Лёд отчаяния

      Скрежет лезвия о лёд, бешенный стук сердца глубоко в груди, громкое дыхание, практически на грани истерики. Он вновь поднялся, вновь начал скользить по, испещеренной полосами, ледяной глади, спиной вперед, поднимая руки на уровень груди.       Разворот на стовосемдесят градусов, толчок левой ногой от площадки, и лезвие конька взмывает ввысь, вместе с фигуристом, тройной аксель – группировка, Вэй Усянь плотно прижимает руки к туловищу, обнимая себя, он готов к выезду. Три успешных, полных вращения и превосходное приземление на правую ногу с вытягиванием левой назад. Все его тело в напряжении, каждая клеточка тела готова к новой комбинации движений.       И вновь разбег, и вновь тройной аксель, и вновь выезд на правой ноге, и снова, и снова, и снова. До тех пор, пока тело не откажет, пока конечности ещё хоть немного слушаются, пока сердце бешенно бьется в груди.              «Зачем все это?» – спросят те, кто не понимают ажиотажа вокруг спорта.       За тем, что пока ты в спорте, пока ты на льду, на площадке, на сцене, ты должен биться, держать оборону, от таких же как ты. Стоит на мгновение потерять бдительность или расслабиться, и ты уже свергнут, падаешь, разбиваясь на тысячи осколков, не оставляя от себя и тени. Ведь всегда найдётся тот, кто талантливее тебя, сильнее, красивее, харизматичнее. В искусстве и спорте иначе нельзя, либо ты, либо тебя.       Поэтому, пока тело двигается, он вновь и вновь выезжает на лёд. Это уже десятый или пятнадцатый прыжок? Никто не знает, все сбились со счета на пяти. И вот, ещё одно скольжение. Сердце замирает в предвкушении. Столь изящная и сильная фигура Вэй Ина взмыла ввысь. Тройной аксель, каждое вращение которого, вызов гравитации. Но что-то дрогнуло в идеальном механизме, конечности не слушаются, выехать не получается, голеностоп уже не держит. Прямо с высоты в полметра от поверхности льда, он падает, недокрут, и лезвие конька предательски скользит, нарушая и без того хрупкое равновесие.       Полет, казавшийся триумфом, оборвался, словно струна скрипки в натяжении. Тело, еще секунду назад парящее в воздухе, рухнуло вниз, на ледяную арену. Глухой удар, как эхо разбившейся мечты, разнесся по залу. Лёд принял в свои холодные объятия упавшую звёздочку. Искры боли посыпались из глаз, отражаясь в безжалостном блеске льда. Отчаяние, словно цунами накатывало на Вэй Усяня.       Полуметровая высота обернулась пропастью, в которую рухнула надежда на идеальное выступление мирового уровня. Тишина арены оглушала, и лишь судорожное дыхание фигуриста нарушало ее зловещее спокойствие. Все вокруг начинало расплываться, в глазах его, стояли злые слезы, он ведь может? Может. Может! Он ведь делал это на протяжении последних двенадцати месяцев. Это он вернулся на лёд спустя перерыв в два года из-за полученной ранее травмы. Это ведь именно он зашёл столь далеко, и вновь поднялся на мировую арену.       Что же ему мешает подняться? Ничего. И он встаёт. Встаёт, поднимает голову на трибуны, и видит, как все смотрят на него в ожидании, и тогда, он ярко улыбается, как может только он. Только он – Старейшина Илин, получивший свое прозвище за упорство, за смелость и координированность, за то, что именно он поднимался из раза в раз, не смотря на боль, страх нового падения, неуверенность и слабость.       Отчаяние на его лице превращается в очередную маску, кульминационный момент в играющей для выступления музыке, полностью совпал с падением, ощущение, словно они синхронизировались.       Такая маленькая и такая сильная фигура на льду вновь срывается с места, разгоняется до бешенной скорости. Зрители на трибунах замирают, кажется, даже не дышат. Только он может встать после такого падения. Только он может подняться вновь.       Шальной огонь в глазах Старейшины Илина завораживает и разжигает огонь в других.       Взмывая ввысь, словно птица, фигурист касается ледяной глади коньком, высекая искру в густой мгле арены. Толчок, и он устремляется ввысь, вращаясь с неистовой грацией. Трижды мир переворачивается, замирая в вихре скорости, изящества и точности. Затем, словно сошедший с небес, Вэй Усянь возвращается на землю, твердо и уверенно, словно паря над реальностью. Тройной лутц – это очередной вызов гравитации, проявление мастерства и дерзости, запечатленный в танце на ледяном полотне. Зал взрывается криками и аплодисментами, но фигурист не останавливается.       Словно нежнейший цветок перуанской лилии, распускающийся навстречу солнцу, фигурист медленно, но уверенно изгибается. Одна нога, как опора, удерживает его над ледяной гладью, а другая взмывает ввысь, к затылку. Руки образуют изящную арку, обрамляя грациозный изгиб тела. Вращение Бильман – это воплощение гибкости и красоты, застывший момент совершенства, где хрупкость и сила сливаются в едином танце. Это мольба, обращенная к небесам, воплощенная в движении, грация, гибкость, изящество и мастерство – объединенное в единое целое, рожденный на ледяной арене. Кажется, будто время останавливается, позволяя зрителям насладиться этой минутой гармонии и грации, прежде чем вращение завершится, оставив лишь воспоминание о столь прекрасной и недосягаемой фигуре.       Музыка затихает, он изящно выходит из вращения Бильмана и подымает голову на трибуны, обнимая себя за плечи. Нет, ему не холодно, ему больно, больно не от падения, больно от того, что он не смог показать всего себя, больно от ошибки, от того, что нога предательски дрогнула. В глазах маленькой звёздочки стоят слезы, гулкое дыхание и громкий стук сердца разрывает ледяную тишину арены.       Секунда. Две. Три. Зал взрывается криками. Все в восторге. Лица сидящих на трибунах видны плохо, но они кричат ему:         «Сияй, словно на небе, Старейшина Илина!»              «Усянь, ты лучший!»                          «Старейшина сияй!»       И он сияет. Сияет так как никогда не сиял. Его лицо озаряет искренняя улыбка, а из глаз текут маленькими дорожками слезы. Он показал им настоящее фигурное катание, такое, каким его ещё никогда не видел. Наполненное отчаянием, надёждой, волей и талантом, то, что никто и никогда не видел на ледяной арене.