Заново/Reset

      [ День 20 ]       Угольная пыль.       Он вдыхает её — она обволакивает миндалины, оседает в лёгких, оставляя горько-сладкое послевкусие чего-то неосязаемого; и у него грязь под ногтями, а в заднем кармане — сломанная палочка Поттера, и он не знает, кого он только что оглушил, но в грязных, затянутых паутиной углах комнаты развевается дюжина выцветших страниц альбома, а на крюке на стене зловеще покачивается потрескавшаяся бронзовая театральная маска и — маховик времени Грейнджер никогда ещё не казался таким невыносимо, ужасающе тяжёлым в его руке.       Он закатывает левый рукав.       Голая кожа. Бледная кожа. Чистая кожа.       Он должен был убедиться.

***

      [ До ]       — Ты ждёшь, что я просто… просто предам Тёмного Лорда? Вот так, открыто? Ты спятила? — он ударил ладонью в стену рядом с её головой.       Она не дрогнула — лишь подняла подбородок, встретила его взгляд и резко ткнула пальцем в грудь, отталкивая.       — Я жду, что ты поймёшь: ни ты, ни твои родители не будете в безопасности, пока Тёмный Лорд жив и относительно здоров, — парировала она. — Я жду, что ты...       Он прервал её, уперев палочку в нижнюю часть живота.       — Я могу убить тебя, — прошипел он, его голос был рваным, резким, хриплым. Он неделями, месяцами избегал зеркал, но мог догадаться, как выглядит его лицо сейчас — измученное, затравленное, безумное. Ненадёжное. Слабое. — Я могу убить тебя, Грейнджер. И что заставляет тебя думать, что я этого не сделаю?       Она изучала его с нахмуренным лбом и нервным подёргиванием губ, будто он был всего лишь задачей для решения, шифром для взлома, проклятием для снятия.       — Ты не убьёшь меня, — просто сказала она. Легко. Хладнокровно. — Ты не убьёшь меня, и ты не убьёшь Дамблдора. Мы оба это знаем.       Он уставился на неё. Сглотнул. Опустил палочку.       — Я не могу… Это не может произойти во время нападения, — наконец сказал он, едва узнавая ужасающе опустошённый тон собственного голоса. — Пожиратели смерти окружат меня, прежде чем я успею подумать о побеге. Это должно случиться… до.

***

      [ День 33 ]       Он находится в тесном, пыльном подвале с откровенно подозрительным Ли Джорданом и двумя спящими близнецами Уизли, когда его находит следующий патронус Грейнджер.       Драко почти улыбается серебристо-серой выдре, игнорируя отвратительную, громко брошенную шутку Джордана о буквальном значении фразы «в постели с врагом» — потому что он знает, что они ему не доверяют, знает, что они отказываются ему доверять, и Драко не совсем уверен, что они ошибаются. Он и сам себе едва доверяет. Вся концепция преданности стала размытой и чужой — в конце концов, именно она подписала свидетельство о смерти, которое Грейнджер подделала и переслала его родителям.       — А что ты вообще для них делаешь? — требовательно произносит Джордан, теребя выпуклый платиновый конец ближайшей радиоантенны. — Похоже, никто не знает.       Патронус Грейнджер щебечет случайную последовательность, казалось бы, бессмысленных цифр и букв; Драко копирует их на оборотную сторону одного из новых пропагандистских плакатов Министерства, а затем прищуривается, пытаясь найти закономерность.       — Тогда это и есть секрет, разве нет? — усмехается он, наклоняя голову набок и осторожно обводя каждую третью гласную справа. — Секрет, для которого ты, очевидно, недостаточно важен, чтобы его рассказать.       Джордан усмехается.       — Да, а вот что не секрет — так это то, что ты на самом деле не на нашей стороне, верно?       — Что это вообще значит?       Джордан тянется и переворачивает плакат, на котором пишет Драко, из-за чего карандаш прочерчивает линию по дну деревянного ящика. Он бросает взгляд вниз — слова "ОПАСНЫЕ" и "ГРЯЗНОКРОВКИ" напечатаны густым золотисто-жёлтым цветом, чернила расплывчатые, выцветшие, будто провели слишком много времени на солнце.       — Ты, наверное, не видишь в этом ничего плохого, — сухо замечает Джордан. — Вот что я имею в виду.       Драко поджимает губы, по задней стороне шеи ползёт зудящее, раздражающее чувство неуверенности. Как паук. Он хочет раздавить его.       — Нет, я не на вашей стороне, — говорит он, стараясь, чтобы руки не дрожали, когда он решительно переворачивает плакат обратно. — Я сам по себе.

***

      [ До ]       — У тебя есть она? Тёмная метка?       Драко замер, тончайший лист книги по зельеварению зажат между его большим и указательным пальцами. Непривычно неловкое чувство — липкий, удушливый стыд — сжало ему грудь и заставило плечи опуститься. Он не собирался объяснять ей, что Тёмный Лорд не удостоил его Меткой; что Драко хотел её, отчаянно, принял бы её, лелеял и гордился бы ею — но ему даже не предложили.       Вместо этого он молча расстегнул манжет рубашки. Её выражение лица исказилось от собственного смущения, когда она осматривала чистую кожу его предплечья. У самого основания его позвоночника вспыхнула ярость: горячая, острая, стремительная — и прежде чем он успел остановиться, он открыл рот и протянул.       — Вообще-то метка должна была стать моей наградой за выполнение этой миссии.       На этот раз она вздрогнула.

***

      [ День 100 ]       Он появляется на Финальной Битве с корочками на костяшках пальцев и мантией-невидимкой Поттера, свисающей из переднего кармана.       Это каким-то образом очищает: туман в воздухе и магия в земле, хрустящие под его сапогами зимние ветки, когда он смотрит на за́мок, на ворота, на подъёмный мост, на облака и на почти невидимые линии фронта, нарисованные кровью и выкованные во лжи, и ничто, ничто никогда не казалось столь грандиозным.       Столь невозможным.       — Идёшь с нами? — спрашивает Джордан, дреды завязаны сзади толстым кожаным шнуром, тёмные глаза сужаются. Пытливо. — Или...       И Драко удивляется, удивляется, удивляется…       Когда всё изменилось. Почему всё изменилось.

***

      [ До ]       — Это слишком опасно, я же сказала, Вол— Тёмный Лорд легилимент, чёрт возьми!       — Для моей матери будет пыткой думать, что меня убили, — упрямо твердил он, понимая, что звучит по-детски капризно, но не в силах сдержаться. С тех пор как он заключил сделку с Грейнджер, его отчаяние достигло новых глубин. Впадины под скулами напоминали зыбучие пески — поглощающие, бездонные. — Я не могу с ней так поступить. Это... перечёркивает весь смысл того, что я делаю, чтобы спасти её...       — О, да перестань! — прошипела Грейнджер, пытаясь вытащить из глубин сумки обманчиво тонкую книгу. Она крепко сжала её и помахала ему названием: "Продвинутые чары памяти". Он сморщил нос, и она продолжила, голосом резким, низким, горячим и прерывистым, разносящимся по пыльному классу подземелья. — Ты и понятия не имеешь, на что я... на что я готова ради безопасности своей семьи. По крайней мере, ты вернёшь свою обратно, когда всё... всё закончится. По крайней мере...       Драко не понравилось, как она прозвучала — обличающе, агрессивно; жаждущей обвинить и готовой к бою.       — Боже, — усмехнулся он, сжав челюсти, — это почти как если бы они были способны защитить себя, если бы они не были магглами, не так ли?       В тот же миг её лицо застыло от изумления и заледенело от ярости — щёки покраснели, губы приоткрылись, и в них промелькнула молниеносная искра уязвимости, словно она не могла с этим ничего поделать или остановить, и он... он резко закрыл рот.       Скрестил руки.       И тошнота накрыла волной, обволакивая его нервы, и желудочный сок хлынул по его кишечнику, словно яд василиска, и он подумал о том, чтобы извиниться, сказать "прости" — но не был уверен, что сделает это искренне.       — Просто убедись, что ты можешь применять все Непростительные, прежде чем мы начнём, — наконец сказала она, слишком скованно для истинной силы, но достаточно угрожающе, чтобы это не могло быть ничем иным. — На всякий случай.

***

      [ День 41 ]       Координаты, которые она прислала, привели его в маленький гостевой дом на побережье Дувра; уютное, неприметное место, почти пустующее — седой старик заселяет его в единственный номер с видом на океан, и Драко слишком долго колеблется, вставляя старинный латунный ключ в слегка заржавевший замок. Он отсчитывает каждую секунду, как учила его Грейнджер.       Дверь распахивается.       Он готовится к очередному беспорядку, который он должен убрать — исправить — и достает палочку, покалывание воспламеняет подушечки его пальцев. Внутри темно и тихо, синие бархатные шторы закрывают единственное эркерное окно — он напрягается, когда замечает вездесущую бисерную сумочку Грейнджер у изножья кровати.       Слева, где, вероятно, находится ванная, раздается громкий вздох, и он тут же оборачивается; на пересохшем от паники кончике языка особенно тёмное обезаруживающее заклинание...       Он замирает.       Грейнджер стоит в нескольких футах от него, завернувшись в тонкое белое полотенце, её волосы мокрые, глаза широко раскрыты, а кожа освещена теплым жёлтым светом, льющимся сзади.       — Ты... зачем ты... разве я послала тебя сюда? — умудряется пробормотать она, пальцы ног утопают в ковре; он видит форму её бедер, длину её ног, округлые изгибы её грудей, приподнятых над узлом полотенца. — Зачем бы я...       Он шарит в кармане в поисках записки, чувствуя себя неуклюжим, перевозбуждённым и странно сбитым с толку.       — Я... на минуту опоздал, я полагаю, но… да, ты послала меня сюда.       Она не двигается.       Он не уходит.       Потому что его вены всё ещё колеблются от приливов и отливов пульсирующего, колотящегося адреналина, и он всё ещё слишком дико и яростно сжимает рукоятку своей палочки, и страх — страх, который он научился глотать, давиться им, хоронить его раздавленные и раздробленные осколки — страх гудит, поёт, живёт, превращая пространство между ним и ею и последними шестью неделями, последними шестью месяцами в зияющую, безжалостно непреодолимую пропасть; стену, которую нужно штурмовать, обрыв, с которого нужно прыгнуть, шаг, на который у него никогда не хватает смелости.       Она делает этот шаг за него.       Конечно, делает.       И её полотенце падает, и его сердцебиение пропускает удары, останавливается, ускоряется с опасным приливом крови — чего-то ещё — и вода стекает по её ключицам и капает вниз, вниз и вниз, и он чувствует, что как будто наблюдает за следующими несколькими мгновениями, как будто смотрит, как другая версия себя сокращает оставшееся расстояние и неуверенно кладёт руки на обнажённый изгиб её талии, опускает голову, соединяет их губы, ловит её дрожащее дыхание и свой ответный вздох, и это...       Это поцелуй, само желание которого было бы ему непонятно прежде.

***

      [ до ]       Она нашла его за домашним заданием по Арифмантике в библиотеке; смутный след нормальности, если учесть все обстоятельства.       Но его перо продолжало царапать по желтоватой стопке пергамента, пока она смотрела на его предыдущие расчеты, её губы изогнулись в небольшой довольной улыбке, когда она перечитывала различные руны, которые он использовал.       — Малфой.       Он уставился на место на странице, где её пальцы скользили — водили — взад-вперёд, кругами и спиралями, вычерчивая чёткий, прихотливый ритм, значение которого он не собирался разгадывать. Было трудно отвести взгляд. Он размышлял, почему никогда не замечал, насколько она грациозна, когда не погребена под громадной сумкой, набитой книгами, и толстым вязаным шерстяным кардиганом.       — Что? — наконец рявкнул он, размазывая каплю блестящих, ониксово-черных чернил.       Она немного подождала, прежде чем ответить. И затем...       — Насколько ты хорош в шифровании?

***

      [ день 25 ]       Когда он добирается до окраин Годриковой лощины, в его руке три запасные палочки.       — Я думаю, у Джордана палочка более... податливая, а моя — ну, моя, очевидно, не понравится Поттеру, поэтому ты должна...       — Спасибо, — прерывает она, безразлично и холодно. — Палочка Ли подойдёт.       Её тон заставляет Драко остановиться.       — Ну ладно, — медленно говорит он.       Она проводит ботинком по краю ближайшего бревна, сбрасывая пучки зелёного мха и хрупкие кусочки коры. В её поведении чувствуется настороженность — скрытность — которую он не замечал по крайней мере месяц. Беспокойство въелось в её поры. Она выглядит так, будто один порыв ветра может сбить её с ног. Разрушить её самообладание. Небесно-голубая фланель её рубашки слишком ярко выделяется на фоне оранжево-огненных сумерек.       — Зачем ты это делаешь? — спрашивает она, переводя взгляд куда угодно, только не на него. — Помогаешь нам. Помогаешь мне.       Он сгорбил плечи, пожимая плечами.       — Ты знаешь почему.       — Знаю?       — Да. Это был твой план.       Она улыбается, но улыбка выглядит неестественной. Неуместной.       — Так и было, верно? Ты прав, конечно. Я знаю, почему ты это делаешь. И я знаю, почему я это делаю. Я просто... Неужели наши причины действительно настолько разные?       Он с тревогой думает, что она задала риторический вопрос; что ему не понравится её ответ.       — О чём ты...       Она перебивает его. Громко. Нехарактерно.       — Например, я делаю это... Я делаю это, потому что у нас не было бы даже шанса на победу, если бы я не сделала этого, — говорит она, застыв в позе, с дрожащими мышцами лица, и наконец сквозь речь прорываются измотанные, обнажённые ноты усталости. — Я делаю это, потому что никто другой этого не сделает, и — ну. Ты последний человек, от которого кто-либо ожидал бы помощи, не так ли?       Он засовывает руки под мышки. Он изучает её, как учебник — ограниченное количество страниц, приложение, которое нужно просмотреть, если он заблудится. Легко закрыть. Запомнить. Он уже знает, что ошибается.       — Да. Так и есть.       Она сглатывает, резко кивает и моргает. Он едва успевает следить.       — Видишь, на это... на это я и рассчитывала. Потому что у Дамблдора был шпион, хороший, и Дамблдор умер. Больше никто... все просто смотрели на Гарри, чтобы он решил их проблемы, спас мир, и будто они никогда не открывали чёртов учебник истории, потому что... потому что войны не выигрывают в одиночку. Эта война, в том числе, достаточно сложна, и я знала... знала, что нам нужно преимущество. А Ремус, и Шеклболт, и Грюм... они хотят сражаться, хотят победить в бою, и возможно, именно так всё в итоге закончится, но сейчас это непрактично, пока у нас так много незавершённого... а ты... ты... ты не веришь в то, что мы делаем, верно? Но ты скорее убьёшь себя, чем позволишь своей семье пострадать, и этого... этого достаточно, разве ты не понимаешь? Ты так устал бояться, не так ли?       Он был напуган, да.       Он напуган сейчас.       И это осознание приходит внезапно, ослепляюще...       Этот разговор не о нём.

***

      [ до ]       Шкафы были готовы.       Отремонтированы.       До встречи с Грейнджер оставалось два часа, а флакон с Оборотным зельем лежал в кармане его куртки, как кусок токсичного, канцерогенного свинца.       Он не мог решить, что хуже.       Притворяться мёртвым.       Притворяться живым.

***

      [ день 92 ]       Когда её патронус появляется, он туманный и подозрительно бледный, когда шепчет:       — Коттедж "Ракушка".       И брови Ли Джордана сведены в задумчивой гримасе, а менее раздражающий близнец Уизли замирает с куриным сэндвичем на полпути ко рту, пиная брата по лодыжке, и Драко чувствует, будто его ноги отказывают, когда он встаёт, поправляет манжеты рубашки, игнорируя пульсирующий, ужасающий прилив тревоги, сочащийся сквозь кожу как пот, как страх, будто он снова в том туалете в Хогвартсе с плачущим призраком, искалеченной совестью и ужасающим, парализующим осознанием собственной хрупкости...       Раздаётся громкий треск, когда он аппарирует на пляж.       И Гермиона там, кожа бледная, тусклая, молочно-белая, и в кулаке зажат бинт, и длинные высохшие следы слёз на щеках, и нижняя губа рассечена, и челюсть в синяках, а её рука...       Её левая рука.       Там шрам, яростный, лихорадочно-горячий и злой, и он видит его, читает его, и желудок сжимается вокруг пустоты, а внутренности сокращаются и сужаются, и он собирается всё нахуй выблевать, взгляд прикован к медленно запёкшейся крови, шелушащимся красно-фиолетовым корочкам и слову — и он не знает, для чего он здесь, не знает, что пришёл остановить или исправить, или предотвратить, но ему нужно кого-то покалечить, нужно стереть эту покорность с её лица и уродливые уродливые следы с её кожи и...       — Ты не можешь это исправить, — тихо говорит она, мягче, чем ему хотелось бы. — Мы узнали кое-что важное.       — Тогда... тогда скажи мне сейчас, что бы это ни было, и я смогу...       — Твои родители живы, — продолжает она, не обращая внимания на его слова. — Я попыталась... мне удалось сообщить твоей матери. Что ты не умер.       Желчь поднимается в горле, достигает языка, и его тошнит.       — Ты видела моих родителей, — глухо повторяет он. — Ты... они были теми, кто...       — Нет. Нет. Это была Беллатриса.       Его тётя, значит. Стыд кристаллизуется в груди.       — И она... ты... узнала что-то. Что-то важное.       Она опускает взгляд.       — Да.       Всё его тело дёргается в её сторону, он проводит рукой по рту.       — Просто... просто скажи мне, и мы... — голос обрывается, осознание накатывает, огромное, яркое и болезненное — потому что она делает это для него. Она даёт его матери это, то единственное, что не может дать своим родителям или себе, и отдаёт это ему. Он пытается заговорить снова, не зная зачем.       — Тебе не обязательно... я могу исправить это, я могу...       — Почему ты хочешь это сделать? — резко обрывает она. — Ты просто... Тебе просто не нравится напоминание о том, кто я есть? Прямо здесь, на виду?       Он отступает назад.       И у него достаточно сомнений — достаточно опасений — таящихся в глубине сознания, растущих выше и выше и выше, как небоскрёбы, как башни, и ещё ярость, знакомая ярость, ярость на себя за то, что оказался здесь, и ярости на неё за то, что посмела спросить его об этом, и...       Он упрямо проводит пальцами по волосам.       Взгляд падает.       И шрам на её руке ловит последние умирающие лучи солнца, кривые и пронзительные — и он блестит, и сияет, и слово — "грязнокровка", которым он называл её раз, другой, больше раз — слово разрывает и терзает, и ударяет, и он совсем не знает, каким человеком он стал.       Он уходит.       Он сбегает.

***

      [ до ]       Он сверкал золотом и был хрупким, словно пыльца фей; песочные часы на вращающемся основании, покрытые бронзовыми рунами и узором из падающих звёзд.       — Мы будем ошибаться, — сказала Грейнджер, обвивая цепь вокруг ладони и сжимая кулак. — Нам понадобится помощь. И это...       — Маховик времени, да, и они незаконны, насколько я знаю.       Она рассмеялась, слегка истерично, и посмотрела ему в глаза. Она выглядела... напуганной. Будто она не была уверена, что ей ещё есть что терять. Он ненавидел то, что понимал почему.       — Нет, Малфой. Это... страховка.

***

      [ день 70 ]       Егеря подбираются всё ближе.       Лучше выслеживают.       Драко накидывает нежно-розовый кашемировый шарф, который Гермиона оставила ему, на едва заметную ветку дерева: достаточно высоко от земли, чтобы привлечь внимание — и, конечно, нет никакой гарантии, что они его заметят, но шанс есть. Этого достаточно.       Прежде чем он успевает повернуть циферблат на маховике времени и аппарировать обратно в заброшенный охотничий домик, в котором он засел с Джорданом и Уизли, из куста можжевельника прямо слева от него раздаётся зловещий шорох.       — Это ты? — окликает он настороженно. — Пенелопа?       Фырканье смеха предшествует появлению размытого пятна каштановых волос и тонких конечностей — и вот она уже отряхивает заднюю часть своих джинсов и прикусывает щёку; приближается к нему хитрыми, немного тревожными движениями, её шаги лёгкие, но выражение её лица решительно закрыто. Хрупкая. Неуверенная.       — У меня только... У меня всего несколько минут, может быть, пятнадцать, и тебе, очевидно, нужно, нужно сделать необходимые арифметические расчёты, прежде чем ты сможешь вернуться, просто чтобы быть в безопасности, но...       Он просто ухмыляется, качает головой, дёргает и вовлекает её в поцелуй.       Она тает.       И у него остаются синяки.       На лесной подстилке лежит наспех расстеленное одеяло, его спина прижата к хрустящим листьям, тонким веткам и грубым, остроконечным камням, которые он едва замечает, потому что он кусает её за шею и оставляет след на изгибе ключицы, а она направляет его руку вверх по своему свитеру, а её бёдра двигаются, трутся, беспомощно и плавно...       Она останавливается.       Отстраняется.       Вдыхает, выдыхает, тяжело и сладко...       Её губы опухли и покраснели, а глаза сверкают, как бренди, карие, где их не затмевают зрачки, расширяющиеся, как звёзды, как галактики, и он настолько возбуждён, что на мгновение беспокоится о пуговицах на ширинке своих брюк — но она смотрит на него, странно и нежно, на её лице появляется улыбка, а в груди зарождается хихиканье, и он не знает почему, не совсем понимает, но слабый румянец согревает основание его горла и распространяется вниз, вверх, наружу, и он переворачивает их и разминает её бедра, когда садится на её колени, и он целует её, целует её, касается губами чувствительного места за ухом и ухмыляется, когда её позвоночник выгибается, а её дыхание меняется и...       Её отброшенная палочка издает три пронзительных, высоких звуковых сигнала.       — Ты установила... таймер? — неверяще выдыхает он.       Она бросает на него смущённый взгляд.       — У всего есть срок годности, Драко.

***

      [ до ]         Озеро было гладким и спокойным, тёмно-синий кристалл, расколотый лунным светом на четверти, восьмые и шестнадцатые доли — он стал ещё более мнительным с тех пор, как Поттер разодрал ему грудь в кровь и попытался убить его в женском туалете.       — Он не хотел этого делать, — продолжала настаивать Грейнджер, и слабый, умоляющий тон её голоса затмевал её постоянное презрение к Драко — ну, ко всему, что есть у Драко. — Он думает, что ты всё еще на их стороне...       — А это не так? — язвительно перебил Драко. — Правда? И как ты догадалась?       Она открыла рот. Закрыла его. Заметно замешкалась, подбирая ответ.       — Ты будешь помогать нам. Активно работать против них. Ты…       — Делаю ставку на ваш побег, потому что это единственный шанс для моей семьи, — прорычал он. — Не путай это с...       — О, это чушь! — воскликнула она, и хмурая гримаса исказила её обычно спокойное лицо. — Есть хорошая сторона, а есть плохая, и если ты не на одной из них, то, значит, ты на другой...       — Серьёзно? — громко прошептал он, яростно проведя дрожащей рукой по волосам и буквально закипая от её намеков. — Не знаю, как ты этого не заметила, Грейнджер, но меня не волнует — абсолютно, ни капли — то, за что вы боретесь. Я не гряз... я не магглорождённый. И я не идиот. Если бы мой отец не… не испортил всё… мне бы не пришлось…       — Но он испортил, и теперь ты здесь, и хочешь ты признавать это или нет... — внезапно она замолчала. Сжала кулаки. Сверкнула на него глазами — быстро, всего один раз, — прежде чем повернуться и сердито уставиться на озеро. — Если бы ты был тем, кого он хотел выследить и... и поработить, и уничтожить, возможно, ты бы понял.       Драко усмехнулся, и нелепость всего этого разговора, словно густой, кислый осадок, осела у него в животе.       — Тебе не обязательно быть магглорождённой, чтобы стать одной из его жертв, Грейнджер. Вот что ты упустила.       Она замерла.

***

      [ день 125 ]       Серебристо-серая выдра проскальзывает в щель в окне его спальни.       Он наконец-то снова в поместье, наконец живёт чем-то, что отдалённо напоминает его прежнюю жизнь в большинстве важных аспектов — и он почти месяц не получал вестей от Гермионы. Он не знает, что сказать, как сказать, хочет ли он вообще что-то говорить; он подозревает, что скучает по ней, но эта мысль не раздражает его так, как он когда-то боялся.       Нет.       Она просто...болит.       Но теперь его горло сжимается, когда он слушает, как её патронус выпаливает, казалось бы, бессмысленный список цифр и букв. Хриплый смех, полный отчаянного облегчения, застревает у него в глотке — и его рука дрожит, когда он записывает зашифрованное сообщение на пустой лист пергамента.       Ему требуется в два раза больше времени, чем раньше, чтобы расшифровать его, и он уже аппарирует на аккуратно ухоженный задний двор маггловского таунхауса, прежде чем вспоминает, что нужно переодеться из пижамы.       Луна яркая.       Его ладони покрыты липким потом, они влажные и слишком мягкие, и ему приходит в голову, что Грейнджер — Гермиона — могла привести его сюда, чтобы попрощаться. Уладить все дела. Сказать ему "спасибо, но нет" и зачитать половину энциклопедии по психологии военного времени в качестве вероятного оправдания их поведения.       Внезапно открывается дверь в боковой части дома.       И она выглядит…       Неземной, возможно, но в то же время так, будто она целую вечность волновалась, боролась с собой, решая, стоит ли с ним связываться. Она прекрасна. Он с опозданием понимает, что, вероятно, влюблён в неё, но сомневается, что готов сказать это вслух. Он сомневается, что она готова это услышать. Не от него.       Её подбородок слегка подрагивает, пока она вглядывается в него.       — Я не была уверена… Я не знала, придёшь ли ты.       Он покачивается на каблуках.       — Почему бы я не пришёл?       Она колеблется, совсем чуть-чуть, а затем делает ещё один шаг вперёд.       — Ну...       — Да?       Ещё шаг.       — Всё ведь уже закончилось, верно? — и ещё один.       Он делает паузу. Облизывает губы. Между ними почти не осталось места, и она тёплая. Она такая тёплая.       — Нет, — говорит он, и на его лице появляется лёгкая, непринуждённая улыбка. — Не всё.

***

      [ до ]       Конечно, она подошла к нему в библиотеке.       — Малфой, — сказала она дрожащим голосом, с напряжённым выражением лица. Её бледные, бескровные пальцы вцепились в подол юбки, словно ей нужно было убедиться, что она держит что-то настоящее. — Нам нужно поговорить.       Он приподнял брови.       — Нет, — ответил он медленно и холодно, — нам действительно не стоит.       Её ноздри раздулись, и он прошёл мимо неё, сдержанно усмехнувшись и аккуратно задев её плечом — он не ожидал, что она схватит его за локоть, удержит на месте, украдкой оглядит пустые стеллажи, а затем притянет его ближе, ещё ближе, пока её губы не коснулись его подбородка, а дыхание не защекотало мочку его уха, и она не зашептала, страстно и напряжённо:       — Я знаю, что ты делаешь. Я знаю, что ты делаешь со шкафами на седьмом этаже, и если ты меня послушаешь, я смогу тебе помочь.