Нить ее жизни

      Зербраг осторожно толкнул дверь не своих покоев. Неровное пламя свечей приветственно колыхнулось, встречая его. Ныне привычная тишина давила на нервы, натягивая их подобно тугой тетиве лука в руках опытного стрелка. Он сделал несколько неуверенных шагов в направлении небольшой каменной лоджии, выходящей на некогда цветущую жизнью поляну.       Много генезисов назад, когда Юферия только начинала приживаться доме второго паладина, он заметил, что планетарша облюбовала балкон. В недалеком будущем, с его разрешения, на мраморном полу были устроены несколько крупных горшков с растениями, привезенными с дальних краев вселенной. Со временем каменные перила оплели разросшиеся лозы и лианы, которые никак не хотели радовать планетаршу бурным цветением.       Юферия опускала руки и глубоко печалилась, а Зербраг закатывал глаза и удручённо вздыхал.       Сейчас же рубиновые цветы, чьи лепестки, кажется, полыхали светозарным пламенем, игривыми мазками были нанесены на полотно из темно-синих лоз. Нежный, едва уловимый, аромат пронзил истерзанное тоской сердце второго паладина.       Она не застала их пламенного цветения. Не застала из-за него.       Рваный вздох сорвался с губ Зербрага. Он подошел к перилам ближе и, со всей не присущей ему мягкостью, провел огрубевшими подушечками пальцев по крупному лепестку, алая пыльца пачкала бледную кожу.       Зербраг прикрыл глаза. Невольно в сознании всколыхнулся образ его нежной планетарши. Когда-то давно она доверила ему свой хрупкий внутренний мир, а он приоткрыл ей ворота в свой. Мрачный, холодный, выжженный бесконечной войной. Думал, испугается и сама отстраниться, но нет. Она лишь могучим древом раскинулась в его мраке, глубоко пустив корни. Юферия всегда протягивала Зербрагу свои руки. И он хватался за них как за спасательный круг.       Первые лучи Лаэсатра стремительно озаряли чужие покои, стыдливо прячущиеся в ночных сумерках. До чуткого слуха Зербрага долетело тихое шуршание ткани. Он рывком обернулся и увидел небольшого роста фигуру, облаченную в белую мантию, от которой исходило эфемерное свечение. Длинные полы одеяния лежали на каменном полу, напоминая крылья хищной птицы. Той самой, о которой Юферия пела колыбельные на древнем магнификуме. Сердце Зербрага на миг остановилось, болезненно сжавшись. Оно забилось вновь с неистовой силой, когда фигура развернулась к нему лицом. Зербраг, не веря своим глазам, рассматривал ту, чью нить жизни своими же руками оборвал. Юферия взирала на него с мягкой улыбкой на устах и лаской в рубиновых глазах. Протягивает ему мертвенно-бледные руки, подзывая к себе. Он поддается и делает несколько шагов к ней, касаясь пальцами ее раскрытых ладоней. Скользящим движением проводит к локтям, теряется в шелке белесых рукавов, наклоняется и обнимает, прижимает крепче, страшась, что наваждение сейчас иссякнет и она снова оставит его один на один с тоской, терзающей его разум. Утыкается носом в теперь пыльно-молочные кудри, что утратили свой голубоватый цвет. Ее руки смыкаются у него на спине, успокаивающе поглаживая.       – Прости меня, — Тихо шепчет он, закрыв глаза. — Прости за все.       «Спасибо за то, что всегда была рядом, даже в беспросветно-темные времена; за то, что поддержала, когда было сложнее всего; за то, что не покинула; просто за то, что ты есть», – говорит он про себя, не решаясь вымолвить это вслух, будто боясь насмешки или, что страшнее, непонимания.       Но слова здесь излишне. Потому что она все и так понимает.       – Все будет хорошо, мой милый луц, — произносит она, утыкаясь холодным носом ему в шею и тоже закрывает глаза, слушая беспокойное биение сердца. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. — Все обязательно будет хорошо. Ведь я буду рядом. Всегда.       Зербраг не знал, сколько времени они так простояли. Его война с самим собой заканчивается, как, в конце концов, заканчиваются все войны до единой. Все, кроме тех, что разум и душу уничтожают, в безумие и тьму погружая. Он открывает глаза и не видит перед собой ничего и никого.       Лишь смятый алый цветок в руке, нить жизни которого оборвал. Пыльца кровью окрапляла бледную кожу, напоминая кровь той, к которой испытывал что-то сильнее привязанности.