Поводок для борцовской собаки

— Ты правда думал, мы не заметим? — Габриэлла сидит на подоконнике, нога на ногу, с пивом в руке и уставшими глазами. Она в домашнем: в растянутой майке с логотипом старого турнира, волосы в пучке, голос чуть хриплый. — Я думал, вы будете против, — честно отвечает Эйсон. — Что он... не такой. Она усмехается. Почти по-матерински. — Марсель всегда был «не такой». Только теперь он стал... мягче. В нём что-то появилось. Или вернулось. Может, из юности, до всех этих поясов и драк. Хулия говорит — у него глаза стали другими, когда ты рядом. Я думаю — это просто он впервые кому-то верит. Эйсон молчит. Чувствует себя обнажённым, как будто о нём уже всё сказали — и ничего не надо объяснять. — Он ведь не говорил? — спрашивает она мягко. — Нет, — качает он головой. — Но я и не жду. Это не про слова. Габриэлла встаёт, подходит ближе, кладёт ладонь ему на плечо. Тяжело, по-своему сестрински. — Просто не сдавайся. Мы — с вами. Всегда были. Даже когда он делал вид, что один.

***

Кацу, как всегда, в зале. Один. На полу перед ним лежит старая груша — та, которую никто не чинит, но все бьют. Он сидит, будто в дзадзен, с закрытыми глазами. Когда Эйсон заходит — он не открывает их. — Он спит, как камень, — говорит Кацу. — А ведь ещё вчера трясся, как отбойный молоток. — Он не признал бы, даже если бы терял сознание, — Эйсон садится рядом. Без лишних слов. Просто дышит рядом с ним. — Он доверяет тебе. Не в словах. В дыхании. В том, как он перестаёт быть зверем рядом. Эйсон молчит. Не привык, чтобы его хвалили — особенно люди, которых уважает. — Ты не просто рядом, — продолжает Кацу. — Ты вплёлся в его бой. Не как зритель. Как часть. Он теперь бьётся не только за выживание. Он бьётся за то, чтобы остаться — с тобой. Он поворачивает голову, впервые смотрит в глаза Эйсону. — И я горжусь не им. Им я горжусь много лет. Я горжусь тобой. За то, что остался. Не убежал, не упростил. Остался и выдержал. Тишина между ними — уважительная. Как между двумя мужчинами, которые знают, сколько стоит научиться не драться в каждом разговоре.

***

Кацу ставит кастрюлю на стол с таким выражением лица, будто это — национальное блюдо и реликвия самураев одновременно. На деле это картошка с чем-то… неопознанным. Возможно, курицей. Возможно, со вчерашним боем. — Не спрашивайте, — говорит он. — Просто ешьте. — Это угроза или совет? — уточняет Хулия, прихлёбывая вино из кружки с надписью «Best trauma surgeon». — Это моя любовь, выраженная в крахмале, — отвечает Кацу. Габриэлла уже на четвёртом кусочке. Она жует с лицом человека, который прошёл ад и теперь может есть всё, даже бетон, если он полит чесночным соусом. — Где Локи? — спрашивает Эйсон, оглядываясь. Ответ приходит в виде мощного, низкого храпа из-под дивана. Храп старый, уважаемый. Со стажем. Габриэлла называет его "бульдозер в отставке", а Кацу однажды пытался синхронизировать под него медитацию. Не получилось. — Его просто вырубило, — замечает Марсель, ставя миску на пол. — Слишком много людей, чтобы охранять. Локи даже не шелохнулся. Только чихнул и зарычал сквозь сон, будто охраняет сон древнего бога, а не жрёт во сне свои лапы. Все за столом — как выжатые лимоны, перемешанные с базиликом и сарказмом. Смеются сквозь жевание. Кто-то отпускает тупую шутку, кто-то кидает хлеб. Никто не извиняется. Никто не делает вид, что они тут — просто коллеги. — Ты всё ещё сопишь во сне, — говорит Марсель Эйсону, тихо, в ухо. — Но теперь это моя проблема. — Проблема, которую ты сам подписал, — отзывается Эйсон, кидая в него салфетку. Кацу достаёт саке. Все получают по глотку. Даже Хулия, хотя и шипит, что завтра ей рано вставать. Марсель кривится, но пьёт. Эйсон прикусывает язык, чтобы не сказать «я люблю тебя» прямо в момент тоста. Всё не так уж и драматично. Всё — просто. — За то, что мы всё ещё здесь, — говорит Габриэлла. — И всё ещё едим. — И всё ещё не сдохли, — добавляет Хулия. И это, кажется, лучший тост за весь год. Потом свет гаснет. Не символично. Просто Кацу забыл пополнить счёт. Кто-то ржёт. Кто-то включает фонарик. Локи зевает в темноте — в полный рот, с челюстью, как у дракона. Его тень ложится на всех. И всё спокойно. Это не конец. Это просто ужин. А значит — они выжили.