Надеюсь, у тебя нет аллергии на клубнику?

— Что значит «заблокированы»? Прозвенел тонкий, почти детский девичий голос. С самого утра всё складывалось наперекор планам: вместо того чтобы без лишних проволочек приобрести долгожданную блузку и, не теряя ни минуты, отправиться на встречу с приятельницей, Злата Новикова оказалась у самой кассы, тщетно пытаясь дозвониться до банковских служб и выяснить, по какой это такой причине её кредитные карты внезапно перестали функционировать. — Уточняю повторно: зафиксированное ограничение не связано с техническим сбоем. Функционал ваших платёжных карт приостановлен в соответствии с решением эмитента. Проведение транзакций, следовательно, в текущий момент невозможно. — Превосходно. Видимо, вы коллективно решили поиграть в саботаж. Напомните, пожалуйста, каким именно образом я, по-вашему, теперь должна покупки оплачивать?Наличными, как простолюдинка? — Уважаемая, я ещё раз вас информирую, что доступ к платежным инструментам временно приостановлен. Дополнительная информация направлена на ваш контактный адрес. Благодарим за понимание. Конец передачи. Новикова сбросила трубку первой, не без усилия подавив в себе желание привычно топнуть ножкой. Каблук мог соскользнуть, и тогда она бы не только лицо потеряла, но и, чего доброго, равновесие. А начиналось так красиво. Даже красноречивому консультанту, мастеру убеждения и неподражаемому знатоку модных тенденций, удалось внушить Злате, что именно эта блузка из лимитированной брендовой линейки изумительно подчёркивает изящество её фигуры. Теперь же, оставшись стоять посреди глянцевого бутика, девушка ловила на себе пренебрежительные взгляды других покупателей. Конечно! Им же повезло не только выбрать красивую вещь, а ещё и оплатить её без всяких колебаний. — Простите за беспокойство, но, быть может, я могу чем-то поспособствовать? Вам удалось определиться с выбором? Или, при оформлении покупки, возникли затруднения? — элегантная профконсультанша, чья осанка и интонация подчёркивали принадлежность к миру утончённого сервиса, приблизилась к Новиковой. — Нет, ничего не нужно. Размер оказался неподходящим, и, честно говоря, я ожидала от коллекции большего. — Злата вздёрнула подбородок, пытаясь сохранить достоинство, хотя голос выдал лёгкое раздражение. Консультантша заметно изогнула бровь: в её пристальном взоре промелькнуло нескрываемое понимание ситуации. Она безошибочно уловила фальш в словах клиентки, но, оставаясь в рамках безупречного обслуживания, не позволила себе сморозить лишнего. На лице тотчас возникла идеальная, отточенная до автоматизма улыбка. — Как скажете. Надеюсь, в следующий раз выбор будет... более удачным. Всего доброго. — Да есть у меня деньги, стерва, есть. Просто не с той ноги сегодня встала. — едко усмехаясь, говорит Новикова, оставляя после себя шлейф вишнёвого парфюма.

***

Блондинка сворачивает к чёрному, сдержанно поблёскивающему под уличными огнями тонированному «Мерседесу». Без лишней спешки открывает заднюю дверь и осторожно прикрывает её, а не хлопает. Макс, личный водитель, человек молчаливый и педантичный, не одобряет подобные вольности. Он не произносит ни единого слова, особенно в адрес дочери Юрия Мартиновича, но один его колючий взгляд, брошенный в зеркало заднего вида, говорит о многом. Злата давно научилась читать эти молчаливые упрёки и предпочитает не нарываться лишний раз. Автомобиль плавно трогается с места. За окном проносятся стеклянные фасады, серые кварталы, неоновый шум Москвы — города, который никогда не спит, но с каждым днём всё реже местных жителей радует. Новикова погружается в вязкую тишину собственных мыслей, глядя в окно, за которым столица разворачивается, как немая киноплёнка. Мысль о заблокированных карточках не даёт покоя — в памяти лихорадочно перебираются события последних недель. Управление счетами находится у отца, и, сколь бы странным он ни был в проявлениях родительской строгости, реального основания перекрывать дочери доступ к деньгам у него, казалось бы, не было. Злата не слыла образцом покорности — на язык она действительно остра, здесь не поспоришь. Но в последнее время девушка вела себя очень сдержанно, даже покладисто, не позволяя себе ни выходок, ни нарушений установленных ранее рамок. Всё было слишком спокойно, чтобы заслужить столь резкую санкцию. Именно этот пункт вызывал растущее внутри неё беспокойство. С другой стороны, вряд ли отец станет сознательно вредить собственной дочери, ведь, несмотря на возможные разногласия или строгость в общении, сложно представить, что любящий родитель способен на умышленный вред своему ребенку. Поэтому Злате, по большому счёту, не стоит чрезмерно переживать и тратить нервные клетки, которые, к слову, не восстанавливаются. Если рассуждать здраво и объективно, её отец — человек весьма достойный и уважаемый: он крупный предприниматель, занимает заметное положение в деловых кругах и пользуется влиянием среди других бизнесменов. Более того, обеспечивает Злате достойное образование, оплачивая её учёбу в одном из самых престижных университетов Москвы, где она осваивает серьёзную и перспективную специальность — юриспруденцию с международным уклоном. Профессия не только соответствует высокому статусу семьи, но и открывает широкий спектр карьерных возможностей: в будущем она сможет работать в консульствах, международных организациях или крупных правовых структурах, достойно представляя интересы родной страны и поддерживая высокий социальный уровень, к которому привыкла с самого рождения. Юрий Мартинович заботился о дочери не только с точки зрения образования, но и старался исполнять практически любые капризы — будь то брендовые вещи, сумочки или ещё какие-нибудь модные безделушки, которыми она привыкла себя окружать. Сегодня, столкнувшись с невозможностью оплатить очередную покупку, Злата вновь невольно вернулась к тревожным мыслям, которые всячески старалась от себя отогнать. Новикова и не заметила, как машина медленно подъехала к частному участку. Ворота плавно раскрылись, и перед ней предстал величественный двухэтажный дом с аккуратно отделанной фасадом, обвитым вьющимися розами и плющом. По бокам тянулись ухоженные аллеи, ведущие к главному входу, а вокруг дома раскинулся просторный сад, где в теплые месяцы года всегда благоухали яркие цветы — от нежных пионов до пышных гортензий, наполняя воздух сладким ароматом. В глубине сада садовник, погружённый в работу с головой, аккуратно подстригал кусты и поливал растения, создавая ощущение живой, дышащей красоты, где каждый уголок дышал заботой. Вдали слышался тихий щебет птиц, в то время как лёгкий ветерок колыхал листья, придавая картине атмосферу умиротворённости. Злата вышла из Мерседеса и, не спеша, подошла к входной двери, дёрнув на себя холодную металлическую ручку. На девице, когда та сняла верхнюю одежду, было короткое, плотно облегающее фигуру платье нежно-розового оттенка. Как только она переступила порог дома, до её ушных раковин сразу же донеслись громкие мужские голоса, пробивающиеся сквозь стены. — Михаил Георгиевич, дорогой, мы не можем позволить себе сбои в поставках, особенно с учётом последних событий. Нужно срочно пересмотреть контракты с подрядчиками и усилить контроль над логистикой, иначе рискуем потерять ключевых клиентов и репутацию на рынке. — выделился голос отца, насыщенный профессиональным жаргоном и сложными для его дочери терминами. Значит, в гостях у них сидит так называемый Михаил Георгиевич? Девушка понятия не имела, кто это такой, но ей было не привыкать. Отец часто приводил домой самых разных деловых партнёров, чьи лица и имена редко задерживались в её памяти дольше одного вечера. Она сделала пару шагов вперёд и, собравшись с силами, наконец предстала перед ними во всей своей красе. — Здравствуйте, — произнесла она с лёгкой жёлчью в голосе, переступая порог столовой и устремляя взгляд туда, где, как ей казалось, должны были находиться лишь двое собеседников. Ожидания оказались обмануты — перед Новиковой расположились сразу трое человек. — О, а вот и златочка пришла! — раздался ироничный голос опекуна, наполненный тёплой насмешкой. — Познакомься, это Михаил Георгиевич, мой хороший напарник по нескольким проектам. А это сын его, Кирилл, который сейчас как раз-таки проходит стажировку в одной из наших дочерних компаний и, между прочим, проявляет неплохой потенциал для дальнейшего развития. Блондинка устремила дво́йственный, изучающий взгляд своих глаз-хамелеонов на Кирилла. Его внешний вид сразу вызвал у неё лёгкое раздражение — слишком выглаженная рубашка, тщательно приглаженные волосы, напряжённая осанка; всё в нём кричало о том, что он отчаянно пытается произвести нужное впечатление. И, судя по тому, как настойчиво отец подчёркивал фигуру «перспективного сына своего надёжного партнёра», было ясно: произвести это впечатление он должен именно на Злату. Вот только зря старается. Дохлый номер. — Очень рада знакомству, — произнесла Новикова с безупречно вежливой интонацией, тонко улыбнувшись, но не выказывая при этом ни капли настоящего интереса. — Пап, а с какой стати мои кредитки оказались заблокирова... — Давай-ка ты сначала поужинаешь с нами, — произнёс Юрий Мартинович, бросив на дочь предупреждающий взор, — а потом мы спокойно обсудим всё, что тебя так яро интересует. Мужчина спокойно взял в левую руку небольшой бронзовый колокол, и стоило ему прозвенеть, как в комнату поспешно вошла Ксения —домработница, держащая в руках поднос с горячими блюдами, источающими насыщенный, аппетитный аромат. Несмотря на возраст, в её движениях ощущалась сноровка и заботливая привычка угождать. Она служила в этом доме уже не первый десяток лет — пришла сюда ещё молодой женщиной, когда Злата была совсем крохой, и за прошедшие годы успела заменить ей мать. Биологическая мать Златы, напротив, всегда оставалась чем-то вроде далёкой, почти мифической фигуры. Звали её красивым и звучным именем — Мишель. Иностранка, появившаяся в жизни Юрия Мартиновича стремительно и так же стремительно исчезнувшая. Их история любви была скорее бурным курортным романом, вспышкой страсти на фоне тёплого солнца и морского бриза. Когда Мишель поняла, что беременна, она приняла решение выносить ребёнка, несмотря ни на что. Так на свет и появилась светловолосая наследница. Однако вскоре после родов Мишель исчезла. Причины её внезапного исчезновения по сей день остаются загадкой — Юрий Мартинович тщательно избегает этой темы и неизменно уходит от прямых вопросов дочери, оборачивая всё в молчание, за которым наверняка скрывается нечто большее, чем просто неудобная правда. — Горячее подавать? — спросила Ксения, поставив на стол фарфоровый супник, из которого поднимался ароматный пар с лёгкими нотками белого трюфеля и свежего тимьяна. Рядом она аккуратно разместила тарелки с утиным филе, томлённым в гранатовом соусе, гарнированным печёной тыквой и карамелизированным шалотом. За ними последовало изысканное ризотто с шафраном и морепродуктами, украшенное зеленью микрокресс-салата. Юрий Мартинович молча кивнул, не удостоив Ксению ни словом. Домработница, уловив привычный сигнал, бесшумно удалилась, оставив уважаемых в обществе людей наедине друг с другом. Она была прекрасно осведомлена о негласных правилах, по которым строилась жизнь в этом доме, и чётко осознавала всю иерархию — где прислуга, а где хозяин и, разумеется, хозяйская дочка. Ксения никогда не позволяла себе ни лишнего слова, ни движения, способного нарушить хрупкий порядок, установленный Юрием Мартиновичем лично. Она знала, что Злата — не просто ребёнок, выросший у неё на руках, а наследница, представительница высшего порядка, к которому сама она не принадлежала и принадлежать не могла. — А чем вы, Златочка, занимаетесь? — с любезной, но чуть выспренней интонацией осведомился Михаил Георгиевич, прищурив глаза и слегка склонив голову набок, оценивая потенциальную невестку не только по внешности, но и по пользе. — Я учусь на юриста-международника, — произнесла Злата с колкой усмешкой на устах. Она заранее предвидела вопросы вроде «зачем?» и «почему именно эта специальность?», поэтому была готова к ответу, который звучал одновременно и разумно, и немного насмешливо, — Потому что, как говорится, это не просто престижная профессия, а универсальный билет в элитные коридоры власти и международных переговоров. Возможность штамповать бумажки для посольств и крупных корпораций, покорно кивать на важные протоколы и при этом играть роль человека с безупречным статусом — вот мой сегодняшний вклад в великое дело семейной репутации. — Интересно, — медленно проговорил Михаил Георгиевич, сложив руки на коленях и внимательно изучая деву, — безусловно, амбиции — двигатель прогресса, особенно в нашей сфере, где каждая мелочь может стать решающим козырем в сложной партийной игре бизнеса и политики. Юриспруденция международного формата — это, скажем так, арена для тех, кто умеет не просто читать законы, а переписывать правила под себя. Он слегка улыбнулся, повернувшись к сыну: — А вот мой Кирилл, скажу честно, — человек широкого профиля, с которым не приходится бояться конкуренции. Он уже сейчас демонстрирует редкую хватку и проницательность, необходимые, чтобы не просто идти в ногу со временем, а ещё и задавать ему ритм. Кирилл слегка покраснел, отводя взгляд в сторону, и, понизив голос, пробормотал: — Да вы опять преувеличиваете... Я просто стараюсь делать своё дело, ничего особенного. — Скромность — это, конечно, добродетель, — с лёгкой усмешкой ответил Михаил Георгиевич, поправляя галстук, — но в нашем деле истинная сила всегда прячется за внешней сдержанностью. Вот именно этим и отличается мой Кирюша. Что здесь поделаешь, он унаследовал скромность от матери, чья выдержка и стратегическое мышление давно стали предметом уважения в наших кругах. Так что не стоит недооценивать скромность — за ней всегда стоит подготовленный игрок, способный изменить расстановку сил. Юрий Мартинович слегка улыбнулся, задумчиво посмотрев на «хорошего напарника», и, не спеша выбирая подходящие слова, сказал: — Хорошо, когда в семье есть такие перспективные молодые люди, способные держать марку и строить своё дело... А уж если эти качества удастся объединить под одной крышей — кто знает, какие горизонты откроются для всех нас. Злата резко подняла голову. Глаза-хамелеоны вспыхнули, потому как и до неё стал доходить скрытый смысл сказанного. — Простите, что? — произнесла блондинка с подчёркнуто вежливой интонацией, за которой следом шёл дерзкий вызов. — А то мне показалось, или мою судьбу стали обсуждать в третьем лице? Отец неторопливо вытер рот краем аккуратно повязанного фартука, слегка закашлялся, отгораживаясь от неловкости момента, а затем, не говоря ни слова, поднялся из-за стола. Его жест был сдержанным, но однозначным — пальцы дергались в сторону дочери, призывая следовать за ним. — Мы отлучимся буквально на пару минут, — начал он, стараясь сохранить в голосе спокойствие и дружелюбие. — Наслаждайтесь ужином, господа. Ксения сегодня особенно постаралась — утка, как всегда, великолепна. Злата выскочила в коридор. Свет в длинном холле был приглушён, лишь от окна, затянутого плотными шторами, пробивался тонкий луч наружного фонаря. Всё вокруг казалось неестественно спокойным — в этом и заключалась главная ирония. Она остановилась, облокотившись о холодную стену. — Это сейчас что вообще было?.. —голос её дрожал, но не от страха — от возмущения, которое пока только накапливалось, как пар в закрытом котле. — Меня сейчас что, прямым текстом продали? Или как это называется? Выгодная партия? О боги... — Новикова выпрямилась, обратившись к отцу уже намного громче. — Я человек, а не инвестиционный актив! Злата стиснула зубы и прошлась по коридору туда-обратно. Обтягивающее платье, в котором она всего полчаса назад чувствовала себя вполне комфортно, теперь ощущалось подобно петле шелковой. — Успокойся. Вдохни и выдохни, в конце концов. Ну! Вот так… — голос Юрия Мартиновича был негромким, но настойчивым, почти отечески назидательным. Он сделал паузу, глядя на дочь в упор. Именно так он привык смотреть на подчинённых в момент принятия серьёзных решений. — Смотри. Сейчас ты вернёшься за стол и попросишь прощения. Причём сделаешь это очень искренне. Без выкрутасов, без этого твоего упрямства, которое, поверь мне на слово, не производит впечатления ни на кого. Его тон мгновенно изменился. Стал каким-то странно заботливым... Будто бы и не нависал он над ней своей властью, а лишь приобнимал ею, предлагая опору. Отец рисовал перед дочерью образ будущего: размеренного, защищённого, правильного. — Они же тебе дорогу в светлое будущее предлагают. Надёжное, застрахованное от всяких житейских бурь. Только подумай: на кону не просто удобная жизнь — на кону твоё место в системе, где всё принято по весу фамилий и активов считать. Ты выгодная партия для его единственного наследника. А у невестки сына Михаила Георгиевича, пускай он и не производит впечатления Альфа-самца, будут открыты двери, которые для других закрыты наглухо. Эта семья контролирует логистику по южному направлению, у них выходы на валютные каналы, на внешнеторговые комитеты, плюс родственные связи в Совете директоров группы, которую ты, скорее всего, даже не знаешь. У таких людей не берут интервью — у них берут инструкции. И ты можешь туда попасть не через конкурс или собственные заслуги, а по праву фамилии. Так что не ломайся, Злат. Тебе это не идёт. Это как раз тот момент, когда твой голос — лишь фон в чужом спектакле. И Злата это усвоила давно. Особенно когда речь заходила о делах, в которых Юрий Мартинович считал себя безоговорочным авторитетом. Его интересовало только одно мнение — своё. Её желания? Их не существовало в этой системе координат. Но вешать нос раньше времени она не станет. Не на ту нарвались. Если уж ей и отведена роль в чьей-то партии, то сыграет Новикова её с огоньком. Ведь даже в безвыходной позиции можно найти угол для манёвра, а в навязанной судьбе — возможность разложить свою колоду. У неё была своя игра. И она умела делать вид, что чужие правила её устраивают. — Ну, хорошо. Раз уж всё давно за меня расписано, чего я сопротивляюсь? В конце концов, если я выйду за этого... вашего скромнягу, то, по крайней мере, не буду ни в чём себе отказывать. Стану жить в золоте и кешемире, с кольцами от картье и впечатляющим счётом в швейцарском банке. А то, что он тюфяк... — на симпатичном личике появилась тщательно отрепетированная полуулыбка. Конечно, без намёка на душевное тепло, зато с идеальной долей покорного согласия, — В общем, папуль, ничего страшного. Уж с таким мужем я точно в доме главной останусь. Юрий Мартинович засветился так, будто его внутренний прожектор включили на полную мощность — с лица не сходила довольная, почти ликующе-отеческая улыбка. Он буквально вспыхнул радостью, глядя на Злату, как на гениального партнёра по сделке, который наконец согласился на условия договора. — Узнаю свою дочь! — воскликнул он с неподдельной гордостью, — Вижу этот огонь в глазах, ту самую искру, что всегда отличала тебя от остальных. Ты же уже взрослая девочка, сама всё понимаешь. Он закивал, поддакивая себе же, а голос его становился всё более напористым, обретая ту интонацию, с которой он заключал особенно выгодные контракты: — Давай, сымпровизируй что-то эдакое, гибко, с изюминкой — ты умеешь. Сделай так, чтобы у него голова закружилась от тебя, чтобы дыхание сбилось и мысли запутались. Включи харизму, подай себя как на приёме в консульстве, Златик! Теперь уже не Новикова, а он ходил взад-вперёд по коридору. Складывалось такое ощущение, что он вёл стратегическое совещание, размахивая рукой в воздухе, подбирая всё новые и новые комбинации. — Давай, поводи его за нос! — добавил он с явным удовольствием, — Пусть мечется, гадает, ищет в тебе разгадку, а ты — улыбайся, чуть-чуть флиртуй, и шаг за шагом веди его туда, куда нам нужно. С таким лицом и умом — тебе только играть в высшей лиге, милая. Он был абсолютно уверен: его дочь вошла в игру — и теперь победа будет за ними. Однако у его дочери на этот счёт имелись совершенно иные намерения. И, как известно, уязвлённая гордость девушки — особенно такой, как Злата — может стать катализатором весьма непредсказуемых, порой даже радикальных поступков. Когда эмоции подменяются холодным расчётом, а ранимая обида трансформируется в тонко сплетённую стратегию, ничто не способно остановить ту, кто решает играть по собственным правилам. «Поводи его за нос» — Хм. А что, если...

***

Вернувшись к столу, изящная, будто сошедшая с обложки глянца, Злата вместе со своим сияющим от гордости отцом вновь заняли предназначенные места. Юрий Мартинович вернулся на своё привычное — в изголовье, а вот его дочь, не упустив шанса создать драматическую ноту в этой семейной пьесе, сделала ход, достойный аплодисментов: молча обошла стол и с мягкой, почти кошачьей грацией опустилась рядом с Кириллом. Своим появлением она сразу перетянула на себя одеяло, а потом с жеманно-наивной улыбкой — в которой угадывалась недобрая насмешка — взглянула на Михаила Георгиевича: — Прошу меня простить… День выдался непростым, я вся измоталась, — с преувеличенным изяществом Новикова приложила тонкую ладонь ко лбу, словно дама из старого французского романа, едва не потерявшая сознание от бурных эмоций. — Ничего, Златочка, всякое бывает… — Михаил Георгиевич чуть приподнял брови, с притворным сочувствием глядя на девушку, но голос его прозвучал заметно теплее, с оттенком одобрения. — Главное ведь, что вы с Кирюшей нашли общий язык. А это уже, поверьте мне как человеку с жизненным опытом, половина успеха. Кирилл стал внаглую рассматривать манящую фигуру девушки. Его взгляд жадно скользил по её миниатюрному силуэту, задерживаясь на изгибах и вырезе платья. Господи, он даже слюни свои при себе держать не мог — разок приглушённо сглотнул, на что все благополучно не обратили внимания. — Свадьба, дорогие мои, это вам не тёщин день рождения. Такое событие с кондачка не делается. К торжеству будем со всей головой подходить, если хотите, чтобы всё было на высшем уровне. — Михаил Георгиевич за весь вечер не умолкал ни на минуту: он с энтузиазмом поддерживал разговор и без устали высказывал собственную точку зрения по любому поводу. Вместе с Новиковым-старшим они уже вовсю обсуждали предстоящую свадьбу Златы и Кирилла, с восторгом перебирая возможные даты, формат торжества и даже цвет салфеток. Злату вся эта возня вокруг предстоящего брака заботила примерно так же, как пыль на дорогом ковре — неприятно, но не настолько, чтобы обратить внимание, и хотя на людях она изображала заинтересованность и даже поддакивала в нужных местах, на деле ей было глубоко безразлично, что именно обсуждают серьезные бизнес-партнёры с пафосными лицами, уверенные в том, что от «а» до «я» её судьбой управляют. Смешно, конечно, что отец, взрослый и, казалось бы, умный человек, купился на притворное согласие выйти замуж за Кирилла — нелепого тюфяка с девственными усиками, который даже лицо собственное не потрудился в порядок привести, а уже мнит себя её будущим мужем, главой семьи и обладателем фамильного герба. Проблема заключалась не в усиках, хотя и они вызывали у неё стойкое отвращение, а в том, что к этому абсурдному союзу она никогда не сможет испытать ни любви, ни преданности, ни — упаси боже — свадебных клятв под орган и в присутствии трогательной родни с дрожащими подбородками. Новиковой безумно хотелось бы произносить слова о верности, бедности и бесконечной любви, но лишь при одном, очень важном условии: перед ней должен стоять человек, за которым она пойдёт хоть в ледяную воду, хоть в ад с балетной грацией — человек, которого она будет не просто любить, а жаждать, ценить и уважать. Пока что на личном горизонте — если уж использовать этот избитый образ — не появилось даже лёгкого силуэта такого мужчины, и Кирилл под эту категорию точно не попадает. Рассуждения о совместном будущем, уютном домике и одобрительном кивке Михаила Георгиевича вызывают у Златы не трепет, а желание закатить глаза и налить себе бокал чего покрепче. Отец может продолжать и дальше строить политические альянсы, уверенный, что дочь покорно сдастся под давлением семейных интересов, но он, похоже, забыл, что Злата — это не хрупкая куколка из благородного пансиона, а весьма расчётливая и дерзкая особа, у которой есть собственный план, и этот план не включает в себя ни марш Мендельсона, ни фату, ни, тем более, потенциального супруга. Юрий Мартинович, устроившись поудобнее, бросил взгляд на Злату и Кирилла, как бы между делом. — Гляжу, вы и правда нашли общий язык... Это радует. Всё-таки, семья — не просто союз, это партнёрство, инвестиция в будущее. А мне, как отцу, хочется видеть рядом с дочерью надёжного, перспективного мужчину. Поверив в себя, Кирилл расправил плечи. Неуверенный юноша на мгновение сменился самодовольным женихом, которому якобы выпала великая честь. Он повернул голову в сторону Златы, и, как она сразу сообразила по его выражению лица, был всерьёз намерен её поцеловать. — Я буду стараться для нашего общего счастья, — произнёс он, наклоняясь и... почти. Почти. Злата схватила Кирюшу за нос двумя пальцами — аккуратно, но с неожиданной напористостью. Кирилл едва не поперхнулся собственным самоуважением. Она водила его носом по воздуху, словно ленивого кота верёвкой дразнила, глядя на тюфяка с откровенным весельем. Мягко говоря, это доставляло Кириллу дискомфорт — и физический, и моральный. Он смешно заморгал, а потом зажмурился, не понимая, смеяться ему или стыдиться. — Немедленно прекратить! — первым среагировал Михаил Георгиевич, резко наклонившись вперёд, побагровев от растерянности. — Ты что себе позволяешь, девочка?! За ним встал и Юрий Мартинович, потемнев в лице, и буквально оттащил Злату от Кирилла, схватив её за хрупкое плечо. — Да ты... — зашипел он сквозь зубы, явно не зная, то ли прикрикнуть, то ли оправдаться перед уважаемыми гостями. Злата же, не смутившись ни на секунду, повернула голову к отцу, игриво прищурившись: — А что такое, папочка? Ты же сам сказал, чтобы я поводила его за нос. Гости встали из-за стола почти синхронно, отодвигая стулья с натужным скрипом. Михаил Георгиевич молча отряхнул пиджак, а его сын, едва скрывая возмущение, пробормотал что-то едкое себе под нос. Атмосфера за столом сгустилась, это понятное дело. Юрий Мартинович метался, будто загнанный зверь: сперва кидал злобные взгляды в сторону Златы, потом нервные кивки в сторону Напарника. — Это недоразумение, — почти шепчет он, хватая того за локоть и стараясь заглянуть в глаза, полные ледяного неодобрения. — Она себя не ведёт так. С кем не бывает? Девочка перенервничала, вы же сами всё понимаете. Послушайте, Михаил, ну не рубить же с плеча! — Знаете что, Юрий, — Михаил Георгиевич выпрямился во весь рост, поправил запонки и обвёл всех присутствующих пристальным, почти прокурорским взглядом, — Девица, способная устраивать подобные фарсы за ужином, да ещё и при будущих сватах... В общем, я не собираюсь подвергать своего единственного сына театральным унижениям, даже если она, как вы говорите, «перенервничала». Он бросил резкий взгляд на Кирилла, который стоял, потупив взор и растирая свой бедный нос, затем снова на Юрия: — У вас, возможно, в семье принято играть в подобные спектакли, но мы с вами, простите, в разные театры ходим. Когда партнёр, вкупе с Кирюшей — выгодной и по всем меркам весьма завидной партией для Златы, который мог бы стать не просто её супругом, а ещё и своеобразным билетом в более привилегированную жизнь, — окончательно удалились, оставив за собой лишь глухой звук захлопнувшейся массивной двери, Юрий Мартинович, в котором скопившееся раздражение переросло в неуправляемую ярость, резко повернулся к родной дочери и, не сумев сдержать гнева, нанёс ей пощёчину, жестокую и звонкую, от которой хрупкое лицо девушки мгновенно вспыхнуло алым пятном, а её голова, подчиняясь силе удара, безвольно откинулась в сторону. Однако, несмотря на боль и унижение, Новикова, каменея в протесте, закрыла глаза и, сжав губы в тонкую недовольную линию, осталась в прежнем положении. Она очень хотела продемонстрировать не только презрение к отцовской жестокости, но и внутреннюю несгибаемость, не позволяющую ей сломаться даже под тяжестью грубого насилия, обрушившегося на неё в самый уязвимый момент. — Я это предусмотрел, ещё с утра заблокировав все твои кредитки — чтобы хотя бы частично сократить ущерб, который ты, дура малолетняя, всё равно успела нанести. «Дура малолетняя» — Слова прозвучали слишком метко, чтобы просто их проигнорировать. Обычно Новикову прекрасно выручала тактика «в одно ухо влетело, в другое — с ветерком вылетело», но на этот раз фраза застряла где-то внутри черепной коробки, как заноза в шелковой перчатке. Возможно, потому что отец — как это ни мерзко признавать — попал в точку. Да, она малолетка. Формально, юридически, эмоционально — сколько угодно. А насчёт «дура»… ну, тут уж зависит от того, в каком контексте. Если с точки зрения взрослого мужчины, утратившего последние остатки терпения — вполне может быть. Удобно, когда тебя считают дурой — ответственности меньше, ожиданий никаких. — Десять лет! — Юрий Мартинович глубоко вдохнул, собираясь с силами, чтобы растерзать дочурку словами. — Десять лет своей жизни я шаг за шагом, по крупицам, выстраивал безупречную репутацию — тратил время, сжигал нервы, рвал задницу, шел на компромиссы и отказывался от многого, лишь бы сохранить авторитет, который ты перечеркнула одним глупым поступком, даже не осознавая, в какую пропасть нас всех этим тащишь, Злата. — Десять лет твоих усилий — пустой звук, если все эти года построены на унижении моей свободы и выборе, который мне не принадлежит. Из уст девушки, вырвавшись помимо воли, прозвучали слова, которые она годами хранила в себе, мечтая однажды выдать их вслух — прямо лоб в лоб биологическому отцу, так, чтобы застать его врасплох и лишить дара речи. Он никогда не отказывал ей в материальных благах: у Златы было всё, о чём другие девушки могли лишь мечтать — дорогие украшения, модные наряды, престижное окружение. Однако что толку во всех этих изысканных безделушках, если у неё отнято самое ценное — свобода и право выбора? — Ты настолько слепа и упряма, что дальше собственного носа ничего не видишь. — Мужчина из последних сил пытался сохранить самообладание, но с каждой секундой ему это удавалось всё труднее — сдерживаемое напряжение нарастало. Он резко схватил дочь за плечо: в глазах вспыхнула необузданная агрессия, выдавая то, что внутри него кипело уже очень давно. — Как мне теперь по-твоему оправдываться перед уважаемыми людьми? Я связан с бизнес-партнёром множеством обязательств, договоров и негласных правил, которые держат нас на плаву. Если он решит разорвать эти связи, то, поверь, моя милая, нам с тобой и на буханку хлеба не хватит. — Святое дело — репутация перед уважаемыми людьми... А я, выходит, просто разменнная монета? Подложить любимую дочурку под сыночка своего делового приятеля — тоже часть великой стратегии выживания? Не переживай, если что, я ещё и голову вежливо перед каждым из них склоню. Хлеб же на кону. — Не перегибай, Злата. Никто тебя ни под кого не подкладывает — это твои фантазии дают о себе знать, как обычно. Я пытаюсь сохранить то, что мы с тобой имеем, чтобы ты жила не в нищете, а в достатке. Иногда приходится идти на уступки, даже если они тебе не по нраву. — Только почему-то всегда за мой счёт. Называешь это заботой, а по факту — это просто ох как удобно. Молчи, улыбайся, веди себя соответствующе, и не мешай папе спасать своё драгоценное положение. Знаешь, я бы предпочла жить в нищите и копейки зарабатывать, нежели вечно чувствовать себя разменной фишкой. — Да брось, Златунь. Ты бы и дня в нищите не протянула, ибо понятия не имеешь, что такое настоящая нужна. Стоит ногтём зацепиться, уже истеришь. Бросаться громкими словами не стоит — на булку хлеба ты сама ещё не заработала. Блондинка на мгновение замолчала, сглотнула, и глубоко задумалась: несмотря на то, что ей уже исполнилось восемнадцать годиков, она по-прежнему не могла слезть с родительской шеи. Поначалу Новикова искренне оправдывала себя тем, что почти всё время и силы отдаёт учёбе, считая это достаточной причиной для того, чтобы не устраиваться на работу и не чувствовать за это вины. В какой-то момент Злата всё чаще стала замечать однокурсников, чьи малоимущие семьи не могли себе позволить обеспечивать детей, как её опекун, — и те, несмотря на тяжёлые подработки, не только справлялись с нагрузкой, но и учились на отлично. Внутри у неё впервые зародилось неприятное чувство: возможно, старая отговорка больше не звучит так убедительно. — А вот и протяну! Не поверишь, но жить, когда тобой не торгуют, гораздо легче, даже если на завтрак только чай с сухарями. — Да что ты понимаешь вообще? Никогда же в таких условиях не оказывалась, даже близко! В тепле выросла, за счёт моего упорного труда, а теперь губы размалёванные раскатала, чай с сухарями ей, видите ли, лучше! Да ты загнёшься на первой неделе! Столкнувшись с суровой реальностью, сразу обратно прискачешь. — Юрий Мартинович развернулся к дочери спиной. Наверное, в этом был скрытый смысл — мол, она недостойна даже в глаза ему смотреть. — Раз такая независимая — пошла вон отсюда. Чтоб духу твоего здесь не было. Сердце улетело в пятки. Характер отца пугал до онемения: никогда не знаешь, чего от него ждать — следующего предложения, взора или жеста, от которых порой хочется провалиться сквозь землю и исчезнуть. Поднимаясь поспешно по лестничным ступенькам, Злата услышала напоследок, как её дорогой папуля, уже взяв трубку, с удивительной прытью начал вкрадчиво и услужливо стелиться перед деловым партнёром: «Михаил Георгиевич? Да, да, это я… Простите за сегодняшний инцидент.»

***

Комната была обставлена так уютно и нежно, что напоминала покои настоящей принцессы — и, будь на то воля самой «принцессы», она с радостью не покидала бы её ни на минуту, просиживая в четырёх стенах сутками напролёт. Просторная двуспальная кровать, предназначенная для одной-единственной особы, манила окунуться в мягкие подушки и затаиться там на целую вечность, даже не помышляя о том, чтобы вставать. Интерьер преобладал в розовых тонах, что объяснялось просто: ремонт в комнате был сделан ещё в ту пору, когда самой Новиковой исполнилось восемь лет. На аккуратно вычищенной тумбочке у изголовья покоилась мягкая игрушка — плюшевый медвежонок среднего размера, трогательно сжимающий в своих лапках ярко-красное сердечко, охраняющий чьи-то тайные чувства. Бедняга, кстати, остался без имени: за все годы, что он провёл рядом с хозяйкой, она его так и не придумала. Заснуть без плюшевой игрушки Злата просто не могла — стоило ей оказаться в постели, как руки сами тянулись к знакомой мягкой шерстке, а сердце успокаивалось, едва только медвежонок оказывался рядом. Пройдя дальше, Злата остановилась у окна, где, теряясь в мягких складках полупрозрачных штор, висела картина — иллюстрация к произведению известного писателя, чьё имя никак не вспоминалось, но сюжет на полотне будто из её собственной жизни выдернули: «Юная красавица сидела на подоконнике. Её потерянный взгляд без слов говорил о том, что она окончательно опустила руки и утратила всякий смысл продолжать бороться. Каждый шаг оборачивается стеной непонимания и холодных, бесповоротных решений, принятых другими, лишившими её выбора и воли. На картине, где она была запечатлена с пугающей точностью, рядом с её хрупкой фигуркой художник оставил яркое пятно — небольшое фарфоровое блюдце, на котором лежали спелые, налитые светом ягоды клубники. Сочная деталь, кажущаяся такой радостной и живой, резко контрастировала с выражением лица девушки, смотрящей на неё с хмурой миной, в которой читалась усталость, неприязнь и невысказанная боль. В этом было что-то до абсурда жестокое, ведь сама Злата, как и её немая двойница на полотне, с самого детства страдала тяжёлой аллергией на клубнику. Символ запретного удовольствия, вкрадчиво присутствующий в кадре, только подчеркивал трагичную иронию происходящего, как напоминание о том, что даже красивое и желанное может быть недоступным и опасным, особенно тогда, когда ты и так лишён всего, что могло бы приносить радость.» Новикова протянула руку к раме и прикоснулась к её краю, чуть сильнее, чем следовало, сдвинула картину, и с её обратной стороны тихо выпала маленькая выцветшая фотография, долгое время скрытая от чужих глаз. На блеклом снимке была запечатлена женщина с кудрявыми волосами и выразительным лицом, в котором сразу угадывались родные черты. Её мама... Она была, однако, по-настоящему красива — не броско и нарочито. Взгляд невольно задерживался на каждой детали фактуры. Волосы мягко спадали русыми прядями, губы были естественно пухлыми, а фигура сочетала в себе тонкую талию и притягательные линии, создавая образ прелестницы, чей внешний облик невозможно было забыть. Но самым завораживающим в ней были глаза, редкие и почти нереальные по красоте: радужка переливалась сложным сочетанием синего, зелёного и серого оттенков, в каждом свете открываясь по-новому. Целая вселенная скрывалась в этом взоре. Теперь понятно, в кого унаследовала Злата — точная и единственная её копия в призрачном, но таком живом следе прошлого, глаза-хамелеоны. Интересно, удастся ли Злате когда-нибудь добраться правды? Не до обрывков и догадок из детства, которые складываются в половинчатую картину, а до сути, глубоко спрятанной за годами молчания. Почему мама ушла сразу после её рождения, не оставив ничего, кроме звучного имени — Мишель, которое Злата всегда воспринимала с тёплым чувством. В нём заключалась вся нежность, которую она хотела бы получить. Новикова часто ловила себя на мысли, что женщина, подарившая ей жизнь, не могла быть черствой или безразличной — что бы ни случилось в прошлом, ей не хотелось в это верить. Иногда, если повезёт, отец упоминал о своей бывшей возлюбленной, и тогда в его голосе проскальзывала не только горечь, но и что-то похожее на вину. Он никогда не откроет дочери всей правды о её биологической матери, потому что бережёт эту тайну, как старую рану, которую боится тронуть — вдруг она снова начнёт кровоточить. Возможно, мама ушла ради блага единственной дочери; причины её поступка пока остаются Злате неизвестны. Ведь, как говорят, если любишь — отпусти. Из потока мыслей её весьма неожиданно вырвал телефон: модель середины девяностых годов, и, зазвенев привычной мелодией, он настойчиво потребовал внимания, заставив Злату взять трубку. На линию просочилась Виолетта, её подруга. Нет, приятельница, которая предложила встретиться в небольшой кофейне и провести время за чашечкой ободряющего напитка. Злата, чувствуя на душе тягостную тяжесть после ссоры с отцом и погружённая в нарастающее чувство грусти, решила, что встреча станет подходящей возможностью отвлечься от мрачных мыслей и подарить себе немного лёгкости. А когда это она не любила себе что-нибудь дарить?