Поводок для борцовской собаки

Утро не приходит сразу. Оно вползает, как призрак — через полуприкрытые жалюзи, полосами света по простыне. По коже, ещё тёплой от ночи. Эйсон просыпается медленно. Телом — раньше, чем разумом. Он не сразу понимает, что не так: воздух в спальне пахнет потом, кожей и солью. Но не движется. Тишина плотная, будто её можно пальцами раздвинуть. И в этой тишине — пусто. Марселя рядом нет. Рука, протянутая к краю кровати, натыкается на вмятину, ещё тёплую. Подушка всё ещё хранит форму его головы. Тело помнит. Внутри всё стянуто странной, пульсирующей усталостью. Бёдра отдают слабой ноющей тягой, как будто после бега, после рывка — или слишком долгой близости. Эйсон замирает. Закрывает глаза. Хочет вспомнить — нет, не сами движения, их он чувствует до сих пор, в костях, в коже — а то, что было после. Ничего. Никакого взгляда. Ни слова. Ни руки на затылке, ни дыхания в ухо. Никакой тишины — той, наполненной. Только пустая. Как если бы его и не было. Он встаёт. Ноги будто ватные. В зеркале — шея в пятнах, покрасневшие губы, тень синяков на бёдрах. Напоминания. Доказательства. Но только для него. На кухне пахнет кофе. Марсель стоит к нему спиной, в одних спортивных штанах. Спина — широкая, напряжённая. Руки — голые. Ни один мускул не дрожит. Он — как будто не участвовал. Он поворачивается. — Доброе утро, — спокойно, как всегда. Буднично. Почти вежливо. В голосе — ровная нота, без дрожи. Ни улыбки. Ни взгляда, который бы задержался дольше нужного. — Доброе, — хрипло. Горло сухое. Эйсон садится напротив, берёт чашку. Марсель даже не смотрит. Значит, ничего. Значит, как будто не было. Он дышит глубже. Кофе горчит. В груди — ноет. — Спал нормально? — Марсель делает глоток. — Угу. Ты серьёзно? Каждое слово теперь звучит, как пощечина — не потому что грубо, а потому что слишком правильно. — Тренировка в девять, — добавляет Марсель, вставая, выливает остатки кофе, даже не дождавшись ответа. — Приготовься. И всё. Эйсон остаётся за столом. Один. Голый торс, чашка в руке. Сердце в горле. Он не ожидал… чего он ожидал? Что Марсель скажет? Погладит по плечу? Спросит, как он себя чувствует? Он же знал. Он же сам позволил. Сам полез. Но это утро — не пустое. Это утро злое. Сильное. Холодное, как воздух после пожара. Он встаёт, медленно. И знает: на ринге сегодня будет больнее. Не из мести. А потому что тело рвётся. Потому что что-то внутри больше не помещается.

***

Зал в это время пуст. Только эхо шагов, только звук бинтов, скользящих по запястьям. Марсель не смотрит. Он будто опять в своей броне: сосредоточенный, собранный, ровный. — Спарринг? — спрашивает он, как будто между прочим. — Конечно, — отвечает Эйсон, чуть ниже голос, чуть короче вдох. И вот они — на ковре. Босые ноги касаются матов. Холод пронзает ступни. Внутри — другая температура. В теле — жар, подкатывающий к груди и не находящий выхода. Марсель первым идёт в атаку — медленно, методично. Эйсон отражает. Двигается сдержанно. Почти ровно. Почти. Первый удар — как бы в плечо, сдвигает вес тела. Второй — резче, по корпусу. Марсель морщит лоб. — Жёстко, — коротко. Не упрёк. Констатация. Эйсон молчит. В теле — всё сжимается. Слов не будет. Только движения. Только тяжесть ладоней, когда он ловит Марселя за руку. Только вспышка в голове, когда бросает через бедро — сильнее, чем нужно. Марсель падает, но быстро поднимается. Без злости. Без укола. Только взгляд. Ровный, изучающий. Как будто говорит: Ты так решил? Окей. Они снова сближаются. В упоре — грудь к груди. Лоб к лбу. Дыхание — почти в губы. Ладони на плечах друг друга. Марсель делает резкий рывок — Эйсон отлетает назад, садится на пятки. Тяжело дышит. В глазах — пульсирует. Он злится. Но не на Марселя. На себя. На то, как тело вспоминает. Как мышцы помнят хват, как будто это был не сон. На то, что это всё было вчера. И сегодня — как будто нет. Марсель подходит ближе. Протягивает руку, чтобы поднять. Эйсон смотрит вверх. И не берёт её. — Справлюсь, — выдыхает, сам вставая. — Не сомневаюсь, — спокойно. И снова стойка. Снова движение. Теперь — сдержаннее. Злее. Но и чище. Потому что они знают друг друга. По костям, по дыханию. Потому что касались. Потому что… Потому что, может быть, ещё хотят. Но никто не говорит. Только тела. Только кожа, стукающаяся об кожу. Только ритм. И злость — за то, что не спросил. И злость — за то, что не объяснил. И то, как оба делают вид, что всё в норме. Хотя внутри — всё не в порядке. Они заканчивают через полчаса. Оба в поту, в тишине. Марсель первым уходит в душ. Эйсон остаётся. Стоит на месте. Пальцы дрожат. Он не знает, сколько ещё выдержит.

***

Душ шумит как будто внутри черепа — низкий, глухой. Пар висит в воздухе, оседает на плечах. Марсель стоит спиной к входу, опершись рукой о стену. Вода стекает по позвоночнику, будто стирая остатки утренней тишины. Он знает, что Эйсон зашёл. Не спрашивает. Эйсон смотрит на его спину. На свежие синяки. На воду, бегущую по коже. На линии, которые он трогал вчера. Целовал. Тогда — в темноте. Сейчас — в свете. Сейчас — виднее. Он не раздевается сразу. Стоит у порога, словно борется с чем-то. Но руки сами находят ткань майки. Натягивают. Снимают. Брюки — за ними. Босиком — на мокрый кафель. Подошёл. Не говорит. Просто берёт Марселя за талию — грубо, резко. Пальцы скользят по мокрой коже. Марсель вздрагивает — не от неожиданности. От того, как сильно сжали. Как будто хотят оставить след. — Что? — хрипло. — Не знал, что мы теперь делаем вид, что ничего не было, — Эйсон сжимает сильнее. Марсель не отвечает. Только отклоняет голову назад — в поток воды. Слишком спокойно. Это злит. Эйсон тянет его назад — разворачивает. Прижимает к стене душевой. Грудь к груди. Таз к тазу. Марсель выдыхает коротко, резко, как будто удар по солнечному. — Думаешь, это что-то поменяет? — сипло. — Да. Мне станет легче, — голос Эйсона низкий, резкий, дрожит. Он целует его. Грубо. Слишком сильно, зубами. Целует как будто за вчера, за молчание, за утро. Марсель отвечает — не сразу. Но потом язык встречает язык, руки хватают за бёдра. Движения — не нежные. Рывки. Толчки. Зубы сталкиваются. Воздух — срывается. Вода мешает, но они двигаются, будто не чувствуют. Эйсон опускается — почти в гневном порыве. Колени касаются пола. Схватывает член Марселя — грубо, точно, по памяти. Марсель облокачивается на стену. Ладонь сжимает кафель. — Не надо… — хрип, как будто неуверенность. — Хочешь — скажи. Я встану, — спокойно. Слишком спокойно. Молчание. Только пар. Только напряжение. Марсель не отвечает. Только рука ложится на затылок Эйсона. Дальше — просто. Не ласка. Не утешение. Эйсон двигается ритмично, чётко. Челюсть болит, язык скользит, губы мокрые не только от воды. Марсель хрипит. Иногда звучит, как будто хочет оттолкнуть. Но не делает. Не двигается. Только звук. Только дыхание. Когда всё заканчивается — быстро, резко, с телесным подрагиванием — Марсель остаётся стоять. Эйсон поднимается. Губы влажные. Глаза — пустые. — Ну вот, — он говорит, как будто о чём-то простом. — Ничего не значило. Верно? Марсель смотрит. И молчит. А потом берёт Эйсона за плечо, прижимает к стене. Не отвечает словами — только руками, телом, хваткой. Целует снова. Ещё грубее. Как будто хочет стереть этот голос. И потом — резко, спешно, сдавленно — поворачивает его. Эйсон упирается в стену. Молча. Не сопротивляется. Только дрожит от ожидания. Руки на его бёдрах. Пальцы вжимают. И да — есть подготовка. Но быстрая. Почти злая. Слюна, пальцы. Движения чёткие, не ласковые. Цель — войти. Цель — забыться. Когда Марсель входит — без предупреждения — Эйсон срывается в стон. Лоб к стене. Боль жгучая, но нужная. Как наказание. Как просьба. Марсель держит за талию. Двигается резко, грубо, без слов. Их тела звучат громче воды. Влажная кожа скользит. Спина Эйсона выгибается под ударами. — Говори, если больно, — шепчет Марсель. — Молчи, — отвечает Эйсон. — Просто двигайся. Он хочет, чтобы это прожгло его изнутри. Чтобы не осталось ничего. И каждый толчок — как по нерву. Как напоминание, что тело — ещё живо. Когда всё кончается — Марсель остаётся внутри на мгновение. Тяжело дышит в шею Эйсона. Потом выходит. Обе ладони — на стену рядом с головой. — Всё ещё ничего? — шепчет Эйсон. Марсель молчит. Не отвечает. Потом просто выходит из душевой, не глядя. Эйсон остаётся. Скользит по стене. И остаётся сидеть под холодной водой.