. Она мне тогда по голове напильником и дала. Эх... Хорошая баба была… Он снова обернулся к Селвину. Мое присутствие игнорировал как таковое. — Где взял? — У местного воришки отнял, если уж на чистоту. Заметил ваш мастерский почерк… Думал, может таким честным путникам полагается вознаграждение раз стража идиоты. Стелил Селвин гладко, врал напропалую не заикнувшись. Мысленно я зааплодировал его таланту. — Вознаграждение? — рявкнул кузнец и тут же запнулся, будто что-то вспоминал. — Ну, раз идиоты… Да еще и мастеру принесли. Сколько просите? — Столько, сколько не жалко, желательно, чтобы хватило на меховую поддёвку, — встрял я. Кузнец закашлялся, достал мешочек с монетами, потряс, откинул в сторону. После чего полез под стол, выбираясь оттуда с парой увесистых слитков с клеймом Невервинтера. — Для королей с их пришибленными друзьями, — кузнец, до этого момента не обращавший на меня никакого внимания подтолкнул плату мою сторону и, кажется, подмигнул. — И уходите! У меня тут еще… Шельма! А вот ты где, родненький! Кузнец вцепился в молот словно пытался его задушить и зашептал на неизвестном мне языке, предположительно, отборные ругательства. Мы сгребли слитки и рванули прочь, не поверив своей удаче. Я бросил последний взгляд, на старика которого так безбожно нагрели. К моему удивлению, он махал рукой, а на беззаботном лице от былого слабоумия не осталось и следа. Несколько часов мы бездумно шатались по базару. Смутное беспокойство закралось в мысли, но я не смог определить причину. По обе стороны тянулись уходящие к замку палатки. Прилипчивые запахи чеснока, курятины и рыбы мешались с вечерней прохладой. Выкрики торгашей сливались в единый гогот. — Плащ с подогревом! Не горит, не пахнет, почти не убивает! — Зелье бодрости! На вкус как яд, но поднимает... всё, что нужно! — Амулет от проклятий! Один укус волка и вы всё поймёте! Мы останавливались то тут, то там. Разменяли свитки на внушительную сумму, Селвин застрял у прилавка с едой тщательно осматривал товары, но купил только одну единственную хурму, которую разделил со мной. Спустя четверть часа бессмысленного хождения, мы купили две пары меховых перчаток, теплые ботинки, пару новых бинтов. Кот что-то шепнул продавцу и тот внезапно сделал крупную скидку. Она принесла нам за бесценок два комплекта зимней одежки. Я внимательно слушал Селвина когда мы двинулись к лавке зельвара. Табакси активно жестикулировал рассказывая, как Эйлин разрубила его лютню. Шальная мысль поразила спонтанно, вынуждая замереть на месте. Шея мигом покрылась колючими мурашками. На чистом небосводе, бледным пятном, уже отчетливо виднелось мое кармическое витальное кредо. Я резко развернулся. — Утром встреть меня с чистой одеждой за городскими воротами на западе у расколотого дуба, — мое сбивчивое дыхание напугало Селвина, но он все равно уверенно кивнул. — И захвати… А хер с ним. Я рванул с места, бежал, не размениваясь на вежливость, распихивая зевак, срезая проулками, которые знал вдоль и поперек. Минуя стражу быстрым шагом, сразу ринулся к лесу. Стоило кромке деревьев скрыть мою спину, волчья суть зашевелилась внутри. Пульсировала в суставах, зудела под ногтями, напоминая: время пришло. Я свалился на землю, перевернулся на спину. Под лопатками холодная трава, перед глазами россыпь звезд. Капелька пота медленно скатилась по виску, теряясь в вороте рубахи. Сколько сейчас времени? Я мотаю головой с глухим рычанием и сжимаю кулаки до хруста костяшек. Адреналин запустил цепную реакцию вызывая изменения раньше срока. Глаза жжет, клыки царапают мягкую кожу губ, чувствую хребтом, как погребенный в теле зверь рвется наружу. Я триумфально скалюсь луне стараясь без боя отпустить человечность. Прошибает сильная дрожь. Озноб пробирает до костей и каждую мышцу в теле сводит судорогой. Я заваливаюсь набок, игнорирую острый спазм в районе солнечного сплетения. Сердце заходится о реберную клетку бешено. Я больше не считаю удары, сбился, когда пульс перевалил за все возможные границы нормы. Кислотой по венам несется проклятая кровь, отравляет тело, туманит разум. Я дышу через раз, находясь на границе отвратительного делирия. Время вышло. Стук. Кости начинают зудеть. Стук. Кровь струится по венам и артериям, начиная агонию изменений. Сжатые до боли зубы не позволяют крику сорваться. Я жмурюсь. Впиваюсь ногтями в сырую землю. Голос хрипит пока я рычу из последних сил: Дай звериного — с рыком в подреберье, Не дара — но долга, не ласки — но веры… Звонкий в ночной тишине хруст челюстной дуги и острые как бритва клыки разрывают кожу словно швейные ножницы ткань. В висках пульсирует. Но я рычу дальше: Дай мне шкуру, Рагнар — когти, и вой, Просто вели мне… Мышечные волокна во всем теле рвутся и меняют форму. Глаза ноют от подскочившего давления. Горло наполняется кровью. Зверю тесно. Я срываюсь на крик. …идти… ЗА ТОБОЙ!!! Кости концевого сустава разрывают огрубевшие подушечки пальцев, приобретая форму крепких когтей. Кожа на спине начинает лопаться и в скором времени сменится густым черным мехом. Ребра ломаются с характерным хрустом и последующим чавкающим звуком, не выдержав давления от расширяющейся грудины. Легкие наполняются кровью. Не вздохнуть. Боль. Вместо привычных вздохов, из горла вырываются лишь булькающие хрипы, но конец уже близко. Скоро, все раны начнут затягиваться, а организм мучительно перестраиваться. Еще немного… Позвоночник неестественно выгибается, меняя форму, а сломанные кости начинают срастаться вновь, причиняя… …сознание угасает, выпуская зверя на волю. Я чувствую секундную эйфорию, перед тем как провалиться в бесконечную власть инстинктивного буйства. *** К городским стенам я вернулся с рассветом. В крови, ошметках оленьих кишок и толком без одежды, в дырявом плаще, который стащил у ранних рыбаков. Они сделали вид, что не видят меня. Ну или решили, что им лучше не видеть. Что, в сущности, правильно. Селвин ждал усевшись на поваленное бревно. Он тихо что-то напевал себе под нос, издеваясь над потрёпанной лютней, которую спер из борделя. Завидев меня встрепенулся: — Гляньте, гляньте, что за нелюди пожаловали, — табакси звякнул струной прищурившись. — И где же это нас так долго черти драли, м? Через три дня отплывает последний корабль в Десять Городов. Если не хочешь морозить конечности шляясь по ледяной пустоши, пора собираться в Лускан. Мимо нас прошествовали грибники с плетеными корзинками за спиной, удивленно указывая на меня и то, что не до конца прикрывала рваная тряпка, которая когда-то была плащом. *** Мы спустились к Лускану с запада, по накрененному каменному серпантину. Под подошвами хлюпал мокрый снег вперемешку с глиной, ветер забирался за капюшон. Я шагал вперед, с удовольствием ощущая, как слабый хруст в суставах понемногу сходит. Тело возвращалось в норму, словно охотничья собака, льнувшая к ноге хозяина, сытая и покорная. Убогий клочок цивилизации на крайнем севере, встретил нас копотью из печных труб, оседающей на головы и плечи. Южные ворота, проржавевшие до основания, заскрипели под стараниями одного единственного стражника. Прохожие, люди и нелюди, шагали мимо укутав носы в шарфы и прохудившиеся шали. На одном из перекрестков Селвин чуть не споткнулся о девчонку, усевшуюся прямо на земле с табличкой "Гадаю на костях. Беру золотом." Выругавшись, мы отошли за угол. Уставшие, голодные и раздраженные. Вечерело быстро. Таверна нашлась на следующем перекрестке двух улиц, названия которых стерлись временем, грязью и равнодушием. Вывеска представляла собой кусок доски с вырезанным силуэтом копья и шлема, поверх была нацарапана надпись "У Глухаря". Я в очередной раз зацепился за мысль, что ненавижу города, особенно их центры. Тухлые вонючие помойки, снующие как тараканы жители. Города состояли из шума и камня, для дикой природы в них было слишком тесно. Покосившаяся дверь податливо отворилась, и мы хором облегченно выдохнули, завидев пышущий жаром очаг. Я сразу же пролез поближе к огню и подтащил стул усевшись на него. Селвин устроился рядом, на ковре из колючей шерсти яка. — Признаюсь, — сказал он, задрав морду к потолку. — Не будь я частью ордена, продал бы тебя за горсть угля и оберег от простуды еще сотню миль назад. Но, к большой удаче, я морально высокоразвитое существо, брат. Я хохотнул, протягивая ближе к теплу замерзшие руки в перчатках, которые уже не исполняли свою прямую функцию. — Морально высокоразвитое? — На фоне местных просто святой… Обменявшись колкостями, Селвин принес нам две плошки с мясной кашей и четыре кружки дешевого пива за раз. — Эрик, — голос кота утратив привычную беззаботность показался мне ниже на пару тонов. — А у тебя была семья? Может, братья, сестры? Мысленно ругнувшись, я оглядел сначала засаленную стенку, затем пьяную компанию. Может, это он им? Пауза затянулась. Неуютная, дебильная, требующая заполнения. Я хмыкнул, глянув на Селвина, стыдливо уткнувшегося в кружку с пивом. Вот надо было… Драный ты уродец, лезть туда. Я злился, потому что прошлое, слабо поскуливающее в отдаленных уголках сознания ощутимо встрепенулось, доставляя эмоциональный дискомфорт.  — Ты не хочешь знать. — Нет, хочу, — табакси уставился на меня в ответ с нечитаемым выражением. Наверное, он понимал, что лезет в душу без спроса и сейчас трусливо дрожит на пороге чужого горя, но слова в рот обратно не запихаешь. Любопытство всегда было бичом этой несносной расы. Я выдохнул медленно, пожалев, что не прикупил в дорогу эльфийского табака. А какая, впрочем, разница? Рассказ ничего не изменит, никого не вернет. Передо мной сидит брат великого ордена, воин, пусть и ведет себя порой как несмышленое дите, носит на себе ту же метку что и я… — Отец бросил нас, когда мне едва исполнилось пять. Не вернулся с охоты. Мать стояла тогда у двери с кружкой в руках, пока медовое молоко не остыло. Наверное, понимала, что тот, кому оно предназначалось сгинул. Ровена… Она была сильной. Или претворялась, тонула в своей вдовьей тоске день за днем. Наш дом стоял у леса, на самом краю деревни… Я до боли прикусил губу. Кровь размазалась по языку медным послевкусием. Я хмуро глянул на Селвина, который полез копаться в моей черной душе. Он так и сидел, опустив голову, уши, обычно торчащие подрагивали. — Люди были безмерно добры к нам. Женщины тащили овощи и молоко для семьи, потерявшей кормильца. Мужики латали пристройку. Дети звали поиграть, встретить весеннее солнце… Люди, которые были так добры к нам… Оказались теми еще драными выблядками, представляешь? — Хватит, Эрик, я понял. Я нагнулся к ошарашенному Селвину уложив ладонь на костлявое плечо. Сжал. — Нет уж, брат. Слушай. Считай, любопытство кошку всё-таки сгубило, — заметив, как рука табакси дергается к рапире, ослабляю хватку. — Так вот, люди. Выблядки. Они давно подозревали нас в ликантропии. Только когда отец был жив, ссались обвинять прямо, а потом свыклись, поверили. В день весеннего солнцестояния, те, кто приносил нам еду и чинил наш кров, явились с факелами и криками про святой долг. Люди, шлюхины дети, во главе с епископом местной церквушки пришли, когда мы мирно спали в своих постелях… Они. Смотрели. Как горят стены моего дома! Они смотрели как огонь пожрал мою мать, которая настолько устала бороться с молчанием богов, что, вытолкнув нас просто осталась стоять на месте. Ее крик до сих пор преследует меня в кошмарах, Селвин. Запах ее сгоревшей плоти невозможно забыть. Я почувствовал в горле отвратительный ком. Он не давал сглотнуть, давил на кадык. Слова царапались гвоздями по внутренней стороне щек. — Брат был старше и волка в себе не носил. Был совсем не похожим на меня ни внешне, ни внутренне. Пугливым, добрым. Он был из тех, кто, заметив в доме паучка, выносил его в ладонях на свободу. Мы долго бродяжничали после пожара. Прятались. Кочевали с одной деревеньки в другую. Про таких как он говорят «чистая душа» и все вокруг это замечали. Заметила и одна высокородная сучка, иначе никак. Влюбившись в эту гнилую дырку, он совсем позабыл о том, что следует за нами. Пальцы задрожали, я мотнул головой. Теперь уже на моем плече образовалось тепло от мягкой лапы. — Его закопали заживо по указке отца этой девки, в гробу, замотанном цепями, как полагается у суеверных тварей. Без суда, конечно. За ересь, к которой он не был причастен, за людоедство, о котором он не мог и помыслить. У людей один судья и один Бог — золото. Будучи мелким и щуплым немощным ублюдком, все что я мог — слушать его крики, выжидать. Рыть ногтями землю до рассвета, но так и не добраться даже до крышки... Снова, пауза, которую я делаю нарочно, затягивается. На губах сама собой тянется улыбка. Базовая защитная реакция психики. Селвин дышит мелко и часто, не отнимая ладони от моего плеча, на его морде читается удивление вперемешку с жалостью, которую мне хочется сплевывать за каминную решетку.  — Потом, в Невервинтере, в приюте, я встретил Кайу. Это имя тебе знакомо. Два никому не нужных ребенка, мы сдружились сразу. Через несколько лет спланировали побег. В то время постоянно лупил дождь со снегом. Каждый чертов день. Зима в теплом портовом городе кажется не такой уж и страшной, верно? Хрена с два, а то и десять. Не для тех, кто решился свалить подальше от розг и объедков, которые полагались сиротам. Я выдохнул, отхлебнул прямо из кружки Селвина и вывернувшись из-под его руки уселся на колючий ковер рядом. — В общем, ледяной ветер тогда продирал до костей, крысы дохли прямо на дорогах, а на губах у девчонок, вроде нее, трещины оставались от холода, похожие на поцелуи. Мы шлялись по загаженным улочкам третий час к ряду пока ряженый богатей на помосте с энтузиазмом верещал о лучшей жизни. Вскидывал руки к небу. Каждый чертов день кто-то лез на те гнилые деревяшки глядя на нас сверху вниз. Не богатей, так клирик, не клирик так гвардеец… — Ты меняешься, когда говоришь об этой девушке, Эрик. Словно светишься изнутри, — Селвин раскачивал кружку, грустно наблюдая как бултыхается в ней пиво. — Ты можешь не продолжать, но мне очень хотелось бы дослушать. Я хмыкнул, глянув в сторону остывшей каши. — Проще говоря, мечтать о такой роскоши как тарелка еды и крыша над головой мы не смели. Под ногами хлюпала ледяная каша из грязи и снега, в животах было пусто, а Кайа уже дрожала как осиновый лист на ветру. Я врал, что осталось идти совсем немного, хотя понятия не имел, куда податься. К вечеру, уже толком не разбивая дороги мы вышли к покосившемуся амбару на краю города. Из заляпанных оконцев домика по соседству лился теплый свет, а из трубы валил дым. Пахло пирожками и вареньем. Хозяином оказался поджарый старик. Как же его… Радмир, вроде бы. Здоровенный, широкоплечий и с седой бородой — он долго смотрел на нас, но все-таки впустил. Я провел пятерней по волосам разглаживая вихры. Пьяная компания по соседству звонко хохотала. — Радмира и его внучку убила стража по подозрению в укрывательстве врагов «короны», когда сошел первый снег. А мы с Кайей, отправились искать свое первое задние. Которое, в последствии и приведет меня в ваш дурацкий орден по некромантской цепочке. Ебучая нежить, чтоб ей развалиться. Одна радость, мою деревеньку та самая нежить и разорвала к чертям, хоть что-то полезное костлявые сотворили. — Пиздец, — емкое ругательство, отлично характеризующее мою жизнь, выдает табакси обернувшись. — Можешь ерепениться сколько влезет, но мне все равно жаль, что так случилось, Эрик. Это никакими словами не описать. Я спросил не подумав, хотел поддержать беседу. Но не ожидал… Такого. Будет справедливо, если и я расскажу о себе, как считаешь? Позади шаркнули чьи-то сапоги. Доска скрипнула, пламя хлопнуло. Я растер запястье нащупав на нем браслет. — Валяй, ночи тут длинные. — Я родился во Флане, в семье уличных артистов. Мое детство… — Селивин отставляет кружку растянув морду в ностальгической улыбке. — Не смотря на все гадости этого мира было счастливым. Родители постарались дать сыну все самое лучшее, хоть и не бросили старые кочевые привычки наших собратьев. А я им активно уподоблялся, без зазрения совести воровал пирожки в Треснувшей Короне даже когда дом был полной чашей. Таскал блестяшки зацепившие взор, никогда не совал носа дальше городских ворот. Флан был огромен, величественен. Там каждому находилось место по возможностям и талантам. Пока… Я, дернувшись прокрутил в голове все что слышал на площади Невервинтера несколько лет тому назад: «Жители Невервинтера, не проходите мимо! Флан проклят, беда скоро явится за нами. Адский Дракон уничтожил город-государство! Покупайте наш вестник! Инквизиция пала, темные культы просыпаются в Забытых Королевствах!». «Говорят там орды нежити восстали, что ты такое мелишь, дубина? А мальчишка-тифлинг верхом на серебряном драконе спас выживших, маги из гильдии телепортировали! Чушь песья ваш вестник. Врете все, у меня бабка под Фланом жила, вот еду встречать, письмо получил на днях. Тьфу…». Понимание через-чур долго достигало разума. Я брякнул свое излюбленное «Чего?» и с безвозвратно отупевшим выражением лица подкинул в огонь щепы. Селвин понимающе выждал момент переваривания информации и кивнув моему своеобразному озарению продолжил. — Все рухнуло в один миг. Знаешь, за один день, я будто состарился на десятки лет. Видел, как нищие жертвовали собой спасая детей. Как доблестная стража!.. — табакси, сглотнув горечь, театрально вскидывает в назидание указательный палец. — …бежала со всех ног спасая свои шкуры. Я видел, как по городу волочились существа, которых невозможно представить даже в самых мрачных кошмарах. Эрик… Ты когда-нибудь видел лицо своей тетушки-соседки, торчащее из бока гигантского мясного голема, криво слепленного из трупов. Рядом, кстати, с мутными закатившимися глазами торчали головы ее родни. Склонив голову к плечу и поймав мой взгляд, Севлин вытягивает лапу растопырив когтистые пальцы. — Вот так, врозь торчали из него. Как игрушки на уродливой елке. На языке вертелись ругательства, которыми я начал жонглировать еще при упоминании Флана. Такой хуйни никто не заслуживает пережить. Брякнув нечто нечленораздельное, я тянусь ко второй кружке с пивом и всовываю ее в задеревеневшие лапы брата по ордену. — В сказках, у котов девять жизней. Если это так, то каждую из них я просрал там. Город, казавшийся мне жестоким, несправедливым, но все еще безопасным, в одно безрадостное утро обратился преисподней. Нежить напала спонтанно, я тогда поцапался с мамой и направлялся на рынок. Сотни… Тысячи… Орды нежити, Эрик. Всех мастей. От скелетов и до сочащихся гноем ходячих трупов и гигантских мясных големов которые только росли, пожирая нас как саранча… Я бежал как не бегал никогда. Легкие пылали, лапы не слушались, но я несся, перешагивая тех, кого знал и не знал. Иногда прямо по ним. Нимор наткнулся на меня случайно, за пол мили до гильдии магов, как раз когда… Гребаный исполинский дракон оглушительно рычал, сжигая своим пламенем крыши домов. Нас с Корвинтелем и еще кучку таких же перепуганных слабаков подхватил мальчишка-тифлинг, не поверишь, верхом на еще одном драконе, вместившем на своей спине новоиспеченных беженцев обращенного в пепел города-государства Флан. Так и не раскрывшего мне ни одну из своих чертовых тайн, так и не ответивший... На ебаный вопрос. Какого черта… В подобном, сука, месте. В ОДНО УТРО. Напали одновременно и отродье Тиамат, и некроманты?! Селвин не повышал голоса, просто слова обретали настолько болезненный и язвительный оттенок, что в мне захотелось заткнуть уши. — Родителей я не нашел среди выживших, которых насчиталось гораздо больше, чем может показаться из моего рассказа. Этот тифлинг, Кхаррон… Его дракон, как мне потом рассказали, спас первым делом сиротский приют, отнес детей в безопасное место. Спас бесчисленное множество других слабаков, неспособных защититься, таких же как я, жавшихся друг к другу, дрожащих в своем горе людей и нелюдей. Я смотрел на него как на божество, безукоризненно светлое, приручившее и подчинившее себе драконью спесь. Подумалось тогда что он точно паладин, иначе быть не может… Заплом опрокинув кружку, Селвин посмотрел на меня прямо. И впервые за все время нашего знакомства я заметил в нем ту непоколебимую волю, которая роднила его с орденом, которую он, судя по своему рассказу так отчаянно искал в других. Передо мной сидел брат Железного Рассвета, который, как и я, обязательно достигнет цели. Янтарные глаза табкси, привычно сощуренные, с хитрецой, сейчас блестели справедливой решимостью. В нем явственно чувствовалась сила. Она таилась в стертых до кровавых мозолей ладонях, оторванном с мясом когте на левой, паутине шрамов, которые так удачно скрывала черная шерсть. Просто я не замечал прежде. — Корабль отбывает утром. Давай выпьем чего-нибудь покрепче, Селвин. Почтим память, — я медленно поднялся с места хлопнув его по плечу. — И да. Только посмей сдохнуть прежде, чем расскажешь мне про тайны этого города… Флан. *** Не помню, как мы добрались до комнаты с облупившимися стенами, не помню, как завалился на кровать не удосужившись снять ботинки. Мне снилась весна. На бескрайнем поле, усыпанном красными луговыми соцветиями, стояла Кайа, робко протягивая руку. Ее спутанные белые волосы трепал ветер. Я сделал шаг на встречу, потом еще один, сорвался на бег. Все ощущения смешались в один искрящий клубок эйфорического наваждения. Я так хотел прикоснуться… Так хотел еще разочек почувствовать тепло… — Эрик, — зовет она. Я становлюсь напротив, подставляясь под прикосновение. Ее холодные пальцы опаляют кожу, оставляют за собой право на мою безусловную привязанность. — Почему ты не спас меня, Эрик? Не ответив, я обнимаю ее хрупкое тело утопая в аффективном желании. Сжимаю как в последний раз, тону, захлебываюсь… Делаю вид что ответа не знаю. Будто не ползал по руинам в слезах, не орал на истерзанные останки, не сходил с ума в том Богом забытом склепе. Приторный запах падали въедался в ноздри, но я не мог надышаться. Прижавшись теснее, провел пальцами вдоль позвоночника. Я целовал её в этом сне остервенело, кусал, прижимал к себе и не мог остановиться. — Хочешь меня? — спрашивает она рассмеявшись. ДА! Тело прошибает дрожь. Хочу не так как парень хочет девушку. Нежно и возвышенно, страстно и необузданно. Нет. Иначе. Мою любовь ведет инстинкт, доводит до исступления. Впиться бы в эту иллюзию как в кусок свежего мяса, мешать слюну с кровью, драть до потери пульса… Соленая щекотка ползет по щеке от острого ощущения собственной ничтожности, непростительной слабости. — Тогда найди его. Убей его. Чуть отстранившись, я смотрю в ее озлобленные серые глаза.  — Убей! — ее пальцы больно оттягивают волосы, отклонив мою голову в сторону. — Убей Убей Убей! Я не двигаюсь. Понимаю, что убью кого угодно и в любых количествах. Весь мир изничтожу, если только… — Проснись! Незнакомый мужской голос выдергивает из наваждения. Я успеваю заметить в стороне бледное лицо незнакомца и хохочущую задрав голову Кайу. Я распахиваю глаза резко. Ощущаю как сердце заходится на износ, простыня противно липнет к спине. На соседней кровати мерно посапывает Селвин… Даже во снах у такого зверя как я осталось только больное искаженное подсознание, оскверняющее ее образ похотью, твердое воплощение которой теперь настырно пульсировало под ремнем. — Сука, — вырвалось на выдохе. — Какое же ты животное. Я провел ладонью по лицу сбрасывая сонливость. За мутным окошком начинал проклевываться рассвет. Спустя четверть часа мы с Селвином распрощались. Я крепко пожал ему руку, взяв обещание в скором времени свидеться. Северный кнарр, с плотным промасленным парусом, уже приплыл в порт, готовый принять на свой борт убийц, преступников и воров, которые станут моей компанией в ближайшую неделю. В ледяную жопу Фаэруна коими являлись десять городов, по обыкновению, добровольно отправлялись только те, кто скрывался от правосудия. В последний раз махнув рукой удаляющейся на юг фигуре Селвина, я шагнул на скрипучие доски трапа. Навстречу своей судьбе. Древнее волчье Божество, чьим паладином я теперь стал, грозно зарычало отзываясь на мою решимость…