Дорога мертвеца

      — Осень нынче будет мокрая. Носом чую, — говорит Петер почти что оптимистично, выкуривая очередную сигарету, — вонючую, химозную, местного производства. — Как думаешь?       — Очень мокрая. Вот бы ещё и войну до конца смыла, а то она будто и не кончится никогда, — соглашается Уинстон, навалившись локтем на перила в провонявшем куревом тамбуре. — Смотри, за нами туча с горизонта уже полдня идёт.       — Думаю, будет буря.       — Когда у нас вообще не было бурь, Петер?       — Осенью тысяча девятьсот шестьдесят девятого. Хорошо было, сухо. Осень тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года встречает Уинстона Смита на железнодорожном перегоне под стук колёс. Оцепенение, — вот всё, что остаётся у Уинстона вместо сна, когда он пялится в тёмное окно и лежит на столе после ежечасного обхода вагона, уткнувшись в жужжащий электронный пульт управления. Оцепенение, — вот всё, чем сопровождается никак не желающая уходить тупая ноющая боль после инъекции: кажется, толстую стерильную иглу с наркотиком вонзили ниже свода, меж позвонков, прямо в спинной мозг, — больнее, чем укол от столбняка. Время от времени Уинстон проваливается в полудрёму, не понимая, жив он или уже превратился в мертвеца, и его будит лишь судорожное желание дёрнуть рукой, — по-научному это, кажется, называется «гипнотический припадок»: в первые сутки на поезде Уинстон сделал так, уронил стакан с водой, и вода промочила форменные брюки до белья.       — Не снимай ты их, — советует Петер, увидев, как Уинстон, нехорошо ругаясь, прижимает к брюкам полотенце, — быстрее высохнут.       — Не маленький, сам знаю.       — Хорошо, что не кипяток пролил. Я как-то раз ошпарился, кошмар! На бедре кожа облезла. Уинстон Смит теряет счёт времени, — часы сливаются в один долгий, муторный, никак не желающий заканчиваться день, — и, в общем-то, рад, что в ближайший месяц, — до следующей инъекции, — ему незачем спать: по крайней мере, никаких больше снов, никаких грёз, зелёной травы, одуванчиков… никакой Пэне, которая сидит в одуванчиках, держа на руках Джека, по документам — Джексона Смита. Уинстон не может толком вспомнить лицо жены, — фотографироваться ни он, ни она не любили, и десять лет спустя Уинстон корит себя за это. Впрочем, он хорошо помнит, что у Пэне были зеленоватые глаза, как у лягушки, и у Джека — тоже: обычно у борейцев глаза тёмные, как мокрая после дождя земля, попробуй такое не запомнить. Уинстону Смиту двадцать лет, Хан Пэне — всего семнадцать, когда они впервые встречаются в посёлке при гарнизоне на южной границе, — он младший переводчик при штабе, сирота, сменивший фамилию: его родители, дядя Амос и старшая сестра с красивым именем Сусанна давно закопаны в землю. Хана-старшего откомандировали на южноборейский границу как кинолога, и псы скалят на Уинстона зубы; его младшая дочь впервые приехала в гарнизон и знает всего семнадцать слов на языке Уинстона, и в списке этих слов оказывается длинное «целоваться». Пэне не очень-то красива, — у неё большой рот, веснушки и пушистые ресницы; о, лучше бы подыскал подругу среди своих, а не эту узкоглазую, пропахшую собаками лягушку, — так сплетничают сограждане, и слово «лягушка» становится очередным словом из тех, которые знает Пэне.       «Тю. Этот ребёнок похож на головастика, — говорит Пэне три с лишним года спустя, впервые взяв на руки Джека-пока-ещё-не-Джека, и морщится, и её глаза становятся ещё зеленее. — Смотри, какой уродливый. Я его обожаю».       «Весь в тебя, — не отстаёт Уинстон, — вырастет в принца-лягушонка».       «Терпеть тебя не могу, кислое рыло». Первая осенняя морось, смочив под ногами дорожную пыль, доносит до Уинстона запах мокрой земли и кваканье жаб, когда путь «Поставщика решимости» ведёт их мимо заболоченного подлеска и выворачивает узлом к полустанку. Уинстон цепенеет с головы до ног, жадно вдыхает полной грудью раз, другой, третий, забравшись с ногами в кресло и прильнув к окну, — первый час после полуночи, ничего не разглядеть, — и, щёлкнув тугой задвижкой, отодвигает окно ещё шире. Что ж, в этом году яблок им, — спасибо ядовитым пестицидам, Великому Вождю и директиве шесть-ноль-три-девять, — точно не поесть.       — А оно болит?       — Гм-м?       — Укол, — уточняет Петер, поморщив простое рябоватое лицо под козырьком фуражки. — Ты говорил, его в хребтину колят. Если в хребтину — значит, в спинной мозг. Болит?       — Нет, — отвечает Уинстон, заполняя под стук клавиш отчётную форму на Виктора Бабюха из первого купе: из-за стёршегося колеса поезду придётся простоять на ремонте ещё несколько дней, — и кивком даёт понять, что на сегодня разговор о тонкостях отечественной медицины окончен. Петер кивает в ответ, докуривает очередную сигарету, тушит окурок от каблук и, больше ничего не уточнив, отправляется на обход, — но, всё-таки вернувшись через восемь с половиной секунд, стучит в приоткрытую дверь.       — И, это…       — Ну?       — Ещё раз спасибо за снотворное. Правда, спасибо. Уинстон провожает его мёртвым взглядом и отмечает, что в голосе Петера, когда он спрашивает об инъекции, звучит беззлобная зависть.