i will call out to you softly / a beautiful emptiness lingers in my room

Минхо вскакивает от резкого звонка телефона — настолько резкого и неожиданного, что Дори, свернувшийся у него на груди, вскакивает вместе с ним и с глухим возмущением перебирается на другой край кровати. Минхо нежно проводит пальцами по шерстке, когда тот устраивается, и тянется к телефону. Звонить уже перестали, а телефон светится экраном блокировки. Минхо бросает взгляд на время — два тридцать три ночи и значок кровати рядом. В это время телефон обычно не звонит. Он еще не успевает посмотреть, от кого поступил звонок, как экран снова загорается входящим. Номер не сохранен, но Минхо узнает его безошибочно. Даже несмотря на то, что удалил контакт специально. Он колеблется секунду, и тут за окном раздается вой сирены. Может, скорая. Может, пожарные. А может… полиция. И, охваченный внезапной тревогой, он принимает звонок и сразу спрашивает: — Что случилось? Ты в порядке? — Хен, — голос Ким Сынмина доносится из динамиков, а в голове Минхо он проносится эхом. Сколько прошло времени? Минхо не заметил, но времена года уже сменились. У Сынмина голос спокойный, не испуганный. Минхо откидывается на подушку. Несколько секунд тишины — и снова голос, смазанный, пьяный: — Минхо-хен, ты спишь?.. Минхо отодвигает телефон, чтобы посмотреть на дату. Среда. У Сынмина по средам пара в восемь утра. — …поможешь мне? — доносится, когда он возвращает телефон к уху. — Что? Тяжелый выдох. Звонок в дверь. — Пусти меня, хен, — говорит Сынмин. — Ты пьяный? — осторожно спрашивает Минхо, стараясь скрыть удивление. Ким Сынмин почти никогда не напивается. Он обычно страдает от сильного похмелья, и он всегда говорил, что это того не стоит. Поэтому он ограничивал себя и чаще всего приглядывал за остальными. Иногда — за своим нетрезвым парнем. И очень редко — наоборот. Но Минхо научился отличать все стадии пьянства Сынмина. — Нет, — отвечает тот. Потом икает. — Может, чуть-чуть? — С кем ты пил? — С Ян Чонином… — сонно тянет Сынмин. Потрясающий дуэт. Чонин всегда устраивает марафон по выпивке. Если Сынмин пьян — значит, Чонин вдвое хуже. Кто тогда контролировал весь этот «полет»? — А как ты сюда добрался? — Чан-хен… Он нас забрал и развез. Чонин плохо себя чувствовал, Чан-хен нервничал… А, он просил передать привет. Значит, с Чонином все в порядке. А вот тот, с кем не все в порядке — сейчас держит телефон у уха. Вот к чему приводит разрыв отношений, когда никто из общих друзей о нем не знает. Минхо особо и не скрывал, просто… когда он, наконец, снова начал появляться на встречах, ссылаясь до этого на работу, разговоры о разрыве казались… неуместными. Затянутыми. Он был уверен, что Сынмин все объяснил. Тем более, что тот тогда избегал его с такой тщательностью, что и говорить было не о чем. Но, видимо, Сынмин так и не рассказал. — Хен, — жалобно тянет Сынмин, нарушая затянувшуюся тишину. Минхо слышит, как он снова звонит в дверь. — Жарко. И в туалет хочу. Я вводил код, но не работает… Минхо не говорит, что сменил код. Потому что иначе, возможно, он бы сорвался, примчался бы к Сынмину и потребовал бы объяснений с криком и слезами. Он поднимается и идет к домофону. Суни уже сидит возле двери, внимательно слушая. Он всегда так делает. Когда Минхо нажимает кнопку, голос Сынмина наполняет квартиру. Он что-то снова бормочет, смотрит в экран, и у Минхо в животе все сжимается. Он открывает дверь. — Хэй, хен! — бодро говорит Сынмин. — Через три минуты буду. Минхо ждет у входа вместе с Суни. Потом кот тычется мокрым носом в ногу, и Минхо выходит в коридор. Через минуту раздается звук открывающихся дверей лифта, и он напрягается. И появляется Сынмин. Он идет, уткнувшись взглядом в пол, и почти падает у ног Минхо. Тот тянется поймать его, но Ким сам выравнивается. Они стоят, окутанные неловкой тишиной. Потом Сынмин поднимает голову… и улыбается. Щеки его отливают пунцовым даже в тусклом освещении. — Хен… — шепчет он и обнимает Минхо, пряча лицо у него на плече. — Я скучал. От него пахнет соджу и пивом, но под этим всем ощущается знакомый аромат ванили, слишком насыщенный, как и всегда. И Минхо обнимает его в ответ, не задумываясь. Лишь когда Сынмин зарывается носом в его шею, Минхо отстраняется, мягко отталкивая двумя руками. Сынмин смотрит на него с дурашливой улыбкой, и сердце Минхо сжимается. Стук. Суни. — Эги-я! Мой любимый котик, — восклицает Сынмин, бросаясь к Суни. Гладит, целует, прижимает. — Я скучал. По тебе — больше всех. Только не рассказывай остальным. Потом он снимает обувь и проносится внутрь. Суни остается стоять с обиженной мордой и бросает взгляд на Минхо, как будто это его вина. Минхо включает кондиционер, ставит на максимум, достает варенье с медом, наливает холодной воды в черную кружку с нарисованной половинкой сердца и кидает лед. Как всегда. Минхо не пьет этот чай. Он — для Сынмина. Тот выходит из ванной, как ни в чем не бывало. Минхо просто смотрит. И думает, как все это естественно. Сынмин улыбается, замечает кружку: — Это мне? Он не ждет ответа. Он и не нужен. Белая кружка с другой половиной сердца стоит на сушилке. — Но я только что почистил зубы… — бормочет он. Минхо не спрашивает, где он нашел зубную щетку. Он спрятал ее, но не слишком старательно. — Не пей, — говорит он. Сынмин смеется. Смех наполняет комнату, отзываясь эхом. Минхо отворачивается. Думает, сколько времени понадобится на «отвыкание» в этот раз. Сынмин подходит. Целует в нос, точно в родинку. Это — привычка. Благодарность. За чай. За ночь. За то, что все еще любит. Он заходит в спальню. Минхо слышит, как скрипит кровать. Потом — шорох, извинение и мурлыканье. Суни заходит следом. Квартира кажется чересчур пустой. Минхо ложится на диван. Холодно. Но он не двигается. Утром он просыпается под зеленым летним одеялом — самым тонким. Тем самым, которое Сынмин подарил ему много лет назад. И кондиционер все еще включен на двадцать один. Все идеально. Кроме одного — звенящей тишины.

***

Минхо возвращается из ванной с салфетками в руке, а Чанбин, сидящий за столом, сверлит его взглядом. Прожигает дыру. Минхо делает вид, что не замечает, осушает стопку соджу и заворачивает очередной кусок мяса в салат. Час назад Чанбин пришел к нему без предупреждения. Без приглашения. Минхо даже вынужден был запереть котов в своей комнате. Все это время Чанбин сидит на кухне — единственном месте, где нет шерсти, — и раздраженно жалуется, что видит Минхо слишком редко. Уговаривает его пойти выпить. Только вдвоем. Минхо долго на него смотрит, пытаясь понять — он знает? Чанбин приподнимает бровь: — Думаешь, я не понял, что ты пропадаешь с наших встреч из-за Ким Сынмина? Тон у него вроде бы и легкий, с обычной издевкой. Но у Минхо в животе все переворачивается. — То есть… ты знал? Сынмин тебе наконец рассказал? — Нет, — качает головой Чанбин. — Он молчал до конца. Сам догадался. Как вы оба могли не удосужиться сказать нам? — А зачем мне что-то говорить? Я же не с вами встречался, — парирует Минхо, слишком резко. Он сразу понимает, что перегнул. По лицу Чанбина пробегает тень — не обида, нет. Он знает, Минхо не хотел ранить. Просто сорвался. Ли опускается ниже в кресле и выдыхает. — Я правда думал, что он уже всем все рассказал. — Тогда тебе следовало самому сказать, когда понял, что мы не в курсе. — Я знаю… — вздыхает Минхо. — Просто все… — Сложно? — подхватывает Чанбин. В точку. Как он умеет. Минхо молча кивает: — Очень. Чанбин встает, обходит стол, только чтобы утянуть Минхо в объятия. Сильные, надежные. Минхо обычно не плачет. Но в этот момент в нем что-то и рушится, и склеивается обратно. Он не осознавал, насколько нуждался в утешении, пока не получил его. — Наш хен-и, — тихо говорит Чанбин. — Это должно быть тяжело. Все хорошо. Я с тобой. Я подниму тебе настроение. Минхо отталкивает его, морща нос, но губы предательски дрожат в улыбке: — Обойдусь. Мне и так норм. И вот они снова в том самом ресторанчике с корейским барбекю, куда Минхо часто заглядывал, когда был хороший повод. Раньше — почти всегда с Ким Сынмином. Иногда — с остальными. Минхо давно здесь не был. Не потому, что поводов не было. Их как раз было много. Он пахал в студии, проект за проектом — и все успешные. Слишком даже. Но… даже самая грандиозная победа теряет вкус, когда тебе не с кем ею поделиться. Он делает еще один мясной сверток, кладет туда больше мяса, чем обычно, и протягивает Чанбину. Тот разевает рот и принимает угощение без капли смущения. Но взгляд не отрывает. — Скажи уже, — не выдерживает Минхо. — Это вообще не в твоем стиле молчать. Я не развалюсь. — Но можешь. — Прошло уже много времени. Я в порядке. Минхо знал, что разговор придет к этому. Конечно, Чанбин захочет знать, что произошло. У Минхо в голове заранее заготовлены ответы на все возможные вопросы. Но Чанбин… не спрашивает. Он молча осушает рюмку соджу, продолжая пялиться. Минхо готов вырвать у себя волосы. — Да спроси уже! — срывается он. — Просто, черт возьми, спроси! Чанбин и не моргает. Просто кладет перед ним его же телефон: — Номер тебе какой-то назойливый названивал. Я взял трубку, вдруг важно. Минхо делает вид, что его это не трогает, и выпивает еще. Он догадывается, кто это. Но спрашивает: — Кто звонил? — Сынмин-и. Минхо хмыкает, разблокируя экран. Пять пропущенных. Один разговор — пять минут. Он сжимает телефон. — Чего он хотел? — Когда вы в последний раз виделись? Минхо прокручивает в голове список заранее подготовленных ответов: — Он приходил недавно. Был пьян в стельку, я пустил его переночевать. Так чего он хотел? — Минхо-хен… — Нет, Чанбин. Просто скажи уже прямо, что хочешь, или ответь на мой вопрос. Что нужно Ким Сынмину? Чанбин опускается на стул. Вздыхает. — Спросил, где ты. — И? — Я сказал, что тебя нет дома. — И?.. — Он ответил, что уже у тебя под дверью. — Что?! — Минхо подскакивает. Глаза бегают по стеклянной стене ресторана, снаружи — дождь. — Чанбин! Почему ты не сказал это раньше?! — Хен, — Чанбин смотрит абсолютно серьезно, — ты куда? — Домой. — Сейчас? У нас же еще полно еды. — Съешь все сам. Я оплачу. — Хен! Минхо не отвечает. Чанбин хватает его за запястье, усаживает обратно. Ли почти рычит. — Минхо-хен, вы ведь расстались. — И что? — выдыхает Минхо. Словно он сам не знает. Словно каждую секунду не живет с этим. Словно не просыпается ночью, вспоминая, чего лишился. — Это сделает больно вам обоим. Ты же понимаешь. И Чанбин прав. Всегда прав. Но он не знает. Не знает, что сейчас, в эту минуту, Сынмин стоит под дождем. Один. Летом. Среди комаров. Среди воспоминаний. Минхо встает. Чанбин уже не останавливает. Он расплачивается, выскакивает на улицу и, к счастью, сразу ловит такси. Пассажир как раз выходит. Минхо просит ехать быстро. Достает телефон. Звонит. Без ответа. Когда такси подъезжает, дождь утихает. Минхо выбегает еще до полной остановки машины, мчится вверх по холму к дому. Люди под зонтами оборачиваются. Ему плевать. Он видит Сынмина еще до того, как замечает здание. Тот сидит на ступеньках у входа, сгорбившись. Огромная ветровка, закатанные рукава, черная кепка. Голова опущена на колени. Минхо бросается к нему, встряхивает за плечи: — Сынмин? Тот поднимает голову. Глаза мутные, щеки красные. — А, Минхо-хен… — улыбается. Тепло. Глупо. По-доброму. Сжимает его руку. Минхо оглядывает его — нет ли ран. Сынмин просто смотрит. С тем же взглядом. Тем самым. — Ты подстригся? — вырывается у Минхо. Сынмин хлопает по кепке: — Как ты узнал? Ли фыркает: — Я что, тебя не знаю? Молчание. Тот самый удар в грудь. — Точно… — шепчет Сынмин. — Хен знает все. Минхо опускает руку вниз, затем подходит к стеклянной двери и набирает код. Он не ждет, пока Сынмин последует за ним, и сразу заходит в открывшийся лифт. Сынмин стоит по другую сторону квадратной кабины — растерянный и с румянцем на щеках. Минхо намеренно старается не смотреть в его сторону. Когда они достигают этажа Минхо, Сынмин первым выходит из лифта, слегка пошатываясь, и Минхо инстинктивно тянется к его талии, но тот быстро восстанавливает равновесие, и Минхо просто застывает на секунду с поднятыми руками. Мимо проходит кто-то, заходя в лифт, и Минхо снова закрывается, прижимая руки по швам, прежде чем идти дальше. Сынмин следует за ним почти вплотную. Кошки выстраиваются в ряд у входа, когда Минхо открывает дверь. Дуни сразу же мяукает при виде хозяина, а Дори, как всегда, повторяет за старшими, перенимая их дурные привычки. Но прежде чем Минхо успевает что-то сказать, Сынмин протискивается мимо него, тут же приставая к котам. Ли видит, как радость Сынмина отражается во всем — в линии его плеч, в движениях рук, пока коты облепляют его, словно пчелы мед. — Малыши! Я скучал! Всех по головке! Всех! Коты отвечают каждый по-своему: Суни лапой трогает колени Сынмина, Дуни все еще мяукает, а Дори пытается залезть к Киму на колени. Минхо считает это немного чрезмерным, учитывая, что они виделись всего несколько недель назад, хотя раньше могли не видеться и дольше, но он не говорит об этом. Он обходит их, снимая обувь, и идет на кухню. Возвращается со стаканом холодной воды к Сынмину, который гладит Дори по голове, кепка его лежит на коленях. Сынмин поднимает взгляд на Минхо, когда опускает Дори на пол, глаза слегка растерянные, улыбка такая же глупая. Дыхание спирает, а сердце глупо бьется быстрее. — Что? — спрашивает он. — Так плохо? Джисон сказал, что хорошо. — Хан Джисон — лжец, — парирует Минхо. И добавляет: — Я не то хотел сказать… — Джисон-и не стал бы мне врать, — перебивает Сынмин, и это звучит вполне убедительно. Джисон расскажет Сынмину многое, и лжи в этом никогда не будет. Сынмин встает с пола и снимает ветровку, прежде чем, наконец, медленно пройти внутрь. Он кладет ветровку на один из стульев за обеденным столом и направляется прямо в ванную. Рука Минхо влажная от стакана, который он держит. Он осушает все содержимое одним большим глотком, чувствуя, как холод пробегает по его голове. Возвращается на кухню, ставит стакан в раковину, достает кружку Сынмина и машинально начинает заваривать его любимый чай с ююбой и медом. В какой-то момент он слышит, как открывается дверь в ванную, и ждет целую минуту, что Ким Сынмин войдет на кухню, но этого не происходит. Зато доносится скрип его кровати и мягкое мяуканье Суни из спальни. Минхо тяжело выдыхает, глядя на кубики льда, которые уже почти растаяли. Он колеблется: оставить ли все как есть, умыться и лечь спать на диване в гостиной, но в ноги кто-то толкается, и, посмотрев вниз, он видит Дори, который почти что сверлит его взглядом. Со вздохом Минхо выходит из кухни — с кружкой в руке и котом у ног. Когда они входят в спальню, Дори сразу прыгает на кровать, занимая свое место у ног Сынмина. К счастью, тот уже переоделся — на нем одна из пижамных футболок Минхо и шорты. Он сидит, привалившись к изголовью, и гладит Суни, что устроился на коленях. Минхо старается не думать о том, насколько все это знакомо, — до мелочей, до того, как замедляется его сердце и трепещат бабочки в животе от этой уютной картины. Он все еще немного пьян. По привычке садится на край кровати и вручает кружку Сынмину. Ким довольно мурлычет и делает глоток. Когда снова смотрит на Минхо, его сонный взгляд чуть неуверенный, скользящий. Минхо знает этот взгляд слишком хорошо. Обычно Сынмин держится с достоинством и уверенностью, но иногда — очень редко — позволяет себе ослабить фасад рядом с Минхо. Он не закатывает истерику, вовсе нет, но смотрит на Минхо глазами с влажным блеском — только для него, чтобы тот увидел и понял. Пожалуйста, говорят эти глаза. Пожалуйста, исправь все за меня. И Минхо, всегда слабый к просьбам Сынмина, делает это. — Стрижка не выглядит плохо, — тихо и искренне говорит Минхо, проводя пальцами по его челке. — Просто по-другому. Сынмин тихо мычит, глаза чуть светлеют, он наклоняется ближе к руке. — Это немного драматично. Все еще непривычно видеть себя в зеркале. Но Джисон сказал, что я красивый. Минхо молча кивает в согласии. Сынмин кладет свободную руку поверх его ладони и улыбается. Наступает пауза — сначала одна, потом вторая. Минхо чувствует, как покалывает там, где Сынмин держит его, и это чувство распахивает его — вдруг все становится слишком открытым, слишком живым. — Хен, — зовет Сынмин почти шепотом, будто если сказать громче — хрупкое спокойствие разобьется. Проходит еще мгновение. Минхо видит, как Сынмин буквально начинает засыпать — веки опускаются все ниже, взгляд мутнеет, тело расслабляется. Он бережно вынимает кружку из его рук и ставит на тумбочку. — Спи, — шепчет Минхо. Он помогает Сынмину лечь на спину и накрывает его тонким одеялом — только до груди, потому что если натянуть выше, Сынмин обязательно начнет жаловаться на жару. По привычке убирает его челку со лба, хотя теперь она едва достает до бровей. Осознает это и сжимает кулак, собираясь отдернуть руку, но Сынмин обхватывает его запястье. Секунду они смотрят друг другу в глаза. Потом Сынмин подносит его запястье к губам и оставляет мягкий, долгий поцелуй на пульсе. У Минхо где-то в горле застревает бабочка. — Иди в душ, хен, — говорит Сынмин с улыбкой, которая не доходит до глаз. — Тебе станет лучше. И Минхо, всегда слабый к просьбам Сынмина, идет. Он выходит из ванной прямо в гостиную, не бросив ни одного взгляда в сторону спальни, и ложится на диван с мокрыми волосами. Бабочка все еще в горле. Легче не становится. Минхо смотрит в стеклянную дверь балкона — на яркую луну, выглядывающую из-за серой полупрозрачной шторы. Он поднимает руку, закрывая ею луну, и сжимает пальцы в кулак. Минхо все еще не понимает, как что-то, что кажется таким близким, может быть таким далеким. Когда он разжимает руку, на ладони остаются полукруглые следы. И он думает, что, может быть, этого достаточно — иметь хотя бы часть луны.

***

— Но почему они в итоге так разошлись? — спрашивает Феликс, ставя фильм на паузу. Минхо закидывает ему в рот попкорн, надеясь, что это заставит его замолчать, но тот только сильнее начинает валить вопросами. — Я не понимаю. Это из-за парня? Он разрушил их отношения? — Нет, — сразу отвечает Минхо. — Почему ты так думаешь? — Ну, он поцеловал Мисо, когда встречался с Хэын! И Мисо ушла после этого. И с этим ожерельем тоже история. — Ёнбок-а, ты только что слышал, как Хэын призналась, что испытывала злость к Мисо, потому что боялась потерять ее. Дело вовсе не в парне. — Тогда в чем? — Возможно, просто потому что они были собой. Потому что это были Мисо и Хэын, — отвечает Минхо. — Свалить все на парня — значит обесценить весь смысл фильма. То, что между ними было, не разрушить так легко третьей стороной, тем более любовным интересом. Это все куда глубже. — Вау, — Феликс открывает рот. — Откуда ты все это знаешь? Сколько раз ты смотрел, чтобы до такого дойти? — Раз так триста. Феликс смеется: — Ким Сынмин? — Ким Сынмин, — эхом отвечает Минхо, несмотря на все, улыбаясь. — Серьезно. Он сказал, что я не понял сути, но так и не объяснил. Просто велел смотреть, пока не дойдет. — Может, это невозможно объяснить словами. — Да. Это нужно почувствовать, — отвечает Минхо. — А теперь можешь включить? — Скажи, они будут счастливы? — Просто включай, Ли Ёнбок. Феликс надувает губы, но нажимает «плей». Минхо продолжает кормить его попкорном. Они смотрят еще минут десять, когда у Минхо звонит телефон. Феликс безмолвно спрашивает, ставить ли на паузу, но Минхо покачивает головой. Он и так видел этот фильм столько раз, что может прокрутить его весь в голове. Он смотрит на экран, прежде чем ответить. — Хен, привет. Это Хенджин-и, — с того конца слышится пьяный голос Хенджина. У Минхо даже не возникает желания отметить, что представление было излишним. Вместо этого он отвечает: — Здравствуйте, Хван Хенджин-щи. Хенджин стонет: — Ты звучишь точно как мой сантехник. Хотя он теперь просто Хенджином меня называет. — Кто? — Сантехник. Ну, который чинит трубы. — Что ты вообще делаешь с трубами, что умудрился с сантехником подружиться? — Эй. Это между мной, богом и моим сантехником. — Ну-ну, — отвечает Минхо. — Ты ведь явно не для этого звонил. С другого конца слышен какой-то шорох. Минхо не делает вид, что заинтересован. — А, точно. Я хотел спросить, — говорит Хенджин, потом замолкает на несколько затянутых секунд. Затем с явным капризом произносит: — Ты должен спросить «что». Минхо выдыхает через нос. Феликс смотрит на него вопросительно. — Что такое, Хван Хенджин-щи? Хенджин снова стонет: — Сынмин-и у тебя? Я хотел ему кое-что сказать, но он не берет трубку. — И почему ты решил, что он у меня? Сегодня же будний день, он, наверное, дома. — Нет. Он только что был со мной. Когда мы разошлись, он сказал, что идет к тебе. — Он был с тобой? — Я так и сказал. Он позвал меня выпить. Мы немного выпили, а теперь он не отвечает. Он у тебя? Или ты тоже от меня его скрываешь? Это потому что я сказал ему вылезти из своей задницы? Я же пошутил. Хотя, может, я и не ошибался, он ведь… Хенджин несется без остановки, его речь становится все более бессвязной. — Хенджин-и, говори медленно, — говорит Минхо. — Ким Сынмина здесь нет. Ты спрашивал у его сестры? Он, может, просто… — Я говорю тебе, он должен быть у тебя! Он человек с определенной целью. Посмотри у двери, может, он опять делает глупости и… Минхо кладет трубку. Передает Феликсу миску с попкорном и встает проверить домофон. Суни сразу же семенит за ним, мяукая тихо и царапая лапками пол у его ног, пока Минхо смотрит на экран слишком долго. — Что случилось, хен? — спрашивает Феликс, вслух озвучивая то, что кот не может сказать. Минхо качает головой, уже двигаясь к двери. Но перед тем как выйти, он вспоминает про ветровку, которая обосновалась на одном из стульев за обеденным столом, и возвращается за ней. — Я скоро вернусь. Просто смотри дальше! — бросает он Феликсу, прежде чем выйти из квартиры. Он уже спустился в лобби, когда его телефон снова звонит. На экране — неизвестный номер. — Хен, — слышится голос Сынмина. Минхо напрягает плечи: — Йа, ты где, черт возьми? — А? Что с тоном? Что-то случилось? — Если ты сказал Хенджину, что идешь ко мне, ты должен быть здесь. Где ты сейчас? — А, — Сынмин цокает языком. — Я тут. Минхо сдерживается, шагая вниз по холму: — Где? — Тута-а, — тянет Сынмин в полном эгье. Минхо буквально видит его лицо. Тяжело вздыхая, он продолжает: — На детской площадке. Ли разворачивается и идет в противоположном направлении. Когда он доходит до площадки, он видит Сынмина, сидящего на качелях и чертящего узоры ногами в песке. Минхо снова тяжело выдыхает и тут же направляется к нему. — Ким Сынмин, — зовет он, убирая телефон в карман. Он окидывает Сынмина взглядом, когда тот поднимает голову. Вроде бы все в порядке — никаких повреждений, разве что щеки пунцовые. От алкоголя? От жары? Сынмин лениво моргает. Уличный свет мягко подсвечивает его глаза, немного спрятанные под козырьком кепки, делая их еще ярче. — Минхо-хен, — говорит он, медленно, сладко, как мед. — Ты нашел меня. — Что ты тут делаешь? — Просто сижу, — отвечает Сынмин с улыбкой, в которой нет радости. Его взгляд падает на ветровку в руке Минхо. — А ты что? Что тут делаешь? — Ты тупой? — Тупой из-за хена. — Ты правда тупой? — Будь со мной помягче, — жалуется Сынмин, надув губы. Минхо проводит рукой по взмокшим волосам и отводит взгляд, чувствуя, как сердце успокаивается. Между ними воцаряется хрупкая тишина. Его рубашка прилипает к спине от пота. Он почти ощущает, как лето липнет к коже. Сынмин тянется ко второй качели и предлагает ему сесть. Минхо садится. — Если честно, — тихо начинает Сынмин. — Я собирался набрать тебя. Но не мог придумать, что сказать. Минхо прикусывает щеку. Молчание. Потом: — Надо было снова прикинуться пьяным. Сынмин не удивляется. Только смеется безжизненно: — Может, и правда. Тогда ты был бы добрее. — Я никогда не бываю с тобой добрым. — Верно. Конечно, — снова этот пустой смех. — Хенджин сказал, у тебя есть цель. Что за цель? — Ты серьезно слушаешь бредни пьяного? — Ты тоже пьяный. Ёнбок ждет меня, так что если тебе нечего сказать, я вызову тебе такси. — А, значит, ты и был планом Ёнбока. — Он сейчас один смотрит «Родственную душу». Сынмин смотрит на него, глаза расширяются в шоке, почти комично. Минхо сдерживает улыбку. — Ты оставил Ёнбока смотреть ЭТО в одиночку?! Хен, убить его было бы менее жестоко. — Я убью тебя! Это ты виноват. — Ха, обычный день, — пожимает плечами Сынмин. Минхо бросает на него взгляд и снова включает телефон: — Так, такси? Или автобус? — Не могу пойти домой в таком виде. Нуна начнет волноваться, и я больше никогда этого не забуду. — Лично мне это звучит как отличная сделка. Теперь уже Сынмин смотрит в упор. Минхо, непонятно зачем, удерживает взгляд. Потом Сынмин отводит глаза первым, поднимает голову к небу и что-то бормочет себе под нос. Это ощущается естественно. Это ощущается правильно. Это — они. Когда Минхо снова смотрит на него, Сынмин плачет. Уголки губ опущены, брови нахмурены. Все знакомо до боли. Минхо тянется. Если это естественно. Если это правильно. Если это — они. — Ах… — Сынмин дрожаще выдыхает. Он сам вытирает слезы с уголков глаз. — Похоже, я действительно пьян, — еще одна слеза. — Вали все на Хвана Хенджина. — Скажи, что мне делать, — говорит Минхо, глядя на песок. — Мне продолжать подыгрывать? Уйти? Скажи, чего ты хочешь, Сынмин. Тишина. — Хен-а… — зовет Ким чуть громче шепота. В голосе — отчаяние. Только Минхо может его услышать. Сынмин всхлипывает, и у Минхо сердце разрывается, тот оставшийся кусок, который все еще внутри его груди. Он встает с качелей, накрывает Сынмина ветровкой и обнимает его. Позволяет ему плакать, гладит по спине. — Пойдем домой, — говорит Минхо, когда Сынмин успокаивается. Он накидывает ветровку ему на плечи, поднимает подбородок и вытирает слезы. Потом берет его за руку. — Сынмин-а. Минхо видит, как Феликс просыпается от хлопка двери — поднимает голову с подушки на диване и, щурясь, смотрит на него. — Минхо-хен? — сипло спрашивает он. Голос ниже обычного, с хрипотцой после сна. Минхо замечает следы слез на его щеках и почти чувствует вину. Взгляд Феликса скользит к фигуре рядом с Минхо. — Сынмин-и? Сынмин тихо мычит в ответ, не отрывая взгляда от пола. Минхо ощущает, как его ладонь сжимается в руке Сынмина — тот прижимается ближе, почти прилипает к его боку, стараясь укрыться от чужого взгляда. Минхо бросает извиняющийся взгляд на Феликса, чуть поднимает уголки губ и ведет Сынмина в ванную. — Прости, Ёнбок-а, — говорит Минхо, возвращаясь в гостиную после того, как дверь ванной мягко захлопывается. Он опускается на диван. — Ты досмотрел фильм? Как тебе? Феликс моргает несколько раз, надувает губы: — Убить меня было бы менее больно, хен. Минхо тихо смеется: — Сынмин сказал то же самое. Феликс убирает надутость с лица, становится серьезным. Он смотрит на Минхо искренне, как всегда: — С Сынмином все в порядке? Что случилось? Минхо отодвигает с его лба прядь, мешающую глазам: — Просто немного выпил. Ничего серьезного. Не переживай. — Мне уйти? Я могу позвонить Чан-хену, он меня заберет. — Нет-нет. Не надо. — Точно? Я не хочу мешать. — Ты не мешаешь, — уверяет Минхо. Он взъерошивает волосы Феликсу, когда тот снова надувает губы. — Серьезно. Прости, что разбудил. Хочешь чай с ююбой? Я как раз собираюсь сделать для Сынмина. Ему помогает заснуть. Минхо уходит в свою комнату с кружкой в руке, а за ним следует Дори. Перед этим он отдает Феликсу чай и убеждается, что у того есть все необходимое. Сынмин уже полностью укутан в тонкое одеяло, рядом с его головой лежит Суни. Минхо подходит к кровати, ставит кружку на прикроватную тумбочку и поправляет одеяло, чтобы оно доходило только до груди — выше будет жарко, и Сынмин начнет жаловаться. Он проводит рукой по его короткой челке и чувствует, как сжимается грудь. Он смотрит в окно, за которым его взгляд встречает темное небо. Луны не видно. Чья-то рука обхватывает его запястье, возвращая в реальность. Сынмин смотрит на него заплаканными, опухшими глазами. Минхо нежно проводит пальцем по его веку, и Сынмин с благодарностью прижимается к ладони — это знакомо, до боли. У Минхо тысяча слов и столько же вопросов, но он только говорит: — Я сделал тебе чай с ююбой. Сынмин моргает сонно, садится. Минхо пользуется моментом, чтобы вытащить руку. Сынмин берет кружку и делает глоток. Тишина в комнате звенит громче, чем стук сердца в горле. Минхо встает и направляется к выходу, но Сынмин хватает его за руку. Минхо считает до трех, прежде чем обернуться. — Куда ты? — спрашивает Сынмин, голос дрожит, хрипит. Минхо хочет верить, что из-за сна. — Ёнбок попросил одеяло, — отвечает Минхо слишком быстро. Это ложь. И они оба это знают. Феликс такой горячий, что даже зимой не пользуется одеялом. Минхо добавляет правду: — И я еще не почистил зубы. Ел карамельный попкорн. Сынмин не выводит его на чистую воду, не давит. Минхо считает это милостью. Тот дважды сжимает его руку и отпускает. Минхо уходит в ванную, руки его пусты, но кажутся такими тяжелыми, будто он несет в них целую луну. Когда он выходит, спустя неоправданно долгий перерыв на разговор с зеркалом, он видит, что Дуни устроился у Феликса в объятиях на диване. Оба спят. У Минхо появляется легкая улыбка, напряжение в плечах немного уходит. Он возвращается в спальню, вытирает лицо полотенцем, закрывает дверь, оставляя небольшую щель — вдруг коты захотят выйти. Сынмин лежит на боку, его рука распластана на пустой стороне — стороне Минхо. Рядом с его ногами устроились Суни и Дори. Боль, что сидит в костях Минхо, та самая пустота под ребрами с того дня, как Сынмин вышел за порог, возвращается. И она глубже, сильнее. Он забирается в постель, не давая себе подумать, и прижимается к Сынмину. Обнимает за талию. Ким сдвигается, прижимаясь ближе, и гладит Минхо по спине. Словно боится потерять. Словно расстояние — это то, что их может разрушить. Время скручивается. Все, что было — сжимается в этот момент. Сон не приходит к Минхо. Сердце колотится в висках, в груди, в ладонях. Но он расслаблен, как никогда. Спокоен. Все ощущается так правильно. Он чувствует влажный нос у ног. Потом мягкую лапу. Потом слышит, как дверь чуть приоткрывается. И все замирает. — Прости, хен, — шепчет Сынмин, уткнувшись в макушку Минхо. Он говорит это так, будто раскрывает секрет. Будто надеется. Минхо прикусывает язык и глотает бабочку в горле. Он задерживает дыхание, боится разрушить момент. Как он разрушает Сынмина. Как разрушает все. Проходит целая вечность. И Сынмин, наконец, продолжает: — Похоже, я так и не научился жить без тебя. А потом мир, к несчастью, снова начинает вращаться.

***

Стук по окну машины заставляет Минхо вздрогнуть. Снаружи, у пассажирского окна, стоит Сынмин и смотрит на него с вопросительным выражением лица. Минхо понимает — правда, он бы и сам удивился. Не каждый день он приезжает за Сынмином к университетскому корпусу, особенно в четверг, когда обычно старается закончить все дела, чтобы спокойно встретить выходные. Но у него сегодня отгул за прошлые выходные, когда он работал без передышки, а от Джисона он слышал, что у Сынмина сегодня последний экзамен в семестре. Хотя, если уж быть точным, Джисон вообще-то говорил о своем экзамене — ведь они с Сынмином учатся на одном направлении, с одинаковыми элективами. Так что неудивительно, когда за спиной Сынмина появляется сам Джисон — с выражением не вопроса, а понимания. — Хен! — первым говорит Джисон, когда Минхо опускает окно. — Ты за мной приехал? Не стоило. В глазах Сынмина мелькает что-то — сначала осознание, потом что-то похожее на раздражение, но чуть мягче. Мельком, почти незаметно. Минхо все равно ловит этот взгляд. Он снимает блокировку с дверей, и Джисон молча садится на заднее сиденье. А Сынмин все еще стоит снаружи и смотрит на него с той самой пустотой в глазах, за которой всегда прячется слишком много мыслей. Это могло бы быть смешно. Минхо ведь всегда видит Сынмина насквозь, а Сынмин это знает, и Минхо знает, что Сынмин знает. Ли сдерживает ухмылку, тянется через салон и открывает дверь с его стороны. Только тогда Сынмин садится. Ну что за дива. Минхо закатывает глаза. Улыбка Сынмина расползается шире. Джисон высовывается между сиденьями, разрушая момент между ними: — Есть одно место с пастой, я давно хотел туда сходить. — Ты не устал? — хмурится Сынмин. — Ты же спал четыре часа. — Да. Я держусь на двух американо и адреналине от мысли, что сдал последний экзамен в жизни, — отвечает Джисон. — Так что, паста? Минхо бросает взгляд на него, потом на Сынмина, и задерживает его чуть дольше, чем нужно. — Прости, Джисон-а, но у меня уже есть планы, — и, заметив, как Сынмин открывает рот, добавляет: — С Сынмин-и. Сынмин выглядит искренне удивленным. Джисон просто кивает, и Минхо благодарен ему за это. Позже обязательно угостит его чем-нибудь вкусным. — Тогда высади меня у студии Чани-хена, — говорит Джисон. — Я уговорю его покормить меня. Когда Джисон выходит, в машине становится тихо. Слишком тихо. Минхо жалеет, что не включил радио. Или хотя бы не дал Сынмину аукс — тот бы точно включил свою любимую группу. Минхо смотрит в зеркало заднего вида и ловит взгляд Сынмина. Они некоторое время просто смотрят друг на друга, потом Минхо возвращает внимание к дороге. Тишина тянется, как старая резинка. Сынмин тяжело выдыхает. Минхо едва не дергается. — Что ты делаешь, хен? — Веду машину. Сынмин закатывает глаза и снова громко вздыхает: — Куда мы едем? — Ты оставил у меня кепку, — говорит Минхо. Она все еще лежит там, где он ее оставил, — прямо посередине туалетного столика. Минхо каждый день старается не смотреть на нее. У него не выходит. — Твоя квартира в другой стороне. — Знаю. — Хен, — зовет Сынмин. Потом снова. И снова. И еще раз, на этот раз тише, почти устало: — Хен. Он перестал приходить к нему с того раза. Минхо ждал — один день, другой, неделю. Ждал звонка, но телефон молчал. И все же это даже не худшая часть. Потому что тогда, в то утро, он не спал. Он слышал, как Сынмин шептал его имя, как гладил по лицу, как пальцы скользили к его запястью, и к коже прикасались мягкие губы. — Я ухожу, — шептал Ким. Почти так же, как ночью до этого. — Пока, хен-а. Минхо слышал, как закрылась дверь. Слабый, тихий щелчок. И, как тогда, он ничего не сделал, чтобы его остановить. Свет светофора меняется на красный. Минхо поворачивает голову и видит, что Сынмин уже смотрит на него. Луч солнца ловит блестки на его веках — и они мерцают фиолетовым. Минхо невольно улыбается. Когда-то это была его привычка — наносить блестки на веки перед важными событиями. Просто для удачи. Конечно, не было никаких доказательств, что это работает, но от этого он чувствовал себя лучше — а разве не в этом суть удачи? Сынмин тогда смеялся, когда Минхо, пьяный, рассказал об этом. Но в следующий раз, перед своим экзаменом, Ким пришел к нему и попросил нанести блестки. Так это перестало быть просто «его» — и стало «их». — Я не за Джисоном приехал, — тихо говорит Минхо. Сынмин наклоняет голову, чуть прищуривается. Луч солнца снова скользит по блесткам на его веках, и Минхо впервые за долгое время дышит легко. — Я приехал за тобой. Всегда — за тобой. Свет меняется на зеленый. Минхо возвращается к дороге. В зеркале он видит, как Сынмин зевает. — Если хочешь, можешь поспать, — говорит Минхо. — Наверняка ты спал меньше, если Джисон спал четыре часа. Я разбужу тебя к обеду. Ну, к позднему обеду. Ты ел что-то перед экзаменом? Может, заедем за перекусом? — Ел онигири, — отвечает Сынмин. — Из 7-11. Минхо морщится. — Отвратительно. — Отвратительно, — повторяет Сынмин. — Я украл его у нуны. Это было единственное, что лежало в холодильнике. Минхо хмурится. — Ужасно. — Ужасно, — снова эхом повторяет Сынмин. — Но нужно же было хоть что-то поесть. Минхо улыбается — легко, почти незаметно. — Хорошо. — Хорошо, — снова повторяет Сынмин, а потом тихо смеется — и смех тут же превращается в зевок. Минхо включает радио, и из динамиков сразу доносится музыка группы, которую любит Сынмин. Он убавляет громкость, чтобы не мешала, пока Сынмин откидывает спинку сиденья и достает с заднего кресла подушку для шеи с Почакко. Когда Минхо выезжает на трассу, направляясь на восток, он слышит тихое посапывание. Это успокаивает его, и он чувствует странное удовлетворение от того, что просто будет рядом, когда Сынмин проснется — впервые за долгое время. Спустя какое-то время Минхо останавливается на заправке. Он паркуется, потягивается, а потом поворачивается к Сынмину. Тот все еще крепко спит, щеки прижаты к подушке, рот чуть приоткрыт. Это мило. Почти до боли. Минхо даже не хочет его будить. Но Сынмин наверняка голоден, поэтому он, нехотя, мягко трясет его за плечи. Сынмин недовольно ворчит и отворачивается, но Минхо не сдается — пока тот не открывает глаза и не смотрит на него сонно и обиженно, губы вытянуты в капризный бантик. Минхо едва сдерживается, чтобы не умилиться вслух. Обед проходит тихо. Они едят нэнмен с пулькоги, который Минхо заказал в киоске с самой длинной очередью. Минхо — свой любимый пибим-нэнмен, а Сынмин — муль-нэнмен без груши, но с лишними огурцами и целым яйцом. Сынмин все еще выглядит сонным, но ест с аппетитом и постепенно просыпается, так что Минхо не чувствует необходимости заполнять тишину разговорами. Уже когда они собираются уходить, Сынмин хватает его за запястье и тащит к киоску со снеками. Ли ворчит, но, конечно, в итоге платит за целый пакет ненужных сладостей, которые они вряд ли осилят за одну поездку. Сынмин открывает пачку шоколадных шариков, как только они снова выезжают на трассу. Через несколько секунд слышится хруст — и Сынмин протягивает пачку Минхо. Тот качает головой. В машине стоит уютная тишина — только музыка любимой группы Сынмина да его редкие хрусты. Все идеально ложится на свои места, как кусочки пазла. Это комфорт. Настоящий. Наверное, впервые за долгое время Минхо чувствует себя так спокойно. Он краем глаза ловит взгляд Сынмина в зеркале заднего вида — тот, оказывается, украдкой поглядывает на него. Их взгляды встречаются. Сынмин отводит глаза первым, чуть смущенно, до боли по-сынминовски. Минхо не сдерживает улыбку. Через минуту Сынмин спрашивает: — Хен, тебе… удобно? В его голосе есть что-то, что заставляет Минхо нахмуриться. — А тебе нет? Кондиционер слишком холодный? Или музыку поменять? Я ведь не удалял твое устройство из списка… Сынмин смеется, перебивая его на полуслове. Но в этом смехе нет тепла. Даже наоборот — в нем сквозит что-то едкое. Повисает новая тишина — не такая, как раньше. Она тяжелая, натянутая. Минхо чувствует, как вцепляется в руль, будто в спасательный круг. — Ты вообще знаешь, какой ты смешной, хен? — вдруг спрашивает Сынмин. И если его смех почти был колким, то голос — уж точно. — Ты все это делаешь… пускаешь меня к себе, позволяешь все, позволяешь быть рядом, и… что я должен из этого понять? Минхо не понимает. Честно. Он не понимает. Кажется, что все время шел не той дорогой. Потому что если бы шел правильно, Сынмину бы не было так больно. — Что я должен думать, если ты… когда так чертовски очевидно, что ты чувствуешь ко мне, но ты не… просто не… — Сынмин тяжело вздыхает, как будто сдается. — Это ты ушел, Сынмин, — говорит Минхо, когда понимает, что тот больше не собирается продолжать. Его взгляд упирается в дорогу впереди. Он моргает несколько раз подряд, будто это поможет. Эти слова он никогда не произносил вслух. Только у себя в голове. Только среди четырех стен, где никто не слышит. Потому что вслух — значит по-настоящему. — А ты даже не остановил меня. — Что? — Ты даже не остановил меня, хен, — говорит Сынмин тихо. Без злости. Без боли. Просто констатирует факт. Как будто думал об этом каждую из тех 108 ночей. Минхо не знает, что хуже — его гнев или это спокойное принятие. Он не знает, какой будет правильный ответ. Сынмин — единственный, с кем он когда-либо был. Единственный, кому он отдал сердце. И единственный, кто вернул его обратно. Минхо не знает, что сказать. Поэтому он говорит единственное, что знает. То, что уже говорил 109 дней назад. — Прости. — Хен, ты знал? — спрашивает Сынмин тихо. — В какой-то момент твои «прости» звучали искреннее, чем «я люблю тебя». — Это неправда, — отвечает Минхо. Потому что это не правда. Нет ничего сильнее, чем то, что он чувствует к Сынмину. И, может быть, именно в этом проблема. Потому что Ким Сынмин — ослепительный, неизбежный, невозможный Ким Сынмин, а Ли Минхо — просто Ли Минхо. И, наверное, это его наказание. — Может быть, — тихо усмехается Сынмин. — Но именно так это и ощущается. Минхо вспоминает, как долгие дни пытался понять — когда все пошло не так. Он перерывал все уголки памяти в поисках причин, последствий, любых следов. Пытался вернуться назад, по их маршрутам, по тем же дорогам туда и обратно. Но ничего не находил. И теперь понимает — искать и не нужно. Это не то, что можно увидеть. Это то, что можно только чувствовать. А может, он знал это всегда. Просто не хотел тушить огонь. Но ведь именно так и бывает, правда? Огонь гаснет, дым превращается в пепел, а пепел рассеивается в воздухе. И, возможно, к тому моменту, когда Минхо это осознал, его уже не осталось вовсе. Он больше ничего не говорит. Только то, что знает — или думает, что знает. Он выбирает молчание. И считает, что поступает правильно, когда Сынмин просто откидывается на сиденье и снова открывает пачку со снеками. Остаток пути проходит в напряженной тишине. Она должна быть неуютной, но почему-то — нет. Лицо Сынмина светлеет, когда они проезжают шлагбаум у въезда в прибрежный городок. Он смотрит в окно, словно ища подтверждение своей догадке. Потом поворачивается к Минхо: — Мы едем к морю? Минхо улыбается уголком губ. — Ты ведь говорил, что хочешь туда — отпраздновать конец учебы, прежде чем тебя выкинет в реальную жизнь. — Ты все еще помнишь это? — Да, — отвечает Минхо. Он встречает взгляд Сынмина, в котором блестит свет — ярче, чем блестки на его веках. — Помню, Сынмин-а. Они успевают как раз к закату. Сынмин выскакивает из машины первым, едва Минхо паркуется у обочины — с видом, откуда закат видно лучше всего (по крайней мере, так утверждал Сынмин по результатам своего «быстрого ресерча»). Когда Минхо подходит, Сынмин уже сидит на большом камне, по форме удивительно похожем на сердце. Минхо не знает, специально ли он это заметил или просто выбрал первое удобное место, слишком занятый видом моря. Это неважно — потому что Сынмин машет ему рукой и похлопывает рядом. Они сидят рядом, молча. Только шум прибоя заполняет пространство между ними. Когда солнце начинает клониться к горизонту, Сынмин спрашивает: — Странно, да? Почему рядом с морем так спокойно? — Потому что красиво, — отвечает Минхо. — Ты ведь любишь красивое. Поэтому… — он не заканчивает фразу. Но это и не нужно. Шутка, которая звучала столько раз, что потеряла все свое веселье, но не смысл. Простое, искреннее признание, спрятанное между строк. Закат отражается в глазах Сынмина — пурпуром, как блестки на его веках, и розовым — как цвет, разливающийся по щекам Минхо. — Верно, — говорит Сынмин. — Поэтому я и люблю море. Минхо никогда не говорил ему этого, но он сам начал любить красивое. Потому что взгляд Сынмина, когда он смотрит на красивое — это то, что невозможно описать словами. Какое бы мимолетное или незначительное это ни было, этот взгляд делает все осмысленным. Они едят морепродукты на ужин, потому что море и морепродукты, по мнению организатора поездки Ким Сынмина и его друга — поиска Нэвэр, идут рука об руку. Ресторан оживлен, даже в четверг вечером, и это, к счастью, заполняет тишину между ними. Сынмин наливает Минхо рюмку соджу прямо посреди того, как Минхо жарит креветку, и Ли несколько секунд смотрит на нее, прежде чем опрокинуть. Наверное, это плохая идея, ведь он не планировал оставаться в этом городе, но если это значит больше времени с Сынмином, то, возможно, это не так уж плохо. А если и плохо — это уже проблема будущего Минхо. Через несколько бутылок соджу и после пиршества они оба пьянеют, но Минхо справляется чуть лучше Сынмина, ведь у него переносимость алкоголя выше. Минхо идет купить мороженое в СиЮ Март рядом с рестораном, чтобы немного протрезветь. Но вернувшись с мороженым, он не находит Сынмина за столом, который, к слову, уже убран. Паника поднимается в животе Минхо, сердце подпрыгивает к горлу, он ищет Сынмина, мысленно ругая себя миллион раз за то, что оставил его одного, пока тот пьян. Телефон уже прижат к уху, Минхо набирает Сынмина, но звонок остается без ответа в который раз. Проходит момент, который может казаться вечностью, прежде чем он находит Сынмина, сидящего на камне у моря с выражением, слишком мирным для того беспокойства, которое Минхо испытывает. Минхо кричит его имя, а потом идет к нему, наполненный энергией. — Как ты мог вот так уйти?! Без единого слова, — ругает Минхо, когда подходит к Сынмину. Голос дрожит от всего бега и переживаний. Ноги подкашиваются, и он падает на колени. Резкая боль от камней притупляется, когда его охватывает тревога, как холодная вода, ведь причина его страха — прямо перед глазами, в безопасности. Что-то мелькает в глазах Сынмина, и он притягивает Минхо к себе на колени, обнимая, пока его рука успокаивающе скользит по спине Минхо. — Черт, я правда думал, что с тобой что-то случилось, — едва выдыхает Минхо, голос дрожит и хрипит, такого Ли себе обычно не позволяет. Дыхание его прерывистое и болезненное. — Я так испугался. — Все хорошо, — тихо шепчет Сынмин. — Я здесь. Все хорошо, хен. Попробуй дышать, а то тебя вырвет. Минхо пытается вздыхать, когда рука Сынмина скользит вверх по спине, а выдыхать — когда скользит вниз. Проходит некоторое время, прежде чем он дышит ровно, и еще немного, прежде чем успокоилось сердце. Сынмин держит его, пока он приходит в себя, в безопасности, в тепле. — Я в порядке, — шепчет он Сынмину на шею, когда успокаивается и находит голос. Сынмин продолжает гладить спину, и Минхо думает, что тот мог не услышать, поэтому повторяет громче: — Я теперь в порядке. Сынмин мягко соглашается и спрашивает: — Отпустить тебя? — Нет, — сразу отвечает Минхо, инстинктивно цепляясь за рубашку Сынмина и прижимая лицо к его плечам. — Просто… немного… Давай останемся так на немного. — Прости, — говорит Сынмин через мгновение молчания. — Я не хотел тебя пугать. — Все в порядке. — Но это не так. — Все в порядке, — настаивает Минхо. — Ты здесь, и это главное. — Хотелось бы, чтобы ты перестал так говорить, — вздыхает Сынмин, перестав гладить спину Минхо. Минхо слегка отстраняется, хмурится и смотрит на него. — Что? Сынмин тяжело вздыхает. — Давай оставим это. Я не хочу с тобой сейчас ссориться. — Нет, скажи, — настаивает Минхо. — Скажи, что тебя ранит, если это я, объясни, как я это делаю, потому что я не знаю. Я правда не знаю. Я думал, ты будешь счастливее, ведь я дал тебе то, что ты хотел. Почему тебе все еще больно, Сынмин? Почему? — И что именно я хотел? Что ты думал, хен? — То, что ты просил. Чтобы мы расстались, потому что для тебя все это больше не работало. — Для меня не работало? Ты так все это время думал? — Ну, точно не для меня. Потому что я этого не хотел. Мне и в голову не приходило... — Хен меня больше не любит! — перебивает Сынмин, выкрикивая эти слова. Его голос слышен над волнами, сливаясь с бескрайним морем. Но в нем есть другая, невиданная уязвимость. — Ты просто перестал меня любить. Я видел это. Я чувствовал это. — Это не так… Малыш, Сынмин, нет, — заикается Минхо, глаза его широко раскрыты, бабочка застревает в горле, одна за другой. Мысли, что Сынмин вообще мог так думать, разрывают его сердце. Сынмин смотрит на него с блеском в глазах, и сердце Минхо разбивается еще сильнее. Это его вина. И хотя это тяжело, он находит голос сквозь бабочек и боль в костях: — Это не так. Это совсем не так, Сынмин-а. — Я не был уверен. Ты не говорил со мной. Не впускал меня. И ты дал мне уйти. Ты просто позволил мне уйти, хен. — Я просто… Ты сказал, что мы несчастны. Ты сказал, что мы… мы несчастны. Я думал, что так ты хочешь. Я думал, ты хочешь, чтобы я отпустил тебя. Я думал, ты хочешь расстаться. Сынмин всхлипывает, качает головой, упрямые слезы собираются на его блестящих ресницах. — Я хотел того, чего хотел ты. Я чувствовал, что если бы не сказал это первым, ты бы это сделал. И я бы не смог дать тебе это. Может, пепел еще полностью не рассеялся в воздухе. Может, дым еще не исчез. Может, огонь можно разжечь снова. Если Минхо чему-то научился в походах, так это тому, что затушенный огонь можно разжечь заново — протянуть пару спичек дыму. — Сынмин, — зовет Минхо, глядя прямо в глаза, которые сейчас избегают его взгляда. Он зовет снова, и снова, и снова, и в последний раз с полной надеждой. — Сынмин. — Это нечестно, — вздыхает Сынмин. — Ты не можешь использовать мой жалкий метод против меня. — Так ты признаешь, что он жалкий? Сынмин слегка шлепает Минхо по спине, почти без силы. Минхо невольно смеется. — Сынмин-а, посмотри на меня, — зовет Минхо снова, нежно и ласково. Он проводит рукой по его волосам и цепляется за них на затылке, чтобы приподнять лицо, выравнивая их взгляды. Сынмин, хоть и неохотно, делает это. Минхо протирает слезы, упрямо цеплявшиеся за ресницы Сынмина. Одно лишь слово уже скользит к кончику языка, но вместо него он говорит: — Я люблю тебя. — Я знаю. — Я правда, правда люблю тебя. — Я знаю. — Я никогда никого не любил так, как люблю тебя. Ты единственный. Ты будешь единственным, — Минхо обхватывает лицо Сынмина руками и проводит большим пальцем по яблочкам щек. Он улыбается, когда Сынмин прижимается к его руке. — Но со временем любовь несет с собой не только любовь. В ней есть что-то еще. Для меня всегда было больше. Ты понимаешь, о чем я? — Но между всем этим все равно остается любовь, — отвечает Сынмин спустя мгновение, осмыслив слова Минхо. — Не так ли, хен? Минхо смотрит в глаза Сынмина и видит в них отражение недосягаемой луны на небе. Но здесь, в его ладонях, она полная, яркая, близкая, красивая. — Я немного забыл об этом. Но теперь я знаю. Благодаря тебе, — говорит Минхо. — Наверное, я просто слишком боялся ощутить боль и причинить ее тебе. Но моя осторожность все равно сделала это. — Она причинила боль и тебе. Тебе тоже было больно, — говорит Сынмин, взгляд его мягкий, а все защитные барьеры разрушены. — Мне даже понравилось. Прости. Но я чувствовал, что если бы ты мне отказал, я бы сделал что-то радикальное. Ты же знаешь, как я реагирую на отказы. — Знаю, ты избалованный малыш. — В этом виноват буквально ты сам. — Я немного сомневался, — говорит Минхо. — Но ты — это ты, а я — это я. Хотя я почти сошел с ума, когда ты продолжал уходить. — Ты уже достаточно сумасшедший. — И угадай, кто вел себя как безумный и приставучий бывший? — Все равно ты. Ты отвечал на мои звонки, приглашал меня внутрь, делал чай с медом и ююбой и позволял спать в своей постели, — отвечает Сынмин. — Но ты не сказал мне того единственного, что я хотел услышать. Глаза Минхо смягчаются. Сынмин снова избегает взгляда Ли, устремив свой на море позади них. Волны слишком нежно бьют о камни. Минхо держит в ладонях сердце Сынмина — яркое, красное, живое. — Прости, Сынмин-а, — тихо, но четко и искренне говорит Минхо. И в этом слышится вся его боль. Не потому что он считает, что нужно это говорить, а потому что знает, что это правильно. — Я просто… не знаю, как держать людей рядом с собой. Затем наступает пауза. Мгновение, когда есть только они, яркая луна в огромном небе и безмолвное море. Минхо тянется к краям рубашки Сынмина, обхватывает ее рукой, а затем продолжает: — Но вот ты здесь. Сынмин обводит рукой запястье Минхо, мягко снимает его руку и переплетает свои пальцы с его. — Но вот я здесь, — говорит он. — Но мне все равно нужно услышать это от тебя. Скажи это. Одно слово. То самое слово, которое мучает твои утренние мысли и портит ночи. Минхо ненавидел, что Сынмин видит его насквозь, знает его так, как он сам себя порой не знает, словно Сынмин вынул его мозг и проводил исследование. Но здесь, при луне и море, он понимает, что ему это не мешает. Если кто-то знает его полностью, он рад, что это Сынмин. — Останься, — шепчет Минхо, будто секрет, существующий только для них двоих, спрятанный от луны и моря. — Пожалуйста, останься со мной, малыш. Надолго, очень надолго. Сынмин улыбается, щеки его поднимаются так высоко, что это выглядит слегка глупо. Но улыбка счастливая и искренняя, согревает Минхо. — Конечно, хен. Раз уж ты так красиво попросил. — Проказник, — бурчит Минхо у губ Сынмина. Он не понимает, кто целует первым, только ощущает губы Сынмина на своих, и как же он по ним соскучился. Прошла целая вечность, но Сынмин как будто такой же, каким Минхо его помнил, и даже лучше. Минхо прижимается к нему всем телом, обнимает за шею, а Сынмин тянет его ближе, обвив за талию. Они медленно и нежно размывают тысячелетнюю тоску одним долгим поцелуем. Шуршание пакета с мороженым отвлекает Минхо, а Сынмин продолжает тянуться за поцелуем без стеснения. Минхо чувствует, как нагревается лицо, и списывает это на летнюю жару. Он смотрит на пакет рядом с Сынмином и глаза расширяются. — Мороженое! — восклицает он, вытаскивая клубничное. Сынмин смотрит на него растерянно, губы чуть опухшие от поцелуя. Зрелище немного кружит голову Минхо, но есть более срочная проблема. Он сжимает пакет, морщится: мороженое растаяло. — Все растаяло. Это твоя вина! — Что такое? — спрашивает Сынмин, еще немного рассеянный. Глаза едва отрываются от губ Минхо, когда тот подносит мороженое к лицу. — Мороженое? — Да. Я взял, чтобы немного протрезветь. — Думаю, мы давно переросли это, хен. — Что тогда делать с этим растаявшим мороженым? — Я перешлю тебе деньги в какао позже, обещаю, — говорит Сынмин, с ноткой отчаяния в голосе, целуя Минхо. Минхо уворачивается, и поцелуй падает в уголок губ. — Хен, — жалуется он и тянется снова. На этот раз поцелуй падает на щеку. Он прижимает Минхо к себе так, что невозможно понять, где заканчивается он, а где начинается Минхо. — Хен-а… — Знаешь, я заметил, что ты называешь меня так только тогда, когда тебе что-то нужно. — Это не так. Не приписывай мне свои слова. — Это правда. У меня есть доказательства, которые могут это подтвердить и, возможно, погубить тебя, прежде чем ты начнешь жить в реальном мире. Будь осторожен, Ким Сынмин. — Ты меня любишь, — шутливо говорит Сынмин и крадет поцелуй у Минхо, а тот прогоняет это в голове, немного медленно принимая ласку, потому что она делает его мягким, совсем не таким, как его обычный тщательно выстроенный острый образ. Сынмин целует снова, задерживаясь на секунду, прежде чем Минхо отстраняется. — Правда, хен-а? Ты любишь меня так сильно, что хочешь держать меня подальше от реального мира. Минхо протяжно мычит, ни подтверждая, ни отрицая. Он все еще уворачивается, когда Сынмин пытается целовать его снова. — Если не собираешься целовать меня, слезь с колен! — капризно ругается Сынмин после нескольких неудачных попыток, лицо красное от злости и жары, словно избалованный малыш. Так мило. — Ты тяжелый. Я даже ног не чувствую. Минхо смеется, легко и сладко, как газировка в солнечный день. Он занимает свободное место рядом с Сынмином и притягивает его лицо к себе, страстно целуя. Наклоняет голову Сынмина вбок, углубляя поцелуй, лаская губы и вызывая тихие стоны, когда посасывает язык. Ким слушается, когда Минхо обвивает руками за талию и прижимает к себе. Когда Ли начинает задыхаться, он отстраняется первым, а Сынмин без стеснения тянется вслед за ним. Минхо закатывает глаза, но позволяет Сынмину покрывать поцелуями все лицо и шею. — Нам еще многое нужно обсудить, — говорит Минхо.

— Хен, разве мы еще не наговорились? — Не знаю. Я просто стараюсь следовать стандарту всех сцен расставания. — Хен-а, — зовет Сынмин, снова наклоняясь, чтобы поцеловать Минхо, и тот позволяет. — К черту дорамы. Просто целуй меня дальше. И Минхо, всегда слабый к просьбам Сынмина, целует. — Но нам правда стоит все обсудить, — тихо говорит Сынмин. Они сидят бок о бок на переднем сиденье машины Минхо, кондиционер работает на полную мощность из-за жары, а по радио играет любимая группа Сынмина. — Есть много того, о чем нужно поговорить, поорать, наплакаться. — Ты можешь делать все, что хочешь, малыш, — рассеянно отвечает Минхо, проводя влажной салфеткой, найденной в бардачке пассажирского сиденья, по лицу Сынмина. Он с усилием протирает глаза, чтобы стереть упрямые блестки с век, и теперь вся его рука в них. Ужас, единственный минус блесток. — Хен все выслушает. — Нет, — Сынмин качает головой, ищет глазами взгляд Минхо. — Ты тоже должен говорить. Ты тоже должен сказать все. Глаза Минхо смягчаются. Он щиплет Сынмина за щеки. — Хорошо. Скажу. Все скажу. Сынмин закрывает глаза, когда Минхо просит, пока продолжает стирать блестки. Он открывает их, когда Минхо проводит салфеткой по лицу второй раз, чтобы убедиться, что все чисто, и глупо улыбается, пока Минхо на него смотрит. Ли выдыхает, но не сдерживается и крадет у Сынмина дыхание. Они целуются лениво, без спешки, мягко, с любовью. Щеки Сынмина покрываются пятнами румянца, когда они отстраняются, а его светлые глаза хранят в себе вес луны. Минхо думает, что не должен довольствоваться ее частью, когда может иметь всю — и даже больше. Он перетягивает Сынмина к себе на колени, обхватывает ладонями линию его челюсти и мягко размыкает губы языком, пока Сынмин не поддается — податливо, легко. Они целуются, пока не кружится голова, и даже тогда почти не отстраняются: Минхо кладет голову на Сынмина, они дышат одним воздухом, под тихие ритмичные похлопывания Минхо по щекам Сынмина. — Я люблю тебя, малыш, — говорит Минхо, голос чуть дрожит от силы чувств. — Я так сильно тебя люблю. Сынмин глупо ухмыляется: — Я знаю. Никто в этом мире не любил меня так, как ты, хен. Никто. Звучит слишком громко. Как Минхо вообще смеет? Особенно когда все это кажется таким незначительным и мимолетным. Но это красиво: его красное, полное, бьющееся сердце в ладонях Сынмина. И выражение лица Сынмина, когда он смотрит на Минхо чистой, неподдельной любовью. И то, как Минхо отвечает ему тем же. — Останься, — шепчет Минхо в волосы Сынмина, пока тот целует его шею. Минхо откидывает голову, чтобы дать ему больше места. Тихо стонет, когда Сынмин прикусывает ниточку пульса, наверняка оставляя след. — Не… никогда не учись жить без меня. Оставь свои вещи в моей квартире. Приходи к моим котам каждый день — они ведь тебя обожают. Продолжай зависать у моей двери. Хорошо кушай. Пожалуйста, хорошо кушай. — Я тоже люблю тебя, Минхо-хен, — шепчет Сынмин в кожу Минхо, облизывая место, которое только что поцеловал. — Я останусь с тобой столько, сколько ты захочешь. Пока тебе не надоест. И столько, сколько смогу. Вечность, в которую начинаю верить благодаря тебе. — Это немного самонадеянно, не думаешь? — спрашивает Минхо, будто не находится в шаге от того, чтобы просто вылететь из собственного тела из-за того, как много чувствует к парню на своих коленях, у которого уже нет блесток на веках, но глаза все еще сверкают, как всегда. Сынмин кусает его за плечо. Минхо вздрагивает от неожиданности, издает низкий вскрик боли и пытается скинуть Сынмина с колен, но тот держится с какой-то невозможной хваткой осьминога. Смешок Кима переходит в приступ заразительного хохота, и Минхо смеется вместе с ним. В ответ Ли прикусывает губу Сынмина, целует туда же и нежно облизывает, чтобы успокоить боль. Они поговорят. Все обсудят. Минхо расскажет Сынмину все, что тот хочет знать, не скрывая ни слова. Минхо раскроет себя по кусочкам и позволит Сынмину собрать его заново. Он будет смеяться и заставит Сынмина смеяться еще громче. И позволит себе любить — и быть любимым в ответ. А потом спокойно уснет в объятиях Сынмина. Потому что Ким Сынмин — ослепительный, неизбежный, невозможный Ким Сынмин, а Ли Минхо — просто Ли Минхо. И, возможно, это и есть его благословение, которое он пронесет через всю жизнь. И через еще одну за ней.