Дорога мертвеца

Лукаш Станишевский торжествующе поднимает руку, хлопает себя по колену, тихо смеётся, показывая зубы, — крепкие, желтовато-белые, ни одного криво поставленного, полный набор, — и тут же чихает в намотанный до самого рта шарф: этот шарф больше похож на бабий платок, и Уинстон знает, что Лукаш укрывается им на манер одеяла, когда дремлет или мёрзнет.       — Шах и мат, герр Смит!       — Ох, — не без смешка отвечает Уинстон, отвесив подобие короткого реверанса, сняв и приложив фуражку к мундиру, словно шляпу, — да вы ещё и гроссмейстер, герр Станишевский! Лукаш торжествует ещё несколько секунд, смотрит на деревянного короля и, взяв двумя пальцами, осторожно кладёт его меж ферзём и ладьёй на бок: улыбка сходит с его лица так же быстро, как если бы он умылся, и становится ещё заметнее, что Лукашу и двадцати-то нет.       — Мой дед, земля ему одеялом, был гроссмейстер. Я ни разу у него не выиграл, знаете?       — Значит, он был неплохим учителем.       — Уверены?       — Полагаю, — кивает Уинстон, тут же надев фуражку обратно. Студент ссыпает шахматы себе на колени, стараясь не греметь, — незачем будить рано заснувшего Тобиаса, себе дороже: толстяк любит поскандалить, если что-то случается не по его, — но вагон качается на перегоне под перестук колёс, и белый ферзь предательски падает, катится под каблук ботинка Лукаша и почти что улетает под сиденье. Лукаш, по-детски капризно возведя взгляд к лампам под потолком, опускается на колени, ложится животом на потёртый ковёр и шарит меж рундуками.       — Ох. Я подберу… ох. Там, я видел… надо длинное что-то. Погодите.       — Да оставьте, я из другого набора вам достану, в самом-то деле.       — Нет уж, герр Смит, — наставительно поднимает Лукаш палец с чопорностью священника, — все вещи должны быть на месте. Тьфу, упрямый. Неужели и он, Уинстон-тогда-ещё-почти-не-Смит, в его возрасте был таким же? Кого тут обманывать, — конечно, был: вот этими самыми пальцами Уинстон-тогда-уже-точно-Смит схватил Пэне за руку, когда та прочла записку и перелезла через забор, втолкнул в грузовик с кроликами, — Пэне всегда была маленькая, свернулась, спряталась между клеток, — и привёз в сельскую церковь после того, как Хан-старший сказал «нет, ты не женишься на моей дочери». Нет уж, не ему решать, на кого его дочери позволено смотреть. Пэне глазела на всех по ту сторону заставы, — особенно ей нравился водитель из Чешковице, высокий, рыжий, с выколотым левым глазом, который говорил крамольные вещи и цитировал вслух Пола Уильямса, ведь тогда это ещё не было запрещено. Это она первой придумала сбежать, чтобы их с Уинстоном поженили тайком, — за рулём грузовика был рыжий водитель с выколотым глазом: Уинстон принёс ему импортные сигареты в обмен на молчание, и тот ничего не рассказывал, пока история сама по себе не всплыла наружу, и Уинстон просидел на гауптвахте шесть дней. Уинстон встаёт резче, чем стоило бы, и морщится, когда голова тяжелеет от боли, — проколотый иглой инъекции хребет уже не болит, но Уинстон совершенно потерял счёт времени: череп из-за недосыпа словно налит свинцом, переплавленным из ящика пуль.       — Сейчас, принесу вам шомпол. Погодите. Судя по взгляду Лукаша из-под дешёвого стекла толстых очков, его разум моментально рождает много вопросов, — слишком много для того, кто выходит через пару станций, — но Уинстон, махнув ему рукой, выходит без лишних объяснений, возвращается через полминуты и протягивает тонкий прут со щёткой. Студент, растянув рот в благодарной улыбке, снова ложится на живот и, поковырявшись за рундуком, наконец-то закатывает в ладонь деревянного, вручную кое-как шлифованного ферзя. Шахматы в поезде дешёвые, где куплены — бог весть: потеряешь — не жалко.       — Может, ещё партию? До станции ещё час ехать, успеется.       — Нет, герр Станишевский, никак нет. Я и так тут с вами засиделся. Мне на обход… ко времени… Уинстон, мотнув головой, поднимается с корточек, — снова слишком торопливо: свинец в голове тяжело перетекает к глазам, межбровью и носу, набухая жаром, и Уинстон не сразу соображает, что свинец пахнет железом, капает на форму и оставляет во рту тошнотно-солёный привкус. О, господи. Только не апоплексия, только не это. Не сейчас, пожалуйста, пожалуйста. Пусть это будет побочным следствием недосыпа из-за инъекции, будь она проклята.       — О, господи, не тряситесь! Тихо, ти-и-ихо. Уинстон вяло слушается, когда Лукаш хватает его за лицо ладонями, встряхивает, шёпотом требует посмотреть в глаза, — какие же у него всё-таки толстые стёкла очков, право слово! — щурится, силком усаживает рядом с собой и, настояв, чтобы Уинстон склонил голову к левому плечу, прикладывает к его переносице что-то прохладное. Стакан, кажется.       — Да тебе на врача бы идти, а не на коновала, Станишевский.       — Свиньи лучше людей, герр Смит, — дурно шутит Лукаш, растопырив пятерню перед носом. — Руку видите? Сколько у меня тут пальцев?       — Пять.       — Вот видите? Никакая не апоплексия. Просто сосуд в носу лопнул.       — Мне умирать нельзя, — отвечает Уинстон, облизывая солёное со рта, — у меня обход в полночь.