Глава 2
3 июня 2025 г., 01:29
Челнок "Молота Ереси" вошел в атмосферу, как нож в плоть. Снаружи, за узкими иллюминаторами, бронированными решетками и слоями свинца, мир Гальта-Секундус разворачивался в панораме удушающего величия.
Сначала — небо. Оно не было ни синим, ни черным, ни даже багровым, как на мирах, зараженных Варпом. Оно было ржавым. Толстые слои промышленного смога, выброшенные тысячами фабричных труб, висели над планетой, как саван. Солнце, тусклое и болезненное, пробивалось сквозь эту пелену редкими лучами, окрашивая все в цвет старой крови. Иногда в этой мгле вспыхивали молнии — не природные, а порожденные гигантскими энергетическими разрядами орбитальных доков, где копошились, как насекомые, сотни грузовых судов.
Затем — город. Вернее, то, что когда-то было городом, а теперь стало машиной. Гальта-Секундус не строили — его выращивали, слой за слоем, как раковую опухоль. Гигантские фабричные комплексы, похожие на соборы из стали и бетона, вздымались к небу, их шпили пронзали смог, словно копья, воткнутые в брюхо демона. Между ними вились монорельсы, по которым скользили грузовые составы, переполненные сырьем или готовыми сервиторами. Улицы, если их можно было так назвать, представляли собой лабиринты из металлических переходов, трубопроводов и проводов, опутавших все, как паутина. Внизу, в каньонах между фабриками, копошились люди — тысячи, миллионы, маленькие и серые, как муравьи, зараженные техно-чумой безысходности.
Но самое жуткое — это глаза. Повсюду. Камеры наблюдения, встроенные в стены. Датчики, следящие за передвижением. Голографические рекламные щиты, на которых мертвые лица чиновников Департамента торговли вещали о "прогрессе" и "новой эре". И за всем этим — оно. Чувство, что город не просто смотрит. Он видит. Челнок тряхнуло, и я прижался к креслу, чувствуя, как гравитационные компенсаторы скулят под напором турбулентности. Сайла щелкнула затвором "Громовержца", ее желтые глаза сузились.
— Приветственный комитет, — прошипела она, кивнув в сторону иллюминатора.
За стеклом, в ржавом мареве, вырисовывались силуэты. Орнитоптеры — местные патрульные суда, похожие на хищных птиц с распахнутыми крыльями. Их корпуса, покрытые гербами планеты и логотипами гильдий, сверкали тусклым металлом. Они кружили вокруг челнока, как стервятники, сканируя его своими датчиками.
— Не волнуйся, — пробормотал Кастор, его механические пальцы нервно постукивали по подлокотнику, — их системы слепы. Я... договорился.
Один из орнитоптеров приблизился, его прожектор скользнул по обшивке челнока. На секунду в кабину прорвался луч света, осветив наши лица. Я замер, чувствуя, как под кожей бегут мурашки.
— Если они решат проверить документы... — начал я.
— Тогда мы устроим другой вид проверки, — Сайла похлопала по стволу дробовика.
Иезекииль, сидевший с закрытыми глазами, вдруг заговорил:
— Они не проверят.
— Откровение свыше? — я попытался шутить, но голос дрогнул.
Священник открыл глаза. В них не было ни страха, ни сомнения — только холодная уверенность.
— Нет. Просто я вижу их пилотов.
Я присмотрелся. За стеклами кабин орнитоптеров сидели... фигуры. Не люди — сервиторы. Их лица были скрыты за масками, но поза, слишком жесткая, слишком механическая, выдавала в них машины. Они не дышали. Не моргали. Просто смотрели.
— Новые модели? — спросил я.
Кастор резко встряхнул головой.
— Нет. Это... не сервиторы.
— Тогда что?
Он не ответил. Его красные глаза мерцали, словно сканируя что-то за пределами реальности. Челнок резко дернулся, и пилот объявил:
— Посадка через две минуты. Готовьтесь.
Я глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди сжимается холодный ком. Где-то там, внизу, в этом металлическом аду, нас уже ждали. Сайла взвела курок.
— Ну что, чернильная крыса, — её голос звучал почти весело, — готов ли ты увидеть настоящий ад?
Я посмотрел в иллюминатор. Где-то внизу, среди фабричных труб, мелькнул желтый огонек. На мгновение мне показалось, что он подмигнул.
— Готов, — прошептал я.
Челнок устремился вниз, в сердце тьмы. Он приземлился с глухим стуком, его шасси скрипнуло под весом, словно старый костяк, недовольный нагрузкой. Гидравлика зашипела, выпуская клубы пара, и пандус медленно опустился, впуская внутрь удушливый воздух Гальты. Он был густым, пропитанным запахом перегретого металла, озона и чего-то еще — сладковатого, почти органического, как будто где-то рядом гнило мясо, тщательно замаскированное под техногенный смрад.
Первое, что бросилось в глаза — пустота. Космопорт, который должен был кишеть людьми — грузчиками, чиновниками, пассажирами, контрабандистами — был почти безлюден. Вместо них по взлетным полосам сновали они. Сервиторы. Их было сотни. Может, тысячи. Маленькие, не выше пояса обычного человека, с обтекаемыми корпусами из белого пластика, настолько гладкого, что он отражал свет, как керамика. Их конечности — тонкие, гибкие, с хромированными суставами — двигались с неестественной плавностью, словно у них не было ни костей, ни механических ограничений. Но самое жуткое — их лица.
Гладкие черные экраны, на которых горели две желтые точки — глаза. И под ними — рот. Не механическая щель, не динамик, а именно рот — тонкая горизонтальная полоса, которая иногда растягивалась в подобии улыбки, когда сервиторы "разговаривали" между собой тихим, щелкающим языком, похожим на статику. Многие из них носили ярко-жёлтые рабочие каски, как будто их головам нужна была защита от несчастных случаев на работе.
— Что за дьявольщина... — прошептала Сайла, ее пальцы сжали "Громовержец" так, что костяшки побелели.
Я молча наблюдал, как один из сервиторов остановился прямо перед нашим челноком. Его "лицо" повернулось к нам, желтые глаза сузились, словно фокусируясь. Затем рот дрогнул — и растянулся в широкой, слишком широкой улыбке.
— Приветствие: Добро пожаловать на Гальта-Секундус, уважаемые гости.
Его голос был мягким, почти человеческим, но с легкой механической вибрацией, будто кто-то говорил через воду.
— Запрос: Ваши документы для проверки?
Я обменялся взглядом с Кастором. Техножрец стоял неподвижно, его красные глаза мерцали, словно он сканировал сервитора на каком-то недоступном нам уровне.
— Это не стандартный протокол, — наконец произнес он, — они не должны просить документы. Они должны их требовать.
Сервитор наклонил голову, словно заинтересовался.
— Ответ: Протокол обновлен. Эффективность повышена на 12,7%.
Я с тревогой покосился на Кастора. Пусть я и не был особо сведущ в протоколах Механикус, но, как и любой гражданин Империума знал, что машины не должны были вмешиваться в человеческий разговор. Его глаза мигнули, и я медленно достал фальшивые бумаги, стараясь не делать резких движений. Сервитор взял их руками — не захватами, не манипуляторами, а именно пальцами, слишком гибкими, слишком... мягкими. Его экран скользнул по тексту, желтые глаза бегали туда-сюда.
— Подтверждение: Документы в порядке, — он протянул их обратно, — рекомендация: Посетите административный блок для получения пропусков.
Затем он повернулся и пошел прочь, его пластиковые ступни шлепали по металлу, как будто у него были не твердые подошвы, а что-то другое.
— Это не техноересь, — тихо сказал Кастор, когда сервитор скрылся из виду, — это... хуже.
— Объясни, — я почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Они не просто машины. Они чувствуют. Видишь, как он двигается? Как смотрит? Это не программа. Это сознание.
Сайла фыркнула.
— Значит, местные жрецы все-таки сошли с ума.
— Нет, — Кастор резко покачал головой. — Они не могли создать такое. Они нашли это.
Я посмотрел на горизонт, где возвышались фабричные трубы, дышащие ядовитым дымом. Где-то там, в глубинах этого металлического ада, оно ждало нас. И у него были жёлтые глаза.
***
Стеклянные двери административного блока раздвинулись перед нами с мягким шипением, впуская внутрь стерильный, охлаждённый воздух. Интерьер резко контрастировал с грязью и шумом космопорта — здесь всё было выдержано в белых, жёлтых и чёрных тонах, с плавными линиями и округлыми формами, больше напоминающими храм какой-то чуждой религии, чем бюрократическое учреждение Империума. Навстречу нам поднялись двое. Чиновник, если его ещё можно было так назвать, был одет в белый мундир с жёлтой окантовкой, его лицо — бледное, почти восковое — казалось неестественно гладким, будто кожа была натянута слишком туго. Глаза, тёмные и блестящие, как у сервиторов, следили за нами с холодной, расчётливой вежливостью. — Добро пожаловать, инспектор Альтекс, — его голос звучал слишком ровно, без эмоций, но с лёгким металлическим отзвуком, словно говорил не только он, но и что-то ещё, — мы были предупреждены о вашем визите. Я кивнул, стараясь не задерживать взгляд на его руках — пальцы были длинными, тонкими, с едва заметными швами на суставах. Аугментика? Или что-то похуже? Техножрецы, трое, стояли чуть позади, их белые робы, расшитые жёлтыми шестерёнчатыми узорами, мягко шуршали при каждом движении. Их капюшоны были низко надвинуты, скрывая лица, но под тканью угадывались очертания чего-то — не стандартных механических личин, а гладких, почти органических масок. Один из них сделал шаг вперёд, и его рука — не металлический манипулятор, а нечто, покрытое белым пластиком, с гибкими, почти живыми пальцами — поднялась в жесте благословения. — Да пребудет с вами свет Омниссии, — его голос был сладким, почти певучим, но в нём слышался лёгкий статический шум, — мы рады приветствовать представителей Департамента торговли. Сайла, стоявшая за моим плечом, едва заметно напряглась. Я почувствовал, как её пальцы сжимают рукоять "Громовержца". — Благодарю за гостеприимство, — я сделал вид, что не замечаю странностей, и протянул документы, — нам нужно проверить соответствие новых производственных линий имперским стандартам. Чиновник взял бумаги, его пальцы скользнули по поверхности с неестественной плавностью. — Конечно. Всё будет организовано. Наши сервиторы проведут вас. Я бросил взгляд на Кастора. Техножрец стоял неподвижно, но его красные глаза горели, сканируя окружающих с почти голодной интенсивностью. — Ваши робы... необычны, — осторожно заметил я. Один из техножрецов наклонил голову, и в этот момент свет упал на его лицо. Под капюшоном не было металла. Не было кожи. Там был гладкий белый пластик, с двумя жёлтыми глазами и тонкой, улыбающейся щелью рта. — Прогресс неизбежен, — прошептал он. Вдалеке, за стеклянной стеной, промелькнула тень — высокий, тонкий силуэт с распростёртыми крыльями. И затем погас свет. Тьма длилась всего несколько секунд, но этого хватило. Стены задышали. Гладкий белый пластик административного корпуса вдруг покрылся пульсирующими прожилками, словно под поверхностью скрывалась не арматура, а вены. Пол под ногами стал мягким, упругим, будто мы стояли не на плитах, а на живой плоти. А потом я увидел их, техножрецов. Их белые робы слились с телами, обнажив то, что скрывалось под ними — гибрид металла и плоти, блестящие пластиковые мускулы, сплетённые с проводами, словно нервы. Их лица, те самые гладкие маски, теперь были частью их черепов, жёлтые глаза расширились, заполняя почти всё пространство подо лбом, а рты растянулись в неестественно широких, голодных улыбках. Сервиторы замерли, но их силуэты изменились — спина выгнулась, конечности удлинились, пальцы превратились в тонкие, металлические лезвия. И где-то в темноте, за их спинами, стояло нечто. Высокое, с крыльями, и глазами, горящими жёлтым огнём. А затем… Свет вернулся так же внезапно, как и погас. Стены снова были белыми и гладкими. Техножрецы стояли, как ни в чём не бывало, их капюшоны скрывали лица. Сервиторы продолжали свою работу, их пластиковые корпуса блестели под люминесцентными лампами. Чиновник улыбнулся — обычной, человеческой улыбкой, хотя его глаза всё ещё были слишком тёмными, слишком блестящими. — Приношу извинения за неудобства. Временные перебои в энергосети. Я едва сдержал дрожь в руках, но кивнул, делая вид, что ничего не заметил. — Ничего страшного. Вы так и не представились. — Ах, да, — он слегка наклонил голову, — позвольте представиться — магистр-администратор Вейланд Гросс. Я едва кивнул, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Это было реально? Или Варп сыграл с нами злую шутку? Рядом Кастор тихо общался с одним из техножрецов. Его механическая рука была неподвижна, но пальцы слегка подрагивали, будто ловя невидимые сигналы. — Ваши сервиторы... интересная конструкция, — пробормотал он, красные глаза пристально изучали жреца, — они используют биологический интерфейс? Техножрец наклонил голову, и на секунду свет скользнул под его капюшон — там мелькнуло что-то гладкое, белое... — Они совершенны, — ответил он, и его голос звучал как хор нескольких голосов, — они — следующий этап. Плоть и машина, слитые воедино. Больше нет разделения. Нет боли. Кастор медленно сжал кулак, его гидравлика тихо зашипела. — И кто же... дал вам это знание? Техножрец замер, затем его голос стал ещё слаще: — Она пришла к нам. Она показала путь. Позволь показать и тебе, брат. Он протянул к Кастору гладкую пластиковую руку, по которой пробегали жёлтые искры. Иезекииль тем временем подошёл ко второму жрецу, его лицо было спокойным, но пальцы сжимали чётки так, что костяшки побелели. — У вас почти нет живых рабочих, — заметил он, голос мягкий, но с лёгким намёком на укор. — разве не сказано в Догматах: "Человеческая душа — проводник воли Омниссии"? Техножрец замер, затем медленно повернулся к нему. — Человеческая душа... ограничена, — прошептал он, — но мы нашли способ освободить её. — А куда делись те, кто работал здесь раньше? На секунду в воздухе повисло молчание. — Перераспределены на другие объекты, — наконец ответил техножрец. Иезекииль отступил на шаг, явно не поверив ответу, как не поверил и я. Сайла в это время стояла рядом со мной, её жёлтые глаза сузились до тонких щелей. — Всё это мне дико не нравится, — прошипела она так тихо, что услышал только я. Я незаметно коснулся рукояти пистолета. — Нам нужно осмотреть производственные цеха, — сказал я, обращаясь к Гроссу, — чем быстрее, тем лучше. Чиновник улыбнулся. — Конечно. Сервиторы проводят вас. Один из маленьких белых механизмов подошёл ближе, его жёлтые глаза сверкнули. — Сопровождение: Пожалуйста, следуйте за мной. Его рот растянулся в улыбке, слишком широкой для его конструкции, и я понял, что меня всё это время напрягало. У него были человеческие зубы.***
Лимузин был таким же белым и гладким, как сервиторы, его корпус отполирован до зеркального блеска. Внутри пахло чем-то стерильным, почти медицинским, а сиденья были обтянуты кожей неестественно белого оттенка — слишком мягкой, слишком теплой, будто живой. Сервитор-водитель повернул к нам свою черную маску, желтые глаза мерцали. — Поездка займет 17,3 минуты. Пожалуйста, наслаждайтесь видом. Его рот растянулся в улыбке, и лимузин тронулся. За тонированными стеклами разворачивался новый Гальта-Секундус — кошмар, одетый в белый пластик и хром. Старые имперские постройки — массивные, угрюмые, из черного камня и кованого железа — еще стояли, но теперь они были обтянуты гладкими белыми панелями, словно их заворачивали в саван. Готические арки обрамляли новые, плавные конструкции из хрома, а имперские гербы кое-где проглядывали из-под слоев современного покрытия, как древние руины. Фасады зданий, некогда тяжёлые и угрюмые, с барельефами святых и двуглавыми орлами, теперь частично скрывались под хромированными панелями, их острые углы сглажены, линии смягчены. Где-то арочные окна готических шпилей были замурованы, а вместо них врезаны круглые иллюминаторы, напоминающие глаза. В других местах старые статуи — воинов, святых, техножрецов — оказались обернуты в пластиковые пленки, их черты сглажены, словно растворены. Тротуары, выложенные серой плиткой, местами проваливались под белыми полимерными настилами — новыми, гладкими, с едва заметными порами, будто кожа. Уличные фонари излучали жёлтый, почти больной свет. Галогеновые лампы, слишком яркие для обычного освещения, бросали резкие тени, в которых иногда шевелилось что-то — слишком быстро, чтобы разглядеть. Над нами плыли голограммы — реклама новых сервиторов: "Гальта-Секундус гордится новым поколением помощников! Эффективность. Послушание. Совершенство." Изображения безупречных белых машин сменялись кадрами их работы — они собирали механизмы, ухаживали за детьми, стояли за прилавками. Но иногда голограммы глючили — на доли секунды лица сервиторов искажались, их улыбки становились слишком широкими, глаза — слишком большими, а на заднем плане мелькали тени с крыльями. Асфальт был старым, потрескавшимся, но кое-где его латали белыми полимерными заплатами, слишком ровными, слишком чужими. Людей на улицах почти не было, а те, что были, шли быстро, не оглядываясь. Только сервиторы — сотни, тысячи — двигались по тротуарам, их пластиковые корпуса отражали желтый свет. Они несли грузы, чистили улицы, ремонтировали фасады. Некоторые просто стояли, наблюдая за проезжающим лимузином, их черные маски поворачивались вслед нам с механической плавностью. В одном из переулков я заметил его — старого мужчину, одетого в грязную робу. Он сидел на корточках, дрожащими руками собирая какие-то обломки. Рядом с ним стоял сервитор, его желтые глаза пристально следили за каждым движением старика. Лимузин проехал дальше, и я больше не видел, что случилось. Кастор сидел неподвижно, его красные глаза сканировали улицы с холодной яростью. — Они перестраивают город, — прошептал он, — не просто ремонтируют. Они перерабатывают его. Сайла сжала "Громовержец", её пальцы постукивали по прикладу. — Я насчитала уже три места, где можно устроить хорошую засаду. Иезекииль молчал. Его пальцы перебирали четки, но его глаза были прикованы к окну — к темным переулкам, где иногда вспыхивали жёлтые огни. Лимузин свернул на широкую площадь, вымощенную плитами, между которыми пробивались тонкие щупальца белого пластика – словно город медленно переваривал даже камни. И тут мы увидели Храм Императора. Величественное здание из черного камня, некогда украшенное золотыми аквилами и ликами Святого Терры, теперь стояло запечатанным. Его массивные дубовые двери были заварены стальными пластинами, а по фасаду вились гирлянды желтых галогеновых ламп, бросающих резкие тени на древние барельефы. Над входом висел голографический знак: "Закрыто на реконструкцию." Иезекииль вскипел. Его пальцы впились в сиденье, костяшки побелели, а глаза – обычно спокойные, полные фанатичного терпения – вспыхнули яростью. — Как смеют?! – его голос прозвучал как удар молота, заставив даже бесчувственного сервитора-водителя слегка повернуть голову. — Корректирующее уточнение: временная мера. Храм будет усовершенствован в соответствии с новыми стандартами. Голос сервитора был сладким, почти убаюкивающим, но в его желтых глазах мерцало что-то другое – насмешливое, живое. — УСОВЕРШЕНСТВОВАН?! – Иезекииль рванулся вперед, его рука непроизвольно потянулась к пистолету, – это ДОМ БОГА-ИМПЕРАТОРА! Его не "улучшают", ему МОЛЯТСЯ!!! Сайла резко схватила его за плечо, но не для того, чтобы остановить – ее пальцы сжались в знак солидарности. — Спокойно, проповедник, – прошипела она, но в ее глазах горело то же самое, – они услышат твой гнев. Позже. Я бросил взгляд на храм. В узких витражных окнах верхнего яруса мелькнуло движение – словно кто-то наблюдал за нами изнутри. Сервитор плавно развернулся к нам, его голова на хромированной шее с хрустом наклонилась под неестественным углом. — Заверение: все культовые сооружения остаются под надзором духовенства. Однако текущий регламент требует... оптимизации пространства. Его рот растянулся в улыбке, и на секунду я увидел – под черным экраном что-то шевельнулось, словно язык, слишком длинный, слишком гибкий. Лимузин тронулся дальше, оставляя храм позади. Иезекииль тяжело задышал, его пальцы сжимали четки так, что обсидиановые черепа трещали. — Они смеются над Ним, – прошептал он, – и за это... Он не договорил, но в его голосе было обещание.***
Лимузин остановился перед гигантскими воротами Центрального Производственного Комплекса. Даже здесь, в сердце промышленного культа, старый имперский размах не был забыт – массивные арки из черного адамантина уходили ввысь на сотни метров, а по их поверхности когда-то были выгравированы лики святых механиков. Но теперь поверх древних барельефов сиял новый символ. Шестиугольник. Огромный, пылающий жёлтым галогеновым светом, с вписанным внутрь вторым шестиугольником. Из трёх его углов расходились линии со стрелками – словно указатели, ведущие куда-то. Вниз? Внутрь? В иное измерение? Сервитор-водитель повернулся к нам, его голос зазвучал торжественно: — Прибытие. Магистр-Фабрикатор Доминиус Кальк ожидает вас. Ворота раздвинулись с тихим шипением, и мы увидели хозяина этого места. Его тело было монстром из металла и плоти – огромное, не менее трех метров в высоту, оно больше напоминало механического паука, чем человека. Нижняя часть туловища состояла из шести гибких механических конечностей, плавно передвигавших его по полу, словно он скользил, а не шел. Верхняя же половина сохранила подобие человечности – но лишь подобие. Его торс был облачен в белый пластиковый доспех, украшенный жёлтыми шестиугольными узорами. Руки – одна человеческая, бледная, почти прозрачная, с тонкими синими венами под кожей, другая – механическая, но не грубая, как у ортодоксальных техножрецов, а изящная, с гладкими хромированными суставами и слишком гибкими пальцами. Но самое жуткое было его лицо. Оно наполовину осталось человеческим – старое, морщинистое, с пронзительными голубыми глазами, полными фанатичного блеска. Вторая половина была белой маской. Гладкой, без единой черты, кроме двух жёлтых глаз и тонкой щели рта. Когда он заговорил, его голос звучал как слияние двух сущностей – старого, хриплого человеческого тембра и чего-то другого, металлического, почти певучего. — Добро пожаловать в будущее, господин инспектор. Кальк повел нас по цехам, его механические ноги мягко ступали по полу, не издавая ни звука. Цех был огромным – километры конвейерных линий, где сотни сервиторов собирали что-то. Не оружие. Не танки. Детали. Белые пластиковые корпуса. Хромированные суставы. Гладкие чёрные экраны с жёлтыми глазами. — Наши сервиторы – это не просто машины, – восторженно объяснял Кальк. Они – продолжение воли Омниссии. Они чувствуют. Они учатся. Они эволюционируют. Он поднял руку, и один из сервиторов подошел ближе. Его "лицо" повернулось к нам, рот растянулся в улыбке. — Они больше не требуют программирования. Они... понимают. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. — А что думает об этом планетарный губернатор? – осторожно спросил я. Кальк замер. Его человеческий глаз сузился, а жёлтый – напротив, расширился. — Губернатор... нездоров. Временно он передал административные функции мне. За его спиной, в тени между станками, мелькнула тень – высокая, с крыльями. Кастор стоял неподвижно, его красные глаза сканировали цех. — Здесь нет машинных духов, – прошептал он, – только они. Сайла сжала "Громовержец", ее пальцы уже лежали на спуске. Иезекииль смотрел на Калька с холодной ненавистью. — Вы переступили черту, фабрикатор. Кальк повернулся к нему, его маска раскололась – тонкая щель рта растянулась в улыбке. — Нет. Мы стёрли её.***
Магистр-Фабрикатор Доминиус Кальк продолжил вести нас по бесконечным цехам, его голос, сплетённый из человеческого фанатизма и механической сладости, лился как мёд, затягивая в паутину его видения. — Ортодоксы Марса цепляются за древние догмы, словно слепые за посох, — говорил он, плавно скользя на своих шести конечностях мимо конвейеров. — Они ограничивают себя, боясь выйти за рамки. Но мы... мы перешагнули. Вокруг кипела работа. Сервиторы с белыми корпусами и жёлтыми глазами двигались с пугающей синхронностью, их пальцы-манипуляторы собирали сложные механизмы, паяли микросхемы, тестировали компоненты. Ни криков, ни брани, ни усталости — только тихое жужжание моторов и щелканье сервоприводов. — Они не устают. Не бунтуют. Не требуют платы. Они совершенны. Сайла, шагавшая рядом, оскалилась в усмешке. — А в борделях они тоже работают? Кальк повернул к ней свою маску. Жёлтый глаз мерцал. — Если потребуется. Модели с гибкими интерфейсами уже проходят тестирование. Его щель рта дрогнула, словно он представлял себе это зрелище. Я почувствовал, как Кастор напрягся. Его механическая рука сжалась в кулак, шепча что-то на технолингве — проклятие или молитву. — А безопасность? — спросил я, стараясь звучать просто заинтересованно, — наверняка у вас есть и боевые модели? Кальк замер. Его человеческий глаз блеснул. — О, конечно. Они превосходят всё, что создано людьми. Быстрее. Сильнее. Безжалостнее. Он сделал паузу, словно наслаждаясь нашим молчанием. — Они заменят арбитров. Гвардию. Может, даже… Адептус Астартес. Сайла фыркнула, но в её глазах промелькнула тень. Даже она понимала — это не была пустая похвальба. — Где их производят? — спросил я. — В Цехе Омега. Засекреченный объект. Но для вас... мы могли бы сделать исключение. Его голос звучал как предложение, но чувствовалось — это ловушка. Мы шли дальше. Везде — белый пластик, хром, жёлтые глаза сервиторов. Но иногда в углах цехов мелькали аномалии. Стены, местами покрытые странными наростами — будто белый материал пульсировал, медленно разрастаясь. Сервиторы, застывшие на мгновение в неестественных позах — с выгнутыми спинами, с пальцами, удлинёнными до когтей. Голограммы, которые иногда искажались, показывая на доли секунды другое — крылатые силуэты, жёлтые знаки, шестиугольники в пустоте. Кальк, тем временем, увлечённо говорил о "ней", его голос изменился. Металлический холод сменился чем-то тёплым, почти человеческим — но от этого стало только страшнее. — Она... Она прекрасна, — прошептал он, и его человеческий глаз закатился в экстазе, а жёлтая линза маски сузилась, словно в сладострастном томлении. Её разум — это океан, в котором тонут все наши жалкие догмы. Её прикосновение... Оно переписывает плоть и металл, как глина в руках скульптора. Он провёл механической рукой по своей маске, будто лаская невидимое лицо. — Она показала мне истинную форму Омниссии. Не ту, что скрывают на Марсе. Не ту, которой молятся слепые фанатики. А совершенство. Я попытался поймать его взгляд: — Кто Она? Кальк замер. Его человеческая половина лица исказилась в гримасе — то ли восторга, то ли ужаса. — Ты увидишь. Если Она позволит. Его маска улыбнулась. — Её мудрость, её красота… Она открыла нам истину. Показала путь за пределы железа и плоти. Наконец, экскурсия закончилась. Кальк проводил нас к лимузину, его маска оставалась непроницаемой, но в голосе чувствовалось нетерпение. — Вы вернётесь? Цех Омега ждёт. Я кивнул, стараясь не показать отвращения. — Конечно. После изучения документов. Его человеческая половина лица дёрнулась — он понял ложь. Но сервиторы уже открывали двери лимузина. Машина тронулась, и в салоне повисло тяжёлое молчание. — Мы не справимся, — наконец сказал Кастор. Его красные глаза горели, — их слишком много. Мой лёд едва справился с тем объёмом данных, которым они обмениваются на заводе. Сайла провела пальцем по стволу "Громовержца". — Я насчитала минимум двадцать точек, где можно устроить бойню. Но да, нас четверо. А их — город. А может, и вся планета. Иезекииль молча смотрел в окно. Его пальцы сжимали любимую флягу, но он не пил. — Они закрыли храм и осквернили символы. И теперь говорят о замене Астартес... Я тоже посмотрел в окно. На стене здания сервиторы закрашивали граффити — грубый рисунок, изображающий их же, но парящих в небе с клыками и крыльями. Город не был полностью мёртвым. Среди белых пластиковых фасадов и жёлтых глаз сервиторов ещё теплились люди. Фигуры в рваных одеждах, прячущиеся от патрулей, и пусть их лица были измождёнными, но глаза горели. В некоторых домах окна были наглухо заколочены, а на дверях — кровавые отпечатки ладоней. Вдруг лимузин проехал мимо переулка, где валялись обломки чего-то — белого пластика, хромированных суставов. Кто-то разобрал сервитора. Сайла прижалась к стеклу: — Кто-то ещё дерёт этих тварей. Иезекииль медленно перекрестился знаком Аквиллы: — Значит, ещё есть те, кто помнит Императора. Лимузин свернул на центральный проспект, и перед нами снова возникло море белых пластиковых фигур. Но теперь мы знали — под этим фасадом бьётся живое сердце. И оно ненавидит.
