Вот наши гирлянды (и в них не цветы)

— Выше нос. Императрицы не плачут, — говорит Карна. Она поднимает подбородок, сморгнув пелену закатного марева, и лишь тогда вспоминает: Карна двенадцать дней как мёртв. Воздух чёрен от пепла. Мутное стекло неба едва светится сквозь дым. Видела ли земля хоть раз столько костров в одном месте? Императрица арийских земель, дочь обрядов, воплощение самой Лакшми (о чём не устают твердить певцы), Кришни Драупади ступает среди сотен огней. Подол сари волочится по пеплу, но это не страшно. Ей уютно как никогда — здесь, сейчас. Всё наконец случилось. Всё сведено в точку. Она жила ради этого, и теперь спешить больше некуда. — Я и не собиралась плакать, — говорит она. Служанка, держащая опахало, косится испуганно. Она не понимает, с кем императрица говорит. Драупади не видела, как Карна умирал. Не видела, как его сжигали — тел слишком много, и великие горят в одной куче с безымянными. Может быть, ей стоило увидеть? Вдруг тогда он не мерещился бы в каждом клубе дыма, как живой? — Он теперь на райских планетах, — сказал Юдхиштхира утром. — Надеюсь, хотя бы там он получит то, что ему причиталось при жизни. — А мы? — спросила она. — Куда попадём мы? Они стояли на воротах Хастинапура под мутным небом — вшестером, как и всегда. Живые. Единственные живые. (Юютсу всё норовил выскользнуть из памяти: отчего-то считать его живым у Драупади не получалось). Юдхиштхира перевёл на неё немигающий взгляд. — Не знаю, — сказал он, помолчав, — но знаю, что мы будем там вместе. Мы всегда будем вместе. Он коснулся её волос тыльной стороной ладони и добавил: — Ты можешь их уже заплести. Это правда. Но и это ускользает из памяти. Драупади до сих пор ходит простоволосой. Рассеянно она пропускает прядь сквозь пальцы, и та струится вдоль линии вен бесконечной чёрной рекой. Драупади не уверена, что вымыла из волос всю кровь Духшасаны без остатка. Карна остался бы жив, согласись он стать седьмым из них. Он мог стоять на воротах Хастинапура — во плоти, не видением. Это был его город, в конце-то концов. Пусть ни он, ни город об этом не знали. — Ещё чего не хватало, — говорит Карна. — Что я, стервятник — править этой свалкой трупов? Душное, тяжёлое золото обморочного солнца бликует на его волосах. Ветер раздувает пряди — на миг становится видна окровавленная мочка, в которой больше нет серьги. — Ты еда для стервятников, — напоминает Драупади. — Ты сам так решил. Он едва заметно улыбается. Качает головой. — Стань я предателем, ты бы меня разлюбила, разве нет? Конечно, Драупади никогда его не любила. Но таковы мертвецы: болтают что вздумается, и некому призвать их к приличиям. Она идёт и идёт меж огней. Земля покрыта ими, как цветами весной — отсюда и до места, где сходится с небом. Наконец-то всё закончилось. Грязь, боль, бессонные ночи на жёсткой соломенной постели, холодные своды чужих домов — все они вели её сюда. В место и час, где ей надлежало быть. В огне всё началось: Драупади описала круг. Она пришла в этот мир бездетной, простоволосой, с пеплом на ресницах — и смотрите-ка, ничего не изменилось. Папа, я всё сделала как ты хотел. Папа, можно мне теперь пойти домой? Дышать всё труднее. Пальцы бездумно перебирают чётки. Во снах Драупади нанизывает бусину за бусиной на бесконечно длинную нить, и бусины эти — человеческие черепа. Она знает, что ей нельзя оставлять работу на полпути. Но черепов так много. Ей в жизнь не управиться. Двух рук мало, всплывает в голове; нужно больше. Только вспомнить бы, как это делается… вот-вот.. почти вспомнила… — Царица!! Её подхватывают руки служанок. Кто-то несёт воду, торопясь и расплёскивая; кто-то суматошно топчет босой ногой затлевший подол сари. — Панчали! Ты чего это? Бхима. Конечно, это Бхима спешит к ней, расталкивая всех на своём пути. Драупади слабо улыбается. Её передают на руки Бхиме, как тряпичную куклу. — Царице плохо. Чуть в костёр не упала! — Я должна нанизать чётки, — говорит она полушёпотом. — Должна… сосчитать их все… Бхима, я не Лакшми, ты знаешь это? — Та-а-ак... Панчали, я тебя к близнецам несу. Ты вся горишь. Тут дышать нечем, зачем ты сюда сунулась вообще?! Она прижимается раскалённой щекой к плечу Бхимы. Земля кажется далёкой, будто Драупади подняла в воздух небесная колесница. Карна остаётся среди костров. Его силуэт двоится и расплывается. Колеблется на ветру. И всё же Драупади видит его усмешку: — И правда, зачем? Все твои мужья живы, тебе тут не место. Иди и тоже живи. От него это звучит как проклятие. Кажется, она что-то отвечает Карне, и Бхима, испуганный, зацеловывает её висок и уговаривает успокоиться. Бхима уносит её — прочь от огня, прочь от дома. Почему ей нельзя пойти домой? Проведите яджну ещё раз! Пустите её обратно! Пустите! Она бьётся, но, обессилев, затихает — и утыкается лицом Бхиме в шею, содрогаясь от непрошеных рыданий. До чего же она длинная, эта нить.