Искушение

Я был твоей тенью, ты — светом во тьме,

Сгорал без остатка в запретном огне.

Ты звал — и я падал, слепой и живой,

Любовью, как болью, связался с тобой.

***

Вару шел по коридору, шаги отдавались глухим эхом по каменным плитам замка. Темнота медленно окутывала коридоры, в которых уже не горели все свечи, лишь редкие языки пламени колыхались на сквозняках, отбрасывая на стены дрожащие тени. За ним, не произнося ни слова, уверенно шел Пик Коль — его личный рыцарь, молчаливый, словно часть самой тьмы, но Вару чувствовал его присутствие спиной. Наконец, они достигли дверей покоев. Два стражника выпрямились, скрестив копья у входа. — Можете идти, — едва слышно прошептал Вару, почти не поднимая головы. Усталость давила на плечи, и сегодня он особенно не желал видеть чужих лиц. — Но, принц-регент… — начал один из стражей, но замолк, когда Вару поднял на него усталый, но твёрдый взгляд. — Это приказ, — сказал он уже яснее и обернулся, чтобы взглянуть на Пика. — И сир Пик сам постережёт мои двери, не так ли? — Конечно, мой принц, — спокойно отозвался рыцарь, и голос его был как будто немного теплее обычного. Стражники поклонились, не задавая больше вопросов, и медленно удалились, оставив их вдвоём. Вару взялся за тяжёлую бронзовую ручку двери, толкнул створку внутрь, но прежде чем скрыться в покоях, обернулся через плечо. — Спокойной ночи, сир Пик, — сказал он тихо, почти робко, и их взгляды встретились. — Вам тоже спокойной ночи, мой принц, — ответил тот сдержанно, но с лёгкой, тёплой улыбкой. Дверь закрылась, и сразу после этого Вару, не сдержавшись, опустил лоб на прохладное дерево. В груди горело что-то мучительное — знакомое и всё ещё постыдное. Он долго стоял так, тяжело дыша, будто борясь с невидимым врагом. Сколько раз он уже пытался отречься от этой любви? Сколько раз ходил в септу, истово молился, стоя на коленях до крови, шептал свои тайны сквозь зубы, стыдясь самих слов? Но старый септон, невысокий и уже сгорбившийся от времени, никогда не гнушался его исповедей. Сидя по ту сторону деревянной решётки, он слушал, не перебивая, и не отворачивался, даже когда Вару, дрожа, признавался в любви к мужчине. Молчаливая любовь — не грех, говорил он. Грех — это действия, что несут боль, обман, предательство. А то, что Вару любил кого-то всем сердцем, просто и честно — разве это зло? Но мысль о том, что он любит не просто мужчину, а своего рыцаря, спутника и защитника, — была невыносима. Пик не знал. Не мог знать. Он был честен, предан, как меч в ножнах — прямой, холодный, недосягаемый. — Люблю тебя… — прошептал Вару в тишине, всё ещё стоя у двери. — Так люблю. Почему всё так? Почему любовь — это грех? Святая любовь… но моя — к тебе. Он оттолкнулся от двери, будто испугавшись собственной искренности. Подошёл к столику, налил вина и выпил, не чувствуя вкуса. Усталость в теле мешалась с горечью в душе. Сев прямо на край стола, Вару расстегнул жилет, затем медленно — пуговицы рубашки. Воздух коснулся кожи, но не принес облегчения. Он посмотрел в сторону окна — за ним уже сгущалась ночь. Поднявшись, он медленно подошёл к зеркалу. В тусклом свете свечей отражался не уверенный принц-регент, а мальчик с разбитым сердцем, ищущий ответа. Он провёл рукой по волосам, сжав челюсть. Но в глубине души знал — каждую ночь он будет ждать этого взгляда, этой сдержанной, почти незаметной улыбки. И каждую ночь будет молча любить. Стакан за стаканом — вино обжигало горло, но не уносило с собой боль. Она лишь крепла, глубже въедалась в грудь, жгла изнутри. Казалось, с каждым глотком Вару не терял — напротив, обретал: некое странное чувство решимости, хмельную отвагу, граничащую с безумием. В груди клубилось что-то невыносимое — тоска, одиночество, желание, стыд. Всё сразу. Он медленно поднялся, покачнулся, поймал равновесие, подошёл к дверям. Дверь открылась, и взгляды их встретились. Пик стоял как всегда — прямо, строго, настороженно. Но в его глазах на мгновение мелькнула тревога. — Мой принц?.. — спросил он, всматриваясь. — Вы в порядке? — Войди, — тихо, но жёстко сказал Вару. — Это приказ. Он отступил, давая дорогу. Пик, недоуменно нахмурившись, вошёл в покои, медленно, будто что-то предчувствовал. Вару подошёл к столику, оперся на него, глядя в пол, затем резко поднял глаза. — Подойди, — тихо, почти шёпотом, но с ноткой приказа. Пик шагнул ближе. — Сними доспехи, — голос Вару был напряжён, дрожал, будто он сам боялся своих слов. Он протянул руки, желая помочь, но рыцарь быстро перехватил их, тёплыми ладонями удерживая его пальцы. — Мой принц… мне нельзя. Это не подобает, — мягко, почти с мольбой произнёс он. Но Вару вскинул взгляд, и в нём сверкнуло что-то опасное — смесь боли, желания и усталости. — Делай, что я сказал, — коротко бросил он. Его пальцы уже работали над ремнями и застёжками. Металл с глухим звоном падал на пол — куски доспехов, символы долга и защиты, теперь становились препятствием, которое Вару хотел разрушить. Пик не сопротивлялся, стоял молча, и лишь взгляд его оставался напряжённым. Когда последний кусок упал, и рыцарь остался в одной лишь внутренней одежде — простой рубахе и штонах, Вару остановился. Его грудь тяжело вздымалась. Он сделал шаг ближе. — Я не могу больше, — выдохнул он, словно в исповеди. Он потянулся и ладонью провёл по шее Пика, затем скользнул к затылку и резко притянул к себе. Их губы столкнулись. Это был не поцелуй нежности — в нём была мука, настойчивость, голод. Пик сначала замер, но не отстранился. Руки Вару дрожали, сердце билось, как у загнанного зверя. Он знал, что, быть может, завтра будет стыд, страх, наказание… но сейчас была только эта секунда. Его любовь. Его грех. Его правда. Пик не отвечал сразу, и поцелуй повис в воздухе, странный, неудобный, словно застывший между дозволенным и запретным. Но Вару не отстранился. Он дрожал — от вина, от страха, от желания. Всё в нём говорило: если ты уйдёшь сейчас, я больше не выживу этой ночью. Пик всё ещё держал его запястье, как будто раздумывал. Затем медленно ослабил хватку, и вместо того чтобы оттолкнуть Вару, осторожно коснулся его щеки. Он не говорил ни слова, и тишина между ними стала куда громче любых признаний. — Ты пьян, — тихо произнёс он. — Я хочу, — так же шёпотом ответил Вару, снова приблизившись. — Хочу быть любимым. Пик закрыл глаза, будто борясь с собой, и снова открыл — но уже не с холодом в взгляде. Там была тревога, боль, что-то глубоко спрятанное. Он провёл пальцами по волосам Вару, нежно, будто боялся сломать. — Если мы перейдём эту грань, всё изменится, — прошептал он. — Назад пути не будет. — Его и не было, — сказал Вару, и больше не дал ни себе, ни ему шанса на сомнения. Он снова притянул его к себе, уже иначе — медленнее, мягче, и Пик ответил. Поцелуй стал долгим, настоящим, тихим, как обещание. За ним последовало движение — в полутьме, сквозь тяжёлую тишину. Пальцы дрожали, когда они расстёгивали одежду друг друга. Не спешили, не говорили — боялись, что любое слово разрушит хрупкое настоящее. Они медленно подошли к кровати, не отрываясь друг от друга ни взглядом, ни прикосновениями. Пик осторожно уложил Вару на мягкие покрывала, словно боясь причинить хоть малейшую боль. Несколько минут они просто целовались — глубоко, голодно, будто стараясь запомнить вкус друг друга, как последний глоток воздуха перед погружением в бездну. Каждый раз, когда губы отрывались, глаза находились вновь, и их дыхание сливалось в одно. Пик постепенно скользнул губами по шее Вару, оставляя осторожные поцелуи на его ключицах, груди, животе. Его ладони гладили бёдра, будто рисовали по коже невидимые линии, осторожные, медленные, тёплые. Вару закинул руки ему на плечи, чуть сжал, втягивая его ближе. Он дрожал — не от страха, а от предвкушения, от нежности, которая переполняла его. — Мой принц такой красивый… — прошептал Пик, проводя губами по его шее, и голос его дрожал от искренности. — Разве есть кто-то прекраснее его? — Если только ты, — ответил Вару сквозь улыбку, нежную и тёплую, словно только ему позволенную. Он приподнялся и вновь потянулся за поцелуем, жадным, требовательным, но полным любви. Пик замер, прижался лбом к его виску, и шепнул: — Я могу начать? Я буду осторожен. Вару смотрел в глаза, в которых больше не было рыцарского равнодушия — только трепет, только обожание. Он кивнул едва заметно. — Пообещай… — голос дрогнул, стал почти детским в своей уязвимости. — Обещаю, — ответил Пик, целуя его висок, — обещаю быть бережным. Когда Пик вторгся в него, Вару задрожал, выгибаясь в спине, словно натянутая струна. С губ сорвался сдавленный стон, который он поспешно попытался заглушить, прижав ладонь к губам, но Пик мгновенно пресёк это движение. Он перехватил его руку, сцепил их пальцы крепко, не давая ни малейшего шанса скрыться от близости, и начал двигаться — медленно, с упрямым постоянством, заставляя Вару терять связь с реальностью. Воздух в комнате стал вязким, насыщенным шёпотом дыханий и приглушённым скрипом койки. Вару сжался, но не от боли — от обострённого, до рези, чувства того, что всё происходит на грани: ещё немного — и его услышат, заметят, выведут на свет, а он не сможет ничего объяснить. Пик наклонился к его уху, будто почувствовав страх, и выдохнул: «Ты мой. Пусть знают». От этих слов Вару словно растворился. Его ладонь дрожала в руке Пика, сердце колотилось, как бешеное. Он знал, что это — безумие, что нельзя, не здесь, не сейчас, не с ним. Но тело предавало, откликалось, словно каждое движение рыцаря стирало границы между страхом и желанием. Пик усилил напор, но не терял ритма, будто знал, как не дать Вару сбиться, как удержать его на грани, не позволяя упасть ни в одну из сторон. Вару стонал уже громче, теряя контроль, забывая, где находится, кто он и почему вообще сопротивлялся вначале. Он запрокинул голову, обнажив шею, и Пик не удержался — прижался губами к пульсирующей коже, куснул, оставляя след. Вару задохнулся, но не оттолкнул — наоборот, сильнее сжал его пальцы, будто прося ещё. Всё в нём пылало, каждое касание отзывалось судорогой удовольствия, и чем ближе был конец, тем сильнее дрожало тело, поддаваясь волне за волной. — Пик… — простонал он, почти умоляюще, не зная, чего просит — пощады или продолжения. Но Пик молчал. Он только смотрел на него, хищно и одновременно нежно, словно высекал в памяти каждую гримасу, каждый вдох. Когда всё закончилось, Вару сдался полностью — лежал без сил, не размыкая сцепленных рук, не в силах даже говорить. Пик склонился над ним, вытер влажные пряди со лба и, впервые за всё это время, шепнул почти ласково: — Ты очаровательный.

***

Утро пришло тихо, с мягким светом, что пробивался сквозь тяжёлые шторы. Комната ещё дышала ночной темнотой, но первые лучи уже ласкали край кровати. Вару проснулся первым. Он лежал на боку, укрытый до плеч, и смотрел в одну точку на стене, не моргая. Его тело всё ещё хранило следы ласк, память о тепле другого, но душу сковывало что-то иное — холод, стыд, страх. Он чувствовал, как сердце глухо стучит в груди, и каждый удар будто спрашивал: Что ты наделал, Вару? Пик спал рядом, ровное дыхание и расслабленное лицо делали его почти неземным. Вару даже не сразу решился посмотреть на него. Он боялся. Боялся взгляда, боялся тишины, боялся последствий. Вчера казалось, будто весь мир замер, будто в их комнате не существует ни долга, ни титулов, ни проклятых запретов. А теперь мир проснулся, и вместе с ним — всё, от чего Вару так долго бежал. Он осторожно приподнялся, сел на край постели, прикрываясь простынёй, и вцепился пальцами в виски. Его трясло — от усталости, от вины, от тяжести понимания. Он нарушил всё, во что верил: устав, обет целомудрия, доверие к септону, честь Пика… всё, всё ради одной ночи, одного чувства, которое он больше не мог сдерживать. Он не жалел о любви — нет, любовь не могла быть грехом. Но он жалел, что позволил ей вырваться наружу так яростно, так беззащитно. Что теперь? — мысль билась в черепе, как птица в клетке. Он был принцем. Пик — его рыцарь. Это не просто любовь. Это — нарушение порядка, закона, традиций. Он чувствовал, как снова скатывается в ту самую воронку, в которую не раз его бросали чувства: он не должен был любить мужчину, не должен был любить подчинённого. Но он любил. И сделал шаг, от которого не будет возврата. Тихо, словно боясь разбудить прошлую ночь, Вару встал с постели, завернувшись в тонкое покрывало, и прошёл к столику. Вино ещё оставалось в кубке, и он с отвращением отставил его — не хотел забываться, хотел помнить. Хотел понять, что теперь с ним станет. Он услышал шорох за спиной — Пик пошевелился, но не встал. Вару не обернулся. Он просто закрыл глаза и прошептал в пустоту: — Что же я натворил? За спиной послышался приглушённый, хрипловатый голос, ещё сонный, но внимательный: — Вы ничего не натворили, мой принц. Вару вздрогнул, но не повернулся. Он сжал пальцы в кулак, вцепился ими в край стола так, будто это могло удержать его на ногах. Он не знал, услышал ли Пик его шёпот или просто почувствовал, что происходит. Но одно было ясно — теперь между ними не было тишины. — Пожалуйста, не называй меня так сейчас, — сказал Вару, и в голосе дрогнуло что-то надломленное. — Не сегодня. Не после этого. Пик медленно сел на постели, прикрывшись простынёй. Он не двигался к Вару, будто чувствуя, что любое приближение сейчас может быть воспринято как вторжение. Он только молча смотрел на его хрупкую спину, на тонкую линию лопаток под светом утреннего солнца. — Я не сожалею, — сказал он наконец, просто и ровно. — Но понимаю, если ты сожалеешь. Вару замер. Он сжал челюсть, прикрыл глаза и медленно выдохнул. — Я… — Вару замер, не сразу находя слова. Его голос был хриплым, почти сорванным, будто он до сих пор не мог отдышаться. Он посмотрел на Пика, и в глазах его читалась неуверенность, страх и вместе с тем — болезненная, беззащитная искренность. — Я не жалею… потому что это была моя любовь к тебе.