Дорога мертвеца

      — Тебе как обычно, Уинстон?       — Ты же меня знаешь, — соглашается Уинстон, притянув к себе тарелку с отрезом мяса: чёрт его знает, чьё оно, но Том исхитряется готовить так, что оно воскрешает в памяти мысли о свинине.       — Пить лимонад на работе грешно, — наставительно замечает повар, наливая лимонад.       — Ой, да по словам Саргаса и есть-то грешно.       — Тебе надо есть побольше, — помолчав, добавляет Том, вытерев ладони о несвежий фартук и навалившись на столешницу локтями, — выглядишь так, будто вот-вот свалишься.       — Это из-за недостатка сна, не волнуйся.       — Чёрт возьми, он ещё и говорит «не волнуйся»! Когда ты вообще в последний раз спал?       — Неделю назад… две, может быть. Том, цокнув языком, смотрит Уинстону в глаза; Уинстон в ответ старается напустить на себя как можно более философски-сдержанно-надменный вид, — надо же, в конце концов, соответствовать статусу, — но задним мозгом отлично понимает, насколько это нереально при таких синяках под глазами, какие он недавно имел удовольствие наблюдать в зеркале. Кстати, надо бы его протереть. Зеркало во втором купе расколото от верха до левого края, но вещи должны быть чистыми, — сломанные ли, потрёпанные, порванные, вытертые до ткацкой основы. Самому Уинстону тоже пора помыться с мылом у колонки, когда они через пару часов прибудут затемно в Ждярец, на долгую стоянку, и отстирать воротник рубашки, — со вчерашнего утра не мылся, нехорошо это. Кондуктор не должен выглядеть как сломанная вещь, коль уж его слово здесь — закон.       — Не шутишь, как я погляжу?       — Не-е-а. Не шучу, — алчно откусывает Уинстон ещё один кусок мяса, запивая лимонадом. Кислый — кошмар, не лимонад, а уксус какой-то: что они вообще туда стали подсыпать после того, как сахар стал дефицитным?       — Ты бы хоть попробовал поспать. Или... ну, присядь, что ли.       — Не могу.       — Не можешь или нельзя?       — Да, — лаконично отвечает Уинстон, обсосав кость. Том беззлобно закатывает глаза и хлопает его по локтю, намекающе указав взглядом за спину; Уинстон нехотя оглядывается, замечает Мишель, сразу же закатывает глаза вслед за Томом, — впрочем, в куда более злой манере, — и предпочитает не уходить в ретираду, когда девица, ласково улыбнувшись повару и подперев ладонью щеку, дожидается тарелки супа, хватает её с жадностью кошки, поймавшей крысу, и будто бы невзначай подталкивает Уинстона бедром, отходя к столу.       — Да ну тебя, — ругается Уинстон, спрятав лицо в стакан.       — Эй, Уинстон, да она с тобой заигрывает!       — Пф-ф-х, а я-то и не понял. Мне же четырнадцать лет, да ведь?       — Может, ты ей нравишься? Такая-то женщина, даром что плечи голые. Ей бы одеться, — продолжает подливать масло в огонь Том, забирая опустевшую тарелку и аккуратно выпихивая Уинстона прочь от стола подачи. — Пойди, поговори с ней. Спроси, может, кофта нужна?       — Том, я вдовец. Она погибла, я не…       — Но ты-то живой, Уинстон. Не мёртвый, — понижает Том голос, — по крайней мере, сейчас. Всё равно ведь с ней придётся поговорить, размышляет Уинстон на протяжении тех пяти шагов, которые приходится сделать в направлении стола, где Мишель ест без какого-либо аристократического изящества: почему-то это первый раз, когда Уинстон видит её за ужином, и его не удивляет лёгкость жеста, с которым Мишель обтирает край тарелки коркой хлеба, замешанного на дешёвой муке с опилками. Если у женщины до сих пор мозоли на пальцах, то вряд ли она забудет о таких манерах.       — О, малыш, доброй трапезы! Думала, ты постесняешься.       — Я старше тебя, — подчёркнуто строго упрекает её Уинстон, усевшись боком и навалившись на стол локтем. — Если ты намекаешь на рост… Мишель очаровательно улыбается, облизнув пальцы.       — Что это за тон с претензией на блюстителя нравственности из министерства порядка?       — Тот, который ты слышишь.       — Я-то думала, что ты будешь вести себя деликатнее.       — Оптимистка. С чего бы?       — Ну, после того, как ты пялился на меня и мои ноги в туалете.       — Не пялился я на тебя, — отрезает Уинстон быстрее, чем полагалось бы. — Поверь, видел ноги и получше. Мишель вздыхает без какой-либо печали, сунув за щеку пропитанную бульоном корку.       — Жаль. Я-то думала, это нас ещё больше сблизит. Уинстон крутит пальцем вокруг пальца, на несколько мгновений погрузившись в крайне пристальное изучение ногтей.       — О чём-то хотела поговорить? Я знаю, тебе надо. Что опять выдумала?       — Войцеховская, — рассеянно говорит Мишель, снова подперев ладонью щеку и глядя на то, какТом гремит тарелками и приборами в лохани, — мы поговорим о ней… не здесь.       — Она чиста.       — Проверял? Она в мехах, даром что молью побиты. Аристократка.       — Ох, спасибо, — насмешливо отвечает Уинстон, снова скребя ногтем ноготь, — тебе бы в следователи идти. Я-то и не заметил. Мишель, вздохнув без тени игривости и посерьёзнев, касается носком туфли его щиколотки, снова словно невзначай вытянув под столешницей ногу; Уинстон позволяет ей проделать всё это, но выразительно показывает взглядом, что сейчас ему вообще не до игр.       — Знаешь, у женщин всегда есть секреты.       — А у таких, как ты?       — Ну, обшарь мой чемодан ещё раз, как ты со всеми здесь делаешь. Я чиста, Уинстон Смит, — насмешливо парирует Мишель, чуть ли не выплюнув последнее слово. Уинстон отмечает, что глаза Мишель Шиманской не смеются.