Грязные руки

Озябшие пальцы плохо держали смартфон. Чтобы их не мучить, Маша убрала его в карман и спрятала туда же руку. Вечерело. — Где эта коза? — раздражённо проворчала Ника и глянула на свой телефон. — Сказала же – выходи быстро, холодно стоять её ждать, блин! Конец октября, сук, вообще-то! Ника закурила. Маша еле заметно поморщилась – она постаралась встать так, чтобы ветер не доносил в её сторону дым, поправила очки и пожала плечами. — Может, что-то случилось, вот и задерживается. Но Ника была неумолима. — Да ничё у неё не случилось! Прыщи свои замазывает килограммом косметоса. Как будто сильно помогает, хех… Короче, щас ей напишу: если через минуту не выйдет, уйдём без неё. Неохота потом получать люлей от маман. Она начала быстро печатать, но тут грохнула подъездная дверь. Подлетела запыхавшаяся Еся. — Сеня, ёпт! — сурово встретила её Ника. — Ты ж знаешь, что у меня маман сваливает. Надо домой успеть до этого, иначе так огребу, что мало не покажется! И она вас всех развернёт обратно мне в наказание! — Не Сеня, а Есения, — буркнула Еся и поплотнее завернулась в шарф – ветер дул пронизывающий. — Сегодня Сеня в качестве штрафа за опоздание, — непримиримо отчеканила Ника и хохотнула. — Ладно, девки, двинули. У меня уже жопа отмёрзла. Они пошли навстречу заходящему солнцу. Закат был такой же дымный, как долетавший до Маши сигаретный кумар, и лихорадочно-жёлтое солнце тонуло в нём, разливаясь по темнеющему небу яичным желтком. Темнело осенью всегда так стремительно, что к тому моменту, как они дошли до Никиного дома, последние отблески окончательно утонули в тёмно-серых сумерках. Дыша на руки, они ввалились в подъезд и вызвали лифт. Первое, что их встретило в тёплой светлой квартире, было недовольное лицо Никиной матери. Она открыла ярко накрашенный рот – похоже, собиралась высказать дочери пару претензий, но скользнула взглядом по её подружкам и ограничилась только нейтральным: — Ну спасибо, что хоть пришла. Ника, Кристианчика я покормила, он уснул. Потише сидите, не дай бог разбудите. Ну всё, я пошла. — Пока, мам. Будем сидеть как мыши, ты ж знаешь. Хлопнула входная дверь, и все выдохнули. — Пошли в комнату, чё тут стоять, — сказала Ника. — А я на кухне гляну, что нам оставили покушоть. В комнате они долго спорили, какой фильм посмотреть. Ника настаивала на какой-нибудь кино-новинке, и обязательно в жанре хоррора. Еся не возражала против последнего, но предлагала классику, которую сама ещё не смотрела — мол, они проверенные временем и точно интересные, а современные ужасы скатились. Маша ничего не предлагала и преимущественно молчала. Она не любила ужасы – а если точнее, боялась их, но признаться в этом боялась ещё больше. Ника как обычно победила. Они выбрали новый страшный фильм и нашли его на пиратском сайте с рекламой. — Опять «один икс бет», — в очередной раз поморщилась Ника при виде назойливо вылезшего рекламного баннера. И тут же скривилась ещё сильнее — из соседней комнаты раздался детский плач. Она нехотя поднялась и пошла к брату. — Ну чего ты орёшь? — послышалось из детской. — Блин, опять?! Господи, что я такого плохого сделала в жизни, что мама родила тебя? По последовавшим далее матам и причитаниям стало понятно, что Ника меняет брату подгузник. Маша предупредительно поставила фильм на паузу на это время. — Не представляю, как я с ним ещё завтра целый день просижу, — пожаловалась Ника, вернувшись в комнату. — Маман задолбала. Я понимаю, новый мужик и всё такое. Но сколько можно уезжать на все выхи, вот скажите, а? Почему я должна сидеть с мелким, не я же его рожала. Блин, скорей бы они уже расстались. Ладно, погнали дальше. Она возобновила проигрывание фильма, но через несколько секунд вдруг сама нажала на паузу. Хитро посмотрела на подруг. — А скоро Хэллоуин, помните? И завтра мамки тоже не будет. Улавливаете связь? — Соберёмся завтра? — предположила Еся. — Можно устроить марафон «Кошмара на улице Вязов». Я смотрела только первый фильм, он прикольный. — Нахрен, — оценила её идею Ника. — Нужно замутить кое-что поинтереснее. Как насчёт сходить в больничку? Маша внутренне вздрогнула. Больничка была огромным недостроем, что мрачной горой высился в центре города, окруженный бетонным строительным забором. От проникновения на территорию этот забор не особо защищал – в нем имелась внушительная пробоина, через которую мог пробраться любой не слишком крупный желающий. Но больничка обладала такой дурной репутацией и имела настолько устрашающий вид, что лазить туда отваживались немногие. И то днём. Про то, чтобы кто-то обследовал её ночью, Маша не слышала. Возможно, такие и находились. Но вернулись ли они оттуда, чтобы рассказать о своём подвиге, этого она не знала. Ходило множество слухов о том, что там регулярно пропадали люди, и пару раз там даже кого-то находили — уже мёртвым. А сейчас Ника хотела туда идти. — Как стемнеет, — добавила она страшным шёпотом. — Но… но там же будет ничего не видно, — неуверенным голосом произнесла Еся и взглянула на Машу, ища у неё поддержки. — Фонарики возьмём или на телефонах включим, — парировала Ника. — И снимем, потом на ютуб зальём. Это ж офигеть как круто будет — никто ещё не лазил туда ночью! — А твой брат? — вспомнила Маша. — Нас не будет как минимум три часа. Если он проснётся и будет кричать? — Пф, да пофиг. Поорёт, устанет и замолчит. — А соседи? Они могут забеспокоиться и вызвать полицию. — Да они привыкли, что он вечно орёт. Им пофиг, даже когда он ночью верещит – ни разу никто не приходил. Ника с подозрением взглянула на приунывших подруг и презрительно хмыкнула. — Ой, признайтесь, что просто зассали. — Не зассали! — запальчиво вскинулась Еся. — Просто сама подумай, ну глупо будет навернуться там в темноте и сломать шею. — Да фонарики яркие, не навернёмся. У меня походный фонарь есть, он как прожектор. Ну чего вы как малолетки? — с вызовом спросила Ника. — Ноете, ссытесь. Ничего там опасного нет. — Вообще-то, я слышала, там кого-то мёртвым нашли, — пробормотала Еся. — Да нарик какой-нибудь передознулся или бомж сдох, ничего особенного. Там из страшного живые бомжи разве что, ну так у нас ноги есть, убежим, да и всё. Или вы нёхов боитесь? — Вот уж чего-чего, — надулась Еся, обидевшись на насмешливый тон Ники. — Мне не семь лет, чтобы верить в них по-настоящему. — А зачем мы идём тогда? — засмеялась Ника. — Если там нет мистики. — Ты же сама предложила. Просто погулять? — И нёхов поискать. И на камеру заснять. А то неинтересно. Короче, забились: завтра, как стемнеет, у меня. Уложу мелочь, потом вместе пойдём. Машка, а ты что молчишь как всегда? С нами или будешь дома отсиживаться? Учти, если не пойдёшь, я же всем растрещу, что ты испугалась. Амир тебе такое погоняло придумает, что «Машка-какашка» комплиментом покажется. — Пойду, — пробормотала Маша и прокляла себя за это.

***

Вечером следующего дня они стояли у дыры в бетонном заборе, окружавшем территорию недостроя. Очертания самого недостроя скудно вырисовывались на фоне тёмного неба благодаря уличным фонарям, а из огромных оконных провалов, казалось, выливалась густая тьма. — Я первая, — отважно заявила Ника, потушив окурок, и полезла через дыру. Следом за ней пробралась Еся, Маша была последней. По ту сторону забора оказалось неожиданно темно — туда почти не попадал свет с улицы. Впрочем, так было лишь поначалу; глаза быстро привыкли, и стало видно землю, поросшую сухим бурьяном, да редкие, но высокие кусты. — Пошли, — шёпотом скомандовала Ника. Тень от забора оборвалась, и путь до здания стал лучше виден — свет фонарей осветил землю. Петляя между кустами, они пересекли пустырь и подступили вплотную к стенам. Ника включила фонарик на телефоне — походный фонарь она не нашла, — и яркий круг света выхватил кусок кладки из выщербленного кирпича. Поскакав из стороны в сторону, луч света двинулся вдоль стены — Ника пошла искать вход. — Знаю, он должен быть где-то здесь, видела на видосе… Ага, вот! Световой круг наткнулся на край лестницы и поднялся вверх, где упёрся в косяк широкого дверного проёма и провалился во мрак. Внутреннее пространство терялось в непроницаемой темноте. Маша поёжилась. Казалось, что они стоят не у входа в дом, а у пасти огромного монстра. Стоит зайти внутрь — и та захлопнется. — Заходим. Ника первая начала подниматься по ступенькам. Еся с Машей поспешили за ней, боясь отстать хоть на шаг и оказаться в темноте. Вспомнив про свои гаджеты, они тоже включили фонарики. Нутро здания поглотило их, навалилось запахом подвала и плесени. Лучи фонарей заметались, беспорядочно выхватывая то кусок облупленной стены, то пол с россыпью каменной крошки, то чёрный провал окна без рамы. Мелькнуло недорисованное граффити. Ника включила запись. — Всем привет! Блин, забыла на улице включить, но да пох, возвращаться не буду. В общем, как я и обещала на своём канале, я забралась в больничку. Потом, когда выйду, сниму с улицы, чтобы вы убедились, хотя и так понятно тем, кто тут был. Тут ночью всё выглядит не как днём, да-а… Ну вот, это первый этаж, холл сразу у входа. Она принялась шарить световым кругом по помещению, демонстрируя зрителям всё увиденное ранее. — Капец как тут жутко, вы бы знали. Мне аж самой не по себе, что уж говорить… вы только посмотрите на эти лица, — зловеще понизив голос, произнесла Ника и направила луч фонаря сначала на Есю, потом на Машу, заставив их зажмуриться от ударившего в глаза яркого света. — Что ж, надеюсь, все мы сегодня останемся живы. Ну, пошли дальше смотреть. И Ника захрустела ботинками по каменной крошке, направляя луч света вперёд. Еся и Маша не отставали — каждой до смерти не хотелось остаться в одиночестве и потеряться в этом пугающем месте. Они пересекли огромный пустой холл и вошли в коридор. Ника двинулась по нему, ощупывая стены фонариком. Она сворачивала во всё в новые и новые коридоры, которые разветвлялись и расцветали множеством комнат, а иногда оканчивались глухими закутками. Во многих мелких помещениях не было окон, и Маша подумала: день здесь ничем не отличается от ночи — в эти мрачные лабиринты не способен проникнуть ни единый лучик света. Идеальное место для того, кто не любит солнце. — Ребят, я, походу, сбилась с пути, — озвучивала Ника свои мысли на камеру. — Не помню, где мы проходили, а где нет – здесь всё одинаковое… Ой, а тут точно не были! Смотрите, здесь кто-то тусил. Она осветила пол, где было разбросано грязное тряпьё и виднелся след от костра. — Капец, — выдала она придушенным голосом. — Тут, наверное, бомжи ночевали. Или маньяк прятался. Ля-я, а если он ещё здесь? — Ник, может, пойдём отсюда? — дрогнувшим голосом пролепетала Еся. — Да, пойдём. Очень стрёмно. И воняет чем-то… Они покинули неприятное помещение и снова принялись петлять по коридорам. Стены словно давили с обеих сторон, потолок глухо наваливался сверху – Маша чувствовала приближение приступа клаустрофобии. Очередной коридор неожиданно вильнул и вывел их к лестнице. — Ага, сейчас поднимемся на второй этаж! Ботинки застучали по каменным ступеням, луч фонаря проскользил вверх и упал в широкий проём без двери. Здесь сразу оказалась развилка, они выбрали путь вправо. И снова попали в сеть лабиринта, где очень быстро потеряли ориентир. — Кстати, а вы заметили, что здесь на стенах ничего нет? Было несколько надписей на первом этаже, и ещё я видела там одно граффити. Или наверх никто не ходил, или ходил, но ненадолго. Потому что страшно. Но мы пойдём дальше. Бля, Машка, смотри под ноги! Маша вздрогнула от крика и покачнулась – Ника дёрнула её в сторону. Круг света метнулся туда, где она только что стояла, и выхватил из темноты провал в полу. Машу замутило от запоздалого страха. Если бы не Ника, она бы провалилась и точно сломала себе шею. — Аккуратнее, тут ещё могут быть дыры. Светите, куда ступаете! Уже медленнее, тщательно освещая себе путь, они углубились в хитросплетение тёмных ходов. Неожиданно повернув, один из них вывел в просторный зал, и лучи фонарей хаотично разлетелись, проверяя границы пространства. — Интересно, а тут зачем такое большое помещение? — вслух принялась размышлять Ника, обводя зал взглядом сквозь дисплей телефона. — Может, здесь хотели… Испуганный визг оборвал её речь. Маша отпрянула. В голове молнией мелькнула жуткая мысль — Ника сама провалилась в дыру, и этот крик был последним в её жизни. Но нет, Ника стояла на месте, только телефон трясся в её руке. — Слушайте, я что-то видела, — прошептала она, обращаясь в этот раз не в камеру, а к спутницам. — Что? — Не знаю… Что-то промелькнуло в луче света. — Ой! — Где? — Там. Круг света от Никиного фонаря пополз по полу, разгоняя мрак. Он поднялся по стене на уровень глаз, но ничего там не обнаружил, кроме серой кирпичной кладки. — Там ничего нет. Может, показалось? — прошептала Еся. Маша сказать ничего не могла, у неё от тревоги сжало горло. Ника зашарила лучом по стенам. — Может, и показалось, — неуверенно проговорила она. — Просто тень мелькнула… Два луча света пересеклись, разошлись, и они увидели. В одном луче, мазнувшем по стене, мелькнул высокий чёрный силуэт. Это произошло в какую-то долю секунды, луч уже скользнул дальше... Но они успели его заметить. И тут же в том месте во мраке вспыхнули два белых огонька. Хоровой вопль разорвал тишину, все трое рванули прочь. Теперь Маша, державшаяся до этого позади, бежала впереди всех. До боли в пальцах сжимая телефон, она без разбора неслась по коридорам – и ног не чуяла под собой. Маша не знала, что страшнее: что оно догонит их или что её сердце не выдержит раньше. Луч лихорадочно метался по полу и стенам, с ним играл в догонялки другой. Третьего же не было видно — наверное, кто-то из девчонок выронил свой фонарик. Сердце болезненно билось в горле, Маша задыхалась от бега. Коридорные повороты сменяли друг друга, но выход всё не показывался. Маша заскулила от паники. В луче фонаря мелькнул широкий проём. Наконец! В бешеной гонке они едва не пропустили лестницу. Маша ссыпалась по ступеням, едва воспринимая не отстающий топот девчонок. Дикий страх не отпускал — казалось, вот-вот цепкая рука ухватит за плечо и утащит обратно во мрак. Маша выскочила в главный холл, минуя нижний лабиринт, куда они нарочно углубились с самого сначала. Открылось второе дыхание – она буквально кубарем вывалилась наружу. Холодный ночной ветер облизнул вспотевшее лицо. Маша судорожно, со всхлипом, перевела дыхание. — Не стой! — крикнула Ника, потащив её за рукав. — Бежим отсюда, быстро! И они припустили к пробоине в заборе. Только протиснувшись туда, еле дожидаясь друг друга, и оказавшись на улице, затравленно встретились взглядами. По ярко освещённой улице проносились машины, шла своим ходом мирная ночная жизнь города. Троица растрёпанных, дышащих как загнанные лошади подростков смотрелась странно. Стояли они недолго — оглянулись на тёмную громаду заброшки и заторопились прочь почти бегом.

***

— Мне не показалось, — упрямо повторяла Ника, хотя её никто не переубеждал. — Вы же тоже видели. Видели же! Они сидели на её кровати в разных позах: Ника по-турецки скрестив ноги, сгорбившись и опираясь локтями о бёдра; Еся — подогнув ноги и опираясь одной рукой о кровать; Маша сидела скрючившись и обнимая подтянутые к груди колени. Нервная дрожь прошла, но пережитый всплеск адреналина не давал расслабиться телу. Она упиралась подбородком в колени и смотрела в никуда. Ей не хотелось обсуждать произошедшее, ей хотелось, чтобы это всё просто оказалось сном. Чтобы можно было лечь, укутаться в пушистый плед и снова уснуть. Но вернуться домой ради этого она не могла себя заставить. За окном уже стояла глубокая ночь, и идти одной по тёмным улицам, где в каждой тени будет мерещиться то, что она видела в заброшке, казалось невыносимым. Поэтому Маша сидела и молча слушала. — Прикиньте, чё нашла, — говорила Ника, скролля какую-то страницу на своём ноутбуке. — Тут пишут, что на месте нашего города раньше было поселение каких-то бурятов. И типа у них тут было капище. Потом пришли русские и построили крепость, а бурятов вытеснили. Место им понравилось, короче. Построили город на месте их деревни. И капище снесли. — Интересно, — вежливо пробормотала Еся. Ника скептически глянула на неё и цокнула языком. — Интересно не это, а что пишут про это. Что капище-то снесли, ну, это место для жертвоприношений, если вы не в курсе, а место-то осталось нехорошим. Тут какой-то исследователь пишет, что в таких местах есть разломы, ну, типа как дверь, откуда в наш мир из другого мира приходят разные сущности. Поняли, да? Жертвенник убрали, а дверь никто не закрыл. И вот оттуда полезло всякое… — Ты хочешь сказать, что капище было на месте, где сейчас больничка? — прошептала Еся. — Точно не написано, но мне кажется, что да. Древние буряты этих сущностей жертвами задабривали, чтобы они на их деревню не нападали. А потом кормить стало некому. А нечисть оголодала. — Жуть… — передёрнулась Еся. — Только я не понимаю, нашему городу уже сколько сотен лет, а оно вылезло только сейчас? — А откуда ты знаешь, что только сейчас? Может, оно с тех пор и бродит… Перед глазами Маши живо встала врезавшаяся в память картинка, которую она видела не дольше секунды, но уже никогда не сможет забыть. Длинный высокий силуэт, словно слепленный из сгустившихся теней, и два круглых глаза без зрачков, абсолютно нечеловеческих, светящихся мертвенным светом. Это всё, что она успела разглядеть. И эта неопределённость пугала больше всего. — Наверное, поэтому стройку и забросили, — неожиданно для самой себя произнесла она. — Там начало твориться что-то нехорошее, строители испугались и прекратили. Скорее всего, если поспрашивать тех, кто там был, выяснится всякое… — Не удивлюсь, если кто-то умер, — понимающе подхватила Ника. — Блин, если бы я всё это знала раньше, может, и не полезла бы туда. Во всяком случае, ночью. Днём оно, кажется, прячется… — Полезла бы, — криво усмехнулась Еся. — Потому что так только интереснее. — Ну да, — задумчиво закивала Ника. — Пока с такой хернёй лоб в лоб не столкнёшься, всегда интересно. А я, блин, даже доказать никому не смогу, что ходила туда и видела эту хрень! Трындец моему телефончику… — Может, он не разбился, когда упал? — осторожно предположила Еся. — Хочешь вернуться и поискать? Еся промолчала. Разговор как-то сам собой угас, и Ника отошла к окну. Приоткрыв его, закурила, мелькнув в отражении стекла огоньком зажигалки. Сизый дым потянулся в окно, на его место потёк холодный воздух с улицы, и Маша задрожала. Нет, раньше утра она за порог не ступит. — Давайте спать, — сказала Ника, закрывая окно. Они выключили свет и скорчились под своими одеялами. Маша долго не могла заснуть, глядя в небо через окно. Очки она сняла и видела без них лишь размытый квадрат подсвеченной уличными огнями темноты на фоне непроницаемого мрака комнаты. Кто бродит в той темноте, в сырых каменных лабиринтах, кто смотрит в это же небо через пустой оконный проём из своего брошенного людьми укрытия? Маша лежала в постели, но мыслями словно осталась там. Она будто застряла в этой заброшке – потерялась, и не могла найти выход. В конце концов усталый мозг сдался, и её охватило сонное оцепенение. Сон был тревожен. Она брела по бесконечным глухим коридорам и никак не могла выбраться. Отчаяние путало шаг, внутренности сжимались от тревоги. Тревоги от ощущения, что она здесь не одна. Усталая нога подвернулась, и Маша упала. В лицо дохнуло сырым холодом с запахом гниющей листвы, шевельнуло волосы на макушке. Раздался громкий крик, и она испуганно подскочила на постели. Тут же рядом послышалось сонное ворчание — проснулась Ника. Вздыхая и спотыкаясь, она побрела в детскую, щёлкнула выключателем, и из двери в комнату упала полоса неяркого света от лампы. — Ну и чего? — донёсся её хриплый со сна голос. — Подгузник сухой, жрать тебе не надо. Спи давай, чего воешь? Младенец не умолкал и отчаянно заливался. Было слышно, как Ника уговаривает его, брякая мобилем над кроваткой. Наконец крик прекратился – ребёнок успокоился. Ника вернулась в комнату и бухнулась в постель. Но после этого Маша долго пыталась уснуть и ворочалась с боку на бок. Иногда она слышала возню и вздохи Еси — похоже, та тоже не спала, не в силах забыть пережитый накануне страх. Утро наступило с рёвом работающего за стенкой перфоратора. Ника раздражённо замычала и уткнулась лицом в подушку – но пронзительный, сверлящий уши звук прекратился на минуту и возобновился с новой силой. Она тяжело приподнялась на постели. Маша поморгала, щурясь на серый утренний свет, и поняла, что больше не хочет спать. Еся рядом зевнула и почесала щёку. Немного помучив их барабанные перепонки, визг дрели утих, и девчонки перестали морщиться. Ника пошарила рукой по краю простыни. Взяла телефон — очевидно, чтобы посмотреть, который час. Затихла на полминуты. — Девки, кто из вас так пошутил? — спросила она в тишине. Насторожившись от её тона, Маша нащупала очки и надела их на нос. Ника сидела на кровати, держа в руках телефон, и переводила недобрый взгляд с неё на Есю и обратно. — Вы что, ночью ходили в заброшку и нашли телефон? Маша с Есей недоуменно переглянулись. — Нет. — А откуда он тогда здесь? — поинтересовалась Ника неприятным голосом. — Или что, кто-то из вас его подобрал, когда мы убегали? — Нет! — Пидора ответ! А откуда он здесь тогда, а? Я же его там выронила, когда увидела ту фигню! — Ника уже почти кричала. Вдруг её глаза зло сузились. — Только не говорите, что это ваш пранк, чтобы меня напугать. Я вам бошки поотрываю! — Ник, да ты чего? — опешила Еся. — Мы же с тобой бежали. И как бы мы такое сделать смогли? — А я откуда знаю! Нашли проектор, навели на стену изображение, чтобы меня лохиней выставить! Ну-ка, покажите ваши телефоны быстро! Если вы засняли, как я ору и обоссываюсь со страху, я вас на месте урою! Она продолжала кричать даже после того, как Еся с Машей показали ей галереи на своих телефонах. В соседней квартире застучали молотком, кто-то вторил ему ударами по батарее, и гостям стало ясно — они засиделись. Быстро одевшись, они поспешили уйти из квартиры. — Маш, — осторожно сказала Еся, когда они немного отдалились от дома. — Это правда не ты? — Шутишь? Мне всю ночь кошмары снились после этого, будто я снова там и заблудилась. Я и днём туда теперь не пойду. — Мне тоже снились, — призналась Еся и почесала щёку. — Только не заброшка, а просто дрянь какая-то. Будто меня лизнула огромная псина, а из пасти у неё несло тухлятиной. Даже когда проснулась, в носу будто эта вонь стояла. Знаешь, иногда так бывает: например, приснится, что тебя ударили, и когда проснёшься – то место и правда болит. Маша кивнула. Кажется, ей и самой под конец приснилось что-то подобное. Или это было ложное воспоминание – слишком живо она представила Есин рассказ. — Слушай, ну а если не ты, — вернулась Еся к недавнему вопросу, — то кто тогда? Сама Ника всё разыграла? Маша покачала головой. — Зачем ей это? — Ты же знаешь, какая она безбашенная. — Нет, вряд ли, — подумав, возразила Маша. — Она бы не стала жертвовать телефоном ради прикола. А мы видели, у него на дисплее были трещины, и он не включался. Да и орала она… ну явно по-настоящему разозлилась. Еся не ответила, снова почесавшись. Маша украдкой покосилась на неё. На Есе остался вчерашний макияж, хотя он порядком размазался во время сна. На её щеке, которую она скребла ногтями, выступили мелкие тёмно-розовые волдыри, похожие на раздражение. С одного из них она успела содрать кожу, и он начал кровоточить. С видимым усилием отняв руку от лица, Еся тихо сказала: — Мне показалось, что она была не столько зла, сколько напугана. Поэтому и слетела с тормозов. На перекрёстке они распрощались. Весь день Маша занималась своими делами — смотрела видеоролики, листала ленты соцсетей, немного поделала уроки, помыла посуду, помогла маме с уборкой. Чем больше проходило времени, тем реже мысли возвращались к ночному приключению. На контрасте с привычной повседневностью жуткая встреча выглядела как нечто фантастическое, не имеющее ничего общего с реальностью – в конце концов и вовсе стало восприниматься как сон. А сны имеют свойство забываться. Вот и Маша почти забыла произошедшее, пока не настала пора ложиться спать. Поздно вечером она стояла у приоткрытого окна, дышала сквозняком и бездумно смотрела на ночной двор. Ей вдруг так ярко вспомнилось вчерашнее, что похолодело в желудке. Как бы ни хотелось убедить себя, что это лишь почудилось, ничего не получалось — это было. Было, и чудом не кончилось плохо. Про себя Маша решила: она больше никогда в жизни не сунется ни в какое сомнительное место. А если Ника опять попытается подбить её на это, найдёт в себе силы отказаться. Даже если придётся разорвать общение. Она плотно закрыла окно, и сразу навалилась душная волна жара от батареи. Дом был старый, но отапливался так, что было трудно уснуть из-за духоты. Маша всегда на ночь ставила у кровати стакан, чтобы среди ночи не бегать на кухню попить. И сейчас она отправилась туда набрать воды. На кухне горел свет, за столом сидела мама перед кружкой с недопитым чаем, и смотрела что-то на своём телефоне в тишине. Очнувшись от звука шагов, она оторвалась от дисплея и сделала пару глотков из своей кружки. — Чего ещё не спишь? — спросила мама, и тут же снова уткнулась в телефон. Она не ждала ответа. Маша включила фильтр на кране и принялась нацеживать воду в стакан. — Сейчас пойду, — ответила она. — А ты чего? — Да зачиталась, тут статья интересная. Про всякие лайфхаки по экономии. Аж про чай забыла, остыл, — мама снова отпила немного и поморщилась. — Вот же дурацкая привычка! Вечно нахлестаюсь чая перед сном, потом всю ночь в туалет бегаю. И отвыкнуть не могу. Она залпом допила остатки и сполоснула кружку. Затем убрала её на сушилку и вышла из кухни, бросив напоследок: — Спокойной ночи, Машунь. Маша вышла следом, выключив за собой свет. Прошла по коридору, щёлкнув выключателем и там. Затем погасила его у себя в комнате, и улеглась под одеяло. В щель под дверью пробивался лишь слабенький отсвет, падавший из маминой комнаты. Через некоторое время раздался тихий щелчок, и последний источник света угас – квартира погрузилась в полный мрак. Маша привыкла к темноте и ещё долго смотрела на закрытую дверь, на которой угадывался мутный отблеск ночного неба из-за тюлевой занавески. В какой-то момент её глаза закрылись и видели только смутные образы из воспоминаний под веками. Сон наступил незаметно. Что-то заставило её проснуться. Не жажда, не затёкшая рука, не вой сигнализации с улицы. Это было что-то на уровне первобытного инстинкта, когда среди полной тишины и покоя рептильный мозг вдруг подаёт сигнал: что-то не так. Оглянись, прислушайся, не притаился ли в кустах хищник? Маша приоткрыла глаза и увидела дверь — как обычно, нечётко из-за плохого зрения. И тут лица коснулся лёгкий холодок, вслед за которым в ноздри прокрался запах гниющих листьев. Она забыла закрыть окно на ночь? Маша шевельнулась, поворачивая голову в ту сторону, мимо тёмного угла. И в этом углу вспыхнули два огонька. Вздох застрял в горле, тело парализовало от ужаса. Она не могла разглядеть деталей – видела лишь размытые очертания тонкой чёрной фигуры, столбом застывшей в дальнем углу, и светящиеся мертвенным белым светом два круглых огонька. Которые прямо сейчас сверлили её неподвижным взором. Маша лежала и таращила на фигуру выпученные от страха глаза – как будто это могло помочь ей лучше разглядеть ночного гостя, – и не могла даже губ разомкнуть. Если оно кинется, когда она закричит? Успеет ли она выбежать из комнаты, или оно окажется проворнее и поймает её? А видит ли оно вообще её своими бельмами, похожими на две дырки в бархатной бумаге, сквозь которые сочится белый свет от ртутной лампы? Что делать? Что делать? Мысли лихорадочно сменяли одна другую, не принося никакой пользы, а пришелец только безмолвно стоял в углу и не двигался. Маша не понимала — если он пришёл её съесть, почему не нападает? Или он как Оно из одноимённого фильма — специально пугает жертву, чтобы она напиталась страхом и так стала вкуснее? С Машиных уст сорвался слабый всхлип, и тут огоньки мигнули. И стали медленно приближаться. — Мама, — еле слышно проскулила Маша. И словно услышав её, в коридоре раздались шлёпающие шаги, а затем отчётливый щелчок выключателя. Под дверью загорелась яркая полоса света. Хлопнула дверь в конце коридора — это мама зашла в туалет. Белые огоньки ночного гостя остановились. Моргнув, они сузились до крошечных точек и отодвинулись в темноту, а через секунду исчезли совсем. И тут же Маша физически, всей кожей почувствовала, что осталась в комнате одна. Она схватила очки, надела их и вгляделась в тень в углу — так и есть, никаких следов чьего-либо присутствия. Оно ушло и забрало с собой запах гниения. Из-за двери послышался шум льющейся воды, потом мимо опять прошлёпали мамины шаги. Маша хотела позвать её, но слова так и не соскользнули с языка. Что она скажет? «Мама, я видела бугимэна?» В коридоре снова стихло, и Маша осталась лежать, с тревожно бьющимся сердцем вглядываясь в тени в углу. Но время шло, а больше там никто не появлялся. В конце концов сон накрыл её, как наркоз.

***

Хмурым серым утром Маша пошла в школу, и на пути её грела только одна мысль: она встретится с подругами и расскажет им всё. Почему-то казалось, что если поделиться пережитым страхом, его эффект ослабнет, развеется как дым из Никиной сигареты на ветру. Ей позарез необходимо было рассказать, чтобы сбросить с себя хотя бы часть этой тяжести. Что делать, если монстр снова явится следующей ночью? Эта мысль приводила её в такой ужас, что она просто отмахивалась от неё всеми силами. Потом. Ника что-нибудь придумает, Еся подскажет, и вместе они найдут выход. В крайнем случае, Маша может пойти ночевать к кому-то из них. И тут же новая мысль обдала её холодом посильнее осеннего ветра: а как же мама? Ведь мама останется дома, когда оно придёт… Маша затрясла головой и припустила к школе. Её надежды пошли прахом, когда ни Ника, ни Еся не явились на первый урок. Не было их и на втором, и вряд ли они просто проспали. Неужели то существо пришло и к ним?.. В тревоге Маша открыла мессенджер. Статус Еси в телеграме сообщал, что она недавно была в сети, и у Маши отлегло от сердца.       «Ты дома? Заболела?» — поинтересовалась она. «Да», — пришёл краткий ответ через несколько минут. Ника тоже заходила в свой аккаунт, но писать ей Маша не стала. Вместо того она решила после уроков зайти к Есе и под предлогом проведать пожаловаться ей на свою беду. Маша закрыла приложение и начала скроллить ленту новостей, одним ухом рассеянно ловя обрывки разговоров в классе. — Смотри, что мне подарили! — донеслось с соседней парты. Маша покосилась туда — это хвасталась мажорка Соня своей закадычной подруге Алине. Её глаза сияли от удовольствия, в руках красовался круглый флакон глубокого тёмно-синего, почти чёрного цвета. Маша отвернулась обратно к телефону. К духам она была равнодушна. — Ого! — охнула Алина. — Это же те самые, которые ты давно просила? — Да-а, «Миднайт» от «Пуазон», — горделиво сообщила Соня. — Пришлось с учёбой постараться, зато на днюху получила наконец! — Офигеть, круто! — Ещё бы. Они стойкие пипец, запах может несколько дней держаться. Эй, блин! Маша снова оглянулась на возглас, и тут на неё обрушилась волна тяжёлого сладкого запаха. Кто-то обрызгал её голову. — Ты охренел?! — завизжала Соня. — Ты хоть знаешь, сколько они стоят? Отдай! Амир — это именно он выхватил флакон и облил Машу — насмешливо фыркнул и вернул духи взбешённой хозяйке. — Ничего, зато будет пахнуть нормально наконец, — высказался он. — Хоть что-то приятное в ней будет. Амир вышел из класса, не слушая возмущений Сони, которая сыпала в его адрес ругательствами, среди которых «вонючий придурок» было самым мягким. Маша чихнула. Аромат был приятным, но слишком уж сильным. Её не особенно задела выходка Амира — за годы насмешек она привыкла к ним, — а вот то, что она теперь раздражающе благоухала, как парфюмерный отдел, не обрадовало. И пахнуть так придётся ещё как минимум пару дней, если Соня не врала. Маша ненавидела часто мыть волосы, потому что каждый раз после этой процедуры её густые мелкие кудри превращались в спутанное гнездо, которое было невозможно расчесать. Впрочем, духи могли и оказаться подделкой и быстро выветриться. Так это было или нет, она не поняла – успела принюхаться к своему новому запаху к концу учебного дня и перестала его замечать. Днём нисколько не потеплело. Маша поспешила к Есиному дому, натягивая на уши шапку и отворачиваясь от мелкого дождя, который противно сеялся с низкого неба. Она успела забежать в подъезд вслед за бабкой с мешком картошки и молча поехала с ней в лифте, вытирая очки от дождевых брызг краем шарфа. Она чувствовала на себе подозрительный взгляд попутчицы и поняла, что именно это заставило её проснуться сегодня ночью – тяжёлый, ощупывающий взор. Просто факт чужого присутствия рядом. На пятом этаже она вышла из лифта в лёгкий сумрак подъездной площадки и позвонила в старую железную дверь. Было слышно, как раскатилась по квартире трель звонка, но открывать не торопились. Маша немного подождала и позвонила ещё раз. Сейчас ей пришло в голову, что Еся, наверное, сильно простужена и спит после кучи принятых таблеток. Не стоило её тревожить. Маша только собралась повернуться и уйти, как за дверью послышались лёгкие шаги. — Кто? Голос Еси, немного приглушённый входной дверью, был обычным, не простуженным, и Маша приободрилась. — Это Маша, открой мне! — Маш?.. После непонятной заминки дверь всё же открыли, и в образовавшейся щели показалась половина лица Еси. Даже в полумраке прихожей было видно, что она не накрашена. — Привет, — поздоровалась она, но открывать дверь шире не стала. — А ты что хотела? — Ну… навестить, — растерялась Маша. — Ты же болеешь. Только… ой, я ничего не принесла, извини. А ты простыла? — Нет, — сделав паузу, ответила Еся. — У меня другое. Давай, может, лучше в другой раз зайдёшь? Она отстранилась, чтобы запереться, и тут Машу накрыла такая тоска, что она рефлекторно схватилась за край двери. Если она сегодня не поговорит с кем-нибудь, то сойдёт с ума от страха и беспомощности. — Есь, пожалуйста, — взмолилась она. — Можно, я зайду? Мне очень надо поговорить. Прям серьёзно. Срочно! Еся немного помялась, потом неохотно отступила в сторону, впуская внутрь. Маша вошла и только теперь увидела её целиком. Одетая в пижаму и растрёпанная, Еся стояла с мрачным видом и прижимала к одной щеке кусок марли. От марли резко пахло каким-то лекарством. — Проходи в комнату, — буркнула Еся и ушла из прихожей. Маша торопливо разделась, робко надеясь, что Еся предложит ей чая, чтобы согреться после улицы. Но когда зашла в комнату, поняла, что вряд ли стоит на это рассчитывать. Еся сидела на постели, набросив на колени плед, и продолжала держаться на щеку. И тут же в комнате, присев на стул у письменного стола, Маша учуяла ещё один запах, который не уловила сразу — неприятный, какой-то гнилостный. — Есь, а что с тобой? — осторожно поинтересовалась Маша. — Зуб болит? — Нет. Еся мрачно посмотрела на неё, помолчала, словно решая, доверять ли Маше такую информацию, и наконец тяжело вздохнула. — Только не говори никому. Она отняла марлю от щеки, и Маша едва удержалась от потрясённого возгласа. Зрелище было не из приятных: вся щека представляла собой воспалённое кровавое месиво. Россыпь ран как от прорвавшихся фурункулов была покрыта мокрыми корками, и часть из них норовила вот-вот отвалиться, истекая сукровицей. Вокруг тошнотворного скопища на ещё нормальной коже высыпали мелкие гнойники, и один из них прямо на глазах лопнул. Струйка зеленоватого гноя потекла по подбородку, и гнилостный запах усилился. Еся скривилась, увидев перекошенное от омерзения лицо Маши, и снова прикрыла щёку. Казалось, она вот-вот заплачет. — Что это?.. — А я откуда знаю? — Еся убито пожала плечами. — Вчера началось. Сначала просто чесалось, типа как обычное раздражение, а потом стало невыносимо. Я остановиться не могла, пока ногтями всё не разодрала. Пыталась лосьоном подсушить, но вообще без толку, зудело жуть как, хотелось просто вырвать пальцами кусок кожи. И начало гноиться… — она болезненно сморщилась, отведя глаза. — Когда мама пришла вечером из гостей, у меня уже вся щека была в мясо. Давай мне её обрабатывать, мази какие-то купила. Ну только чуточку стало меньше чесаться. Но эта хрень продолжает расползаться. Маша молчала, не зная, что сказать и чем утешить Есю. Но та, казалось, не ждала сочувствия. Она просто рассказывала о своём горе. — Мама сказала, что если к вечеру не будет улучшений, поедем в больницу. Сказала, может, в инфекционку придётся ехать. Я боюсь, — вдруг всхлипнула Еся. — Не хочу в больницу, а если операцию надо делать? Всё изрежут… а если заражение крови?.. А хотя всё равно уже… Я урод. Ты видишь? Урод! Она выкрикнула последнее слово и разрыдалась. — Шрам останется на всю щёку! Как я из дома выйду? Еся глотала слова, плач всё усиливался, и явно собирался перерасти в истерику. Маша побежала на кухню и налила там воды из чайника. Когда она ворвалась обратно в комнату, Еся сидела и остервенело ковырялась в щеке, снова отбросив марлю с мазью. Все её пальцы были в крови. — Есь, не надо! — Маша попыталась оттащить её руку от раны, но Еся вырвалась и заверещала: — Да не могу я, чешется так, что я щас сдохну, если не почешу! Ну чего ты лезешь, блин?! Да не надо мне! — она оттолкнула протянутый стакан, выплеснув немного воды на плед. — Отвали, чего ты вообще пришла? Посмотреть на моё уродство? Оставь меня в покое, иди вообще отсюда! Маша беспомощно постояла у кровати с ненужной водой, глядя на Есину уже полноценную истерику. Потом поставила стакан на стол и вышла в прихожую. Одеваясь, она корила себя за то, что не смогла подобрать слов, не успокоила Есю – чувствовала, что неправильно будет просто уйти, словно бросив подругу, но просто застёгивала куртку и натягивала ботинки. Сейчас она была не нужна здесь. Ей сказали уйти — и она ушла. И лишь на улице вспомнила, что так и осталась, как Еся, наедине со своим несчастьем. Присев на лавку в скверике, Маша сунула руки в карманы и бездумно уставилась в пасмурное небо. Дождь больше не моросил, но приятнее на улице не стало — дул пронизывающий ветер, от которого заболели уши под тонкой шапкой. Достав телефон, Маша написала Нике: «Можно сейчас зайти?» и принялась ждать ответа. За полчаса он так и не пришёл. Устав мёрзнуть, она встала и двинулась домой. По дороге телефон провибрировал. Маша радостно открыла уведомление, но там было лишь короткое: «Нет, мне вообще не до того». Уточнять причину она не решилась. Под покровом пасмурной погоды незаметно подкрался вечер и заглянул в окна уличными огнями. Часы равнодушно меняли цифры, отщипывая секунды одну за другой от времени бодрствования. Маша тоскливо смотрела в чёрное окно, чернота оттуда слепо пялилась на неё в ответ. Приближалось время сна, но вместо усталости был лишь страх. И единственным, что удерживало её от падения в пропасть паники, была люстра, которая уверенным ярким светом заливала комнату, омывая углы от теней. Время шло, страницы в книге, что читала Маша, складывались в приличное число, веки начинали слипаться. Сюжет потихоньку от неё ускользал. Маша не заметила, как моргнула и больше не открыла глаза. Щелчок и ударившая по глазам тьма вырвали её из сна. Она часто заморгала, пытаясь понять что произошло. В светлом прямоугольнике дверного проёма стояла мама. — Маш, ну ты чего свет не выключила на ночь? — укоризненно спросила она. — Я… я уснула. — Да уж вижу, что уснула. В следующий раз выключай перед тем, как лечь, ладно? Она вышла, прикрыв за собой дверь, и через секунду погасила свет в коридоре. Шаги стихли, дверь маминой спальни тоже закрылась, наступила ночная тишина. И в этой тишине, в отсутствии света Маша почувствовала, как кожу стягивает от подступившей жути. Горло перехватило. Она вскочила и подбежала к выключателю. Хлопнула по нему ладонью, и с потолка снова обрушился ровный свет. Маша вернулась в постель, но не успела натянуть на нос одеяло, как в коридоре послышался шум, и в комнату ворвалась мама. На сей раз вид у неё был откровенно недовольный. — Маш, это что за фокусы? Почему ты не спишь? — Я сплю, — пробормотала Маша. — Мне просто со светом лучше спится. — Что ещё за новости? — нахмурилась мама. — С каких пор? — Ну надо мне, мам. Тебе жалко света? — Жалко, Маш! — Мама сердито хлопнула по выключателю, и на комнату опять упал мрак. — Знаешь, какие за него счета приходят? Вот начнёшь сама работать и за всё платить, поймёшь. Надо экономить, и точка. Маша рывком села на постели. — Мам, ну оставь! — чуть не заплакала она. — Я не могу в темноте! — Да почему? — Просто… просто мне всё время кажется, что в темноте кто-то есть. Последовала пауза, и Маша осознала, как ненормально это прозвучало. Выражения на лице мамы она не видела, но голос выдавал её замешательство, когда она сказала: — Маш, ты чего? Ещё со мной спать попросись. Тебе сколько лет-то, моя хорошая? Ты ведь даже в детстве не боялась темноты, что сейчас-то произошло? Маша подавленно молчала, не решаясь рассказать ей про заброшку и существо из неё. Мама всё равно не поверит, так ещё и влетит за ту прогулку. — В общем, так, — не дождавшись ответа, произнесла мама, — давай ты завтра сходишь к вашему школьному психологу. Сходишь, ладно? Не уклоняйся, тебе самой же станет легче. А сейчас давай спать. Без света, нечего невроз подпитывать. Она вышла, закрыв за собой дверь. После этого послышалось бряканье замка на входной двери — мама зачем-то ненадолго вышла на лестничную площадку. Когда в квартире опять всё стихло, Маша тихо прокралась к выключателю и мягко нажала на него. Свет не зажёгся. Мама вырубила электричество на электрощитке. И вновь её колючими лапами обнял страх. Защиты больше не было, а впереди целая ночь. Она торопливо схватила телефон и начала листать ролики на ютубе. Выбор пал на десятичасовое видео с расслабляющей музыкой и светлой картинкой на фоне. Отключив звук, Маша положила телефон рядом с собой и свернулась калачиком под тонким одеялом. Несмотря на жару в комнате, её начало знобить. Не в силах вглядываться в ночные тени по углам, она сомкнула веки. Вздрогнув, она проснулась. По комнате тонко разливался запах сырости и гниения, непрошеной скользкой змейкой втекал в ноздри. Ещё не открыв глаза, Маша поняла: оно здесь. «Оно пришло наконец съесть меня», — пронеслось в голове, и от этой мысли захотелось завыть, зарыдать, забиться, но Маша не осмелилась даже открыть глаза. Детская тактика советовала ей: притворись спящей, и бугимэн не тронет. И она лежала без движения, напрягшись всем телом, с зажмуренными изо всех сил глазами, которые так и норовили открыться, словно обладали собственной волей. А лучше вовсе не дыши, посказывало детское. Пусть оно подумает, что ты уже умерла. И Маша перестала дышать. Оглушённый ужасом и недостатком кислорода мозг сходил с ума, и наконец не выдержал. Дёрнувшись от судороги перенапряжения, Маша резко вздохнула – и тут же распахнула веки. Оно стояло вплотную и смотрело на неё своими светящимися безжизненными глазами. Маша уставилась на него в паническом оцепенении. Чудовище протянуло руку, и в слабом свете с улицы мелькнули паучьи заострённые пальцы. Последнее, что почувствовала Маша перед тем, как упасть в обморок – это прикосновение к своим волосам.

***

Очнулась Маша от того, что сквозь веки проникал слабый утренний свет, и в следующую секунду поняла — она жива. Существо не сожрало её этой ночью и вообще ничего с ней не сделало. Почему? Зачем тогда оно приходит? Может, ему что-то мешает? Или оно недостаточно голодное и просто примеривается к ней как к жертве? Вчера понюхало, сегодня потрогало, а завтра откусит кусок. Хотелось снова закрыть глаза и забыться сном, ведь при свете оно уже не вернётся. Но мысль о школе заставила её нервно подскочить в постели и схватиться за мобильник. Тот не отреагировал на нажатие кнопки. Разрядился. Вот почему оно безбоязненно явилось ночью — включенный на ютубе ролик быстро посадил аккумулятор, и телефон выключился, лишив Машу последней защиты от подсветки дисплея. Сегодня перед сном нужно обязательно зарядить до упора, ведь мама может снова отключить электричество на ночь. Маша подключила зарядное устройство и отложила телефон — нужно было дать ему пару минут, чтобы он снова мог включиться и хотя бы дать знать, который час. В ожидании она уткнулась лицом в подушку и запустила пальцы во всклокоченную за ночь шевелюру. А когда подняла голову, в руках остались волосы. Маша недоверчиво уставилась на них. На ладонях лежали целые пряди, и были они сухие, как будто пережжёные дешёвой краской. Дрожащей рукой она ощупала макушку, и подушечки пальцев наткнулись на проплешину. Волосы не отломились у корня, они выпали целиком. Резко вспыхнуло воспоминание — ночной пришелец тянет к ней руку, и она теряет сознание от испуга. Выходит, он всего лишь прикоснулся к её голове. В школу она едва не опоздала — оказалось, до начала первого урока оставалось двадцать минут. Только-только хватило на то, чтобы наспех умыться, одеться и добежать до школы. На перемене после первого урока она осталась сидеть за партой, подпирая ладонью голову с кое-как собранными в хвост волосами и поглядывала на сидящую рядом Нику. Ника не замечала её. Она была непривычно апатичной и отстранённой, и на перемене не встала, чтобы размяться, а осталась сидеть с телефоном. Наверное, просто не выспалась, решила Маша. — Тебе купили новый телефон? — заговорила она. Ника даже не взглянула на неё, продолжая лениво скроллить ленту. — Это старый, — бросила она. — Полудохлый. Дома откопала. — Ник, давай выйдем? — Маша стрельнула глазами на немногочисленных одноклассников, которые ещё сидели на своих местах. Амир тоже остался и сейчас поглядывал на них. — Нах? – бросила Ника не глядя. — Мне надо с тобой поговорить. — Не хочу. Говори тут. — Не могу тут. Ну Ника, пожалуйста… Бац! Лицо Ники заслонила спина Амира, который бесцеремонно бухнулся прямо на парту между ними. Резко пахнуло потом. — А со мной? — игриво спросил он у Ники. — Пошли прогуляемся? — Свали, — Ника наконец оторвалась от телефона и бросила на него неприязненный взгляд. — Я с подругой разговариваю, не видишь? — Это которую ты посылаешь, а до неё не доходит? — хмыкнул Амир и метнул на Машу мимолётный взгляд свысока. — Не только обосранка, но ещё и тупая. — Слушай, ты же сам намазал ей стул шоколадным пудингом ещё в пятом классе, — лениво заступилась Ника. — И сам же придумал это прозвище, и продолжаешь его юзать, хотя всем пофиг. Не надоело её гнобить? — Не-а. А тебе не надоело сидеть рядом с чмошницей? — Да я тебе сразу сказала свалить. — Ой-ой-ой, у нас тут снимают шоу «Импровизация»? Или где ты эту шутку услышала, в «Уральских пельменях?» Амир слез с парты и неосторожно — а может, и нарочно — махнул рюкзаком так, что задел Машу. Очки слетели с её носа и упали на парту, но, к счастью, не сломались. Ника проводила Амира долгим непонятным взглядом, пока он не скрылся за дверями класса, потом поднялась и тоже вышла. Маша поколебалась несколько секунд, не желая встревать в их разговор, который наверняка продолжился за дверью, но потом решилась и побежала следом за Никой. Та отправилась вовсе не за Амиром — её фигура мелькнула в конце коридора, где был туалет. Маша бросилась догонять. У большого окна, заклеенного мутной плёнкой, стояла Ника и курила в приоткрытую щёлку. Она резко обернулась на звук открывшейся двери, но, увидев Машу, равнодушно отвернулась и заметно расслабилась. Пустила дым в щель тонкой струйкой. Маша подошла и нерешительно замялась рядом, не зная, как приступить к разговору. — Ник, спасибо, что заступилась за меня перед Амиром, — начала она. — А… фигня вопрос. Он убогий, блин, бесит меня. Нашёл жертву, которая ему ничего ответить не может, и самоутверждается. Чмо конченое. Ника снова затянулась и выдохнула дым. — И чего он к тебе привязался?.. Прозвучало это равнодушно, просто как риторический вопрос, но Маша неожиданно для самой себя ответила откровенно. — Я сама виновата. Я в пятом классе украла у него шоколадку. — Н-да? — Ника покосилась на неё слегка заинтересованно. — Угу. Это было на перемене. Он выложил на парту чипсы и шоколадку, «Твикс». А я тогда такая голодная была, а мама мне такие шоколадки не покупала, говорила, что нечего тратить деньги на всякую гадость… Ну и вот, он выложил, хотел чипсы открыть, и тут его кто-то в коридор позвал. А в классе только пара человек оставались и никто не смотрел. Ну и… я взяла. Амир когда вернулся, в класс уже почти все пришли, он начал искать, покричал-покричал, но шоколадку не нашёл. Я её за урок по чуть-чуть сточила, бумажку в ранец сунула. А после урока стала вещи складывать, и бумажка выпала. Амир увидел и с тех пор мне прохода не даёт. — Ну ты даёшь, не ожидала от тебя, что у тебя такие грязные ручонки, — усмехнулась Ника. — Всегда была такая правильная… — Да я сто раз с тех пор пожалела, что сделала это! — с жаром воскликнула Маша. — А толку-то… — Это да. Он говнистый, до конца одиннадцатого класса от тебя не отвяжется. Не удивлюсь, если и потом будет сталкерить, лол. У него вайбы маньяка. Ника докурила и выбросила бычок в окно. Маша открыла рот, собравшись наконец вывалить на неё свою проблему, но тут Ника вспомнила сама. — А ты о чём поговорить хотела? Давай только быстро, скоро звонок. — Помнишь, мы на заброшке видели страшную тень? — зачастила Маша. — Это не показалось. Мы правда видели какого-то монстра, и он приходил ко мне домой. Уже два раза, по ночам. Ник, мне страшно, что делать? Ника внимательно на неё смотрела во время её сбивчивого короткого рассказа, но удивлённой не выглядела. А когда Маша закончила, вынесла вердикт, от которого у неё упало сердце: — Пизда тебе, Машка. И после короткой паузы, за время которой Маша хватала ртом воздух, добавила каким-то неживым голосом: — Ты следующая. — В смысле? — с трудом прошептала Маша. От обречёности сдавило горло. — Да в прямом. Эта тварь уже сожрала моего брата, скоро съест и тебя. Рассказ Ники плохо доходил до её затуманенного шоком сознания. Она видела его словно в кадрах из фильма: вот мать Ники возвращается днём в воскресенье домой; видит, как дочь играет за компьютером в "Геншин", спрашивает, покормила ли та Кристиана, и меняется в лице от испуганного вида Ники — та просто-напросто забыла про брата на несколько часов; как женщина бросается в детскую и видит растерзанное младенческое тельце в окровавленной кроватке. — Мамка сначала в обморок, потом в истерику. Я сама в полицию позвонила, — доносились до её ушей, как сквозь вату, слова Ники. — Они начали меня спрашивать, типа, собаки дома есть? Нет, говорю, только рыбки в аквариуме. И мороженая рыба в морозилке. Имеджин, эти дауны полезли смотреть, но челюсти, сказали, не те, слишком мелкие. И стали наезжать на меня, типа, это я носила Кристиана на улицу, где-то там его бросила, и его поглодали собаки, а потом я, типа, испугалась проблем и принесла его домой и делаю вид что ничего не знаю. Просто кончи, блядь. Мне повезло, что у нас в подъезде камера стоит, они сразу её посмотрели и увидели, как мы с вами в субботу вечером выходим и заходим без Кристиана. И тут у них опять фантазия сработала — придумали, что я сама его подрала искусственными челюстями, просто что? Ника уже заметно нервничала и ожесточённо щёлкала фиолетовой зажигалкой, зажатой в пальцах. — Обыскали всю квартиру, двор обыскали, типа, я могла в окно выкинуть. Или что взяла челюсть с собой, когда мы вечером выходили, и выбросила на улице. Задалбывали они меня допросами, пока у меня не хватило ума разреветься, тогда отстали, потому что мать тоже не выдержала и снова устроила истерику. У Маши перед глазами так и стояла картинка давно остывшего маленького трупика с ощерившимися рёбрами на голубых простынях с космонавтиками. И над ним бьющаяся в припадке женщина. Но следующие слова заставили её вернуться к реальности и окатили ледяной волной нового неожиданного страха. — А на следующий день, как я поняла, сделали вскрытие, и оказалось, что Кристиан умер поздно ночью, уже после того, как мы вернулись и легли спать, — Ника метнула на Машу быстрый взгляд. — То есть, мы все трое теперь под подозрением. Тебе не звонили ещё? Странно, ну, позвонят. Заставили меня дать ваши контакты. Они меня вчера опять допрашивали, и я тогда уже поняла. Когда они сказали про следы от зубов, поняла. Оно, — Ника сделала ударение на этом слове, — оно нас выследило по запаху и пришло ко мне домой. Но смысл рассказывать? Хрен бы кто поверил. Ещё решили бы, что я под дурочку кошу, потому что точно виновата. — Ника скривилась. Огонёк зажигалки то и дело мелькал над её пальцами, но новую сигарету она не прикуривала. — И я вспомнила, что когда Кристиана нашли, окно в комнате было открыто. Я на ночь открывала проветрить и забыла, и они сами видели, что оно открыто, когда приходили. Я, типа, предположила, что это какое-то животное ночью залезло и загрызло его. Мне кажется, они за эту версию взялись. Потому что мент, который меня допрашивал, задумался и сказал: «А челюсти ведь были не собачьи». Маша мелко сглатывала, усваивая услышанное. Если уж отвязная Ника не решилась всё рассказать полиции, то ей, Маше, что им сказать? — В общем, пиздец, — заключила Ника. — Мать как зомби по дому ходит, не могу смотреть на неё, вот в школу и пришла — хоть тут отвлечься. А знаешь, что самое стрёмное? Что мне его не жалко. Маму жалко, а его нет. Я мразь, да, но как же кайфово было спать ночью и ни разу не проснуться от его ора… Он умер той самой ночью, когда они с Есей ночевали у Ники. Тень с заброшки пришла и сожрала его прямо в соседней комнате, когда они все мирно сопели в своих постелях. Тихо. Нет, не совсем… Ребёнок ведь просыпался ночью и кричал, Ника ходила его успокаивать. Наверняка он видел монстра, который дождался, когда все снова уснут, и сомкнул зубы на тонком горлышке. И никто не услышал. И никто не вспомнил про него — они с Есей утром ушли, а Ника села играть на весь день. Никого даже не насторожило, почему маленький ребёнок не проснулся утром и не заплакал. — Ника… — услышала Маша свой голос как со стороны. — Можно, я сегодня у тебя переночую? — Не, ты чё? Мать не в себе, и мне вообще не до посиделок. Иди к Сеньке. — Она заболела. Пожалуйста… я буду тихо… — Нет, — отрезала Ника. — Машк, ты прости, пожалуйста, но если оно и тебя схавает у нас дома, мать просто не переживёт. И я сяду. Короче, иди к Сеньке, всё. Она глянула на телефон и поправила сумку на плече, не глядя Маше в глаза. — Блин, ты время видела? Звонок давно прозвенел. Я на урок. Маша молча проводила взглядом её спину. Не то чтобы они всегда были закадычными подругами, но сейчас она надеялась на помощь Ники и не ожидала такого жестокого отказа. Хорошо, что есть Еся. Она не бросит. Когда спустя несколько часов Маша подошла к дому Еси, свинцовое небо собиралось брызнуть в неё дождём. Она нырнула под козырёк крыши, счастливо избежав первых холодных капель, и набрала номер квартиры на табло домофона. Сейчас Еся откроет и уж точно не выгонит подругу под ледяной дождь, не напоив хотя бы чаем. Но прозвучавший из динамика голос принадлежал не Есе, отчего Маша не сразу нашлась с ответом. — А Еся дома? — спросила она, и тут же поняла, кто с ней говорил. Есина мама, конечно же, кто же ещё. — Она в больнице. — А-а… — глупо протянула Маша. — Ой, а это серьёзно? — Врачи пока ничего конкретно не сказали. Боюсь, что Еся там надолго… Ты её подруга? Что-то передать? — Н-нет, — смешалась Маша. — А вообще да, пусть поскорее… Но щелчок, с которым положили трубку, дал ей понять, что последнюю её фразу уже не услышали. — …выздоравливает, — пробормотала она запоздало. С минуту она тупо смотрела на молчащий домофон, надёжно блокирующий подъездную дверь. Потом повернулась и вышла во двор. Сверху упали тяжёлые капли и прожгли мокрым холодом путь сквозь шапку до макушки.

***

Маша подносила к губам кружку с чаем, поглядывая на печенье в чашке, когда резкая трель дверного звонка заставила её испуганно подпрыгнуть. Зачем-то крадучись, она подошла к двери и тонким от тревоги голосом спросила: — Кто там? — Из полиции, — донеслось из-за двери. Маша запаниковала. Вот, началось. Сейчас её поведут на допрос и начнут давить, чтобы она всё рассказала про убийство Никиного брата. А что она им скажет, про нёха? — А… извините, я не могу открыть. — Почему? — Я боюсь. А вдруг вы не из полиции? Квартиры так грабят, мне страшно. — У меня есть удостоверение. Маша помедлила, лихорадочно соображая. — Но мне тогда придётся открыть дверь, чтобы на него посмотреть, а я боюсь. А глазка на двери нет. С лестничной площадки послышалось тихое сдавленное бормотание – кажется, полицейский выругался сквозь зубы. Потом спросил громче: — Ладно, когда родители дома будут? — Мама вернётся поздно вечером, — быстро соврала Маша. — После десяти. — Передай, что завтра её и Осинцеву Марию ждут в отделении полиции по вашему району, — сообщил полицейский. — Хорошо. Послышавшиеся за дверью шаги возвестили, что полицейский ушёл. Маша выдохнула и тут же нервно скривилась. Вот придут они завтра с мамой в отделение, и начнут им там задавать вопросы. Конечно, не поверят, что она ничего не знает, и наверняка будут подозревать в смерти маленького ребёнка, так ещё и начнут спрашивать, зачем они с подругами ходили ночью на заброшку и что там делали — Ника наверняка им уже рассказала, да и на записях с камер видели. Мама её прибьёт. Всё оставшееся время до вечера Маша маялась, размышляя, как подать эту информацию маме, чтобы её не шокировать и не спровоцировать скандал и разборки. Оставался единственный вариант — соврать, что сама ничего не знает. В самом отделении полиции мама вряд ли будет сильно кричать, а после… ну, хотя бы будет знать, что Маша не виновата, и ей не сильно влетит за заброшку.

***

Мама мыла посуду после ужина. Маша медленно пила чай мелкими глотками и поглядывала на неё, выбирая момент. За весь вечер она так и не смогла приступить к разговору — мама казалась усталой и недовольной. Вот и сейчас на её лице, склонённом над жирной тарелкой, застыло брюзгливое выражение. Скоро она домоет посуду и уйдёт в свою комнату на остаток вечера. Маша решилась. — Мама… Зажужжавший на столе телефон оборвал её на полуслове. Мама выключила воду и взглянула на светящийся дисплей. Досадливо вздохнула и приняла вызов. — Да, мам, — заговорила она в трубку с плохо скрываемым нетерпением. — Да, понимаю, что ты не можешь. Ну вызови скорую, пусть они тебя в больницу увезут. Что, приезжали уже?.. Ну ты подожди, когда укол подействует… Да я… Мам, да послушай… А чем я тебе помочь могу, я же не врач. Ну, может, и смогу уколоть, не знаю… Слушай… Ой, ладно. Хорошо, говорю! Пока. Она отняла телефон от уха и с раздражением бросила на стол. — Бабушка? — нейтрально спросила Маша. — Бабушка, — буркнула мама и вернулась к намыливанию тарелки. — Опять у неё спину прихватило. Каждую осень остеохондроз этот, лечить не хочет, говорит, «да я отлежусь» и всё! В больницу не загонишь. Звонит с обеда… Она говорила сердито, всё больше распаляясь и усиленно оттирая и так уже чистую тарелку. Маша молча слушала, уткнувшись взглядом в свою кружку. — И надо, чтобы я рядом сидела, обезбол колола и печь топила. Предлагала: давай соседке заплачу, чтобы она всё сделала, ну не могу я сейчас с работы уйти, мне отчёт срочно доделывать надо. А в ответ опять завела «ты ж мне дочь родная!» Маша неловко молчала. Но маме, похоже, просто требовалось выговориться. — Так что придётся мне завтра взять пару дней в счёт отпуска и поехать, — сообщила она уже спокойнее. — Ты же сможешь побыть одна? Маша вскинула голову и уставилась на маму круглыми глазами. Два дня дома одной. Нет, не одной, а с монстром… — Мам, — упавшим от испуга голосом сказала она, — можно мне с тобой? — В деревню? — удивилась мама. — С чего вдруг? Ты же никогда не любила туда ездить. — Я… я давно не видела бабушку. И там же надо будет по дому помочь… — Спасибо, дочь, — мама домыла тарелку и убрала её на сушилку. — Но сейчас не надо. — Почему? — с отчаянием воскликнула Маша, и мама непонимающе обернулась в её сторону. — Так ведь у вас конец четверти, — пояснила она. — У вас должны контрольные идти каждый день, оценки выставляют. Некогда пропускать. — Да кончились контрольные… — Да ну? А завтрашняя по математике? Ты сама говорила, забыла уже? Мама отвернулась, вытирая руки полотенцем. Маша убито опустила голову — с мамой бесполезно спорить, она всегда была права. — Вот потом начнутся каникулы, сможем съездить на выходные, если хочешь. Ох, устала, у самой спина отваливается. Пойду полежу. Неумолимо наступила ночь, навалилась тяжёлой тёмной массой на окна, зажгла огоньки удильщиков на фонарях. В квартире наступила тишина — мама уже выпила свой чай перед сном и ушла из кухни. Маша легла в постель и замоталась в одеяло, но оно не спасало от знобкого страха. Телефон с выключенным звуком слабо разгонял тьму у её постели; тени на стене от мигающего экрана колебались, меняли положение, иногда наползая из-за затемнения на проигрываемом видео, иногда почти отступая. Сегодня телефон был заряжен полностью и выбран плейлист такой продолжительностью, чтобы хватило на всю ночь. Оставалось только надеяться, что этот неверный свет прогонит ночного гостя. …Ей снилось, что она бредёт по душному серому городу под палящим солнцем. От асфальта и бетонных стен поднимались удушливые волны жара, а во рту было сухо, как в пустыне. Она попыталась сглотнуть пересохшим горлом и закашлялась. Кашель разбудил не хуже утреннего будильника. Вот только, проморгавшись, Маша поняла, что до утра далеко — в комнате было темно. Не совсем — бледно-серый свет от лежащего рядом с подушкой телефона немного рассеивал мрак. Она потянулась за стаканом с водой и отпила один глоток. И тут в дальнем углу комнаты зажглись две белые точки, не имеющие отношения к телефонной подсветке. По комнате потёк знакомый гнилостный запах. Стакан выпал из дрогнувшей руки. По стеклу дисплея брызнули трещины, и в них мгновенно просочилась вода. Но Маша этого уже не видела: в углу комнаты, вновь погрузившейся во мрак из-за умершего телефона, вздрогнули и расширились блёклые огни глаз. Одну томительную минуту пришелец постоял неподвижно, словно наслаждаясь ужасом жертвы, и медленно двинулся к ней. Маша сжалась в комочек на мокрой постели, затравленно следя за его приближением. Он подошёл вплотную к краю кровати, плесневелая вонь усилилась и навалилась на Машу. Но она почти не замечала её, ожидая нападения. Оно не протянуло руку, как в прошлую ночь. Не склонилось и не распахнуло пасть. Оно забралось на кровать, как животное, и Маша ощутила, как постель в ногах прогнулась под чужим весом. Зашуршала ткань — монстр зашевелился. От ужаса и отчаяния Машу замутило; конечности отнялись, она ощутила себя безвольной тряпичной куклой без голоса. Каждую отчаянную секунду чудовище могло наброситься и впиться в неё зубами, но… но оно придвинулось ближе и прижалось к её ноге. Голень под одеялом обдало зимним холодом, словно в мороз открыли окно. Оно замерло. Замерла и Маша, боясь вздохнуть и шевельнуть хоть пальцем, чтобы не спровоцировать его. Но оно ничего не делало. Только лежало. Текли секунды, минуты, возможно, часы. Время теперь не проверить, да и если бы телефон не сломался, она не осмелилась бы протянуть руку и посмотреть на дисплей. Тело и сознание парализовало от ужаса. И больше, чем присутствие монстра, пугала мысль — почему он не нападает. И вдруг её зажатый в тиски паники мозг заметил новую деталь. В тишине комнаты она услышала, как монстр тихо, но различимо втягивает ноздрями воздух. Оно её нюхало. Нюхало. Сознание обострились в отчаянной ситуации, и Маша сложила пазл. Нёх приходил к ним в первую ночь, когда они ночевали дома у Ники, лизнул Есю, и ему не понравился вкус косметики. Потом он понюхал Нику, и ему пришёлся не по душе табачный дух. А вот младенец — нежный, пахнущий молоком, — пришёлся ему по вкусу. Сразу съесть его оно не успело, на крик проснулась Ника и помешала. Но потом, когда все вновь уснули, ему как-то это удалось, причём тихо. Маша ему тоже явно понравилась. Но почему оно её не ест, а просто приходит и находится рядом? Не успела она додумать эту мысль, как на её бедро легла тонкая чёрная рука и неторопливо обвила, словно обнимая. Машино сердце больно ударилось о рёбра и на миг остановилось. В этот момент что-то щёлкнуло в отдалении, и в глаза ударил свет. Не сразу она поняла, что щёлкнул выключатель в коридоре. Похоже, мама не отключила его на электрощитке. Сразу зашлёпали тапочки — мама проснулась и пошла в туалет. А узкая полоска света под дверью комнаты была такой яркой после полной темноты, что буквально била в глаза. Рука, обнимающая Машу за колени, напряглась, но не убралась. В слабом свете можно было разглядеть, что на пальцах нет хищных когтей – они просто заострялись к кончикам, и вряд ли были способны рвать живую плоть. Маша лихорадочно соображала что делать. Вскочить и выбежать из комнаты? Но рука на её ногах не оставляла надежды на это. Позвать маму на помощь? Но вряд ли мама с ним справится. Скорее всего, оно просто убьёт и маму. Пока она размышляла, мамины тапочки прошаркали обратно по коридору, свет погас и закрылась дверь маминой спальни. Призрачный шанс был упущен. И вновь потянулись тягучие от страха минуты. Лежащее на одеяле существо больше не шевелилось, но и не отпускало. Маша уже не мечтала, что оно уйдёт; ей хотелось хотя бы потерять сознание, чтобы избавиться от гнетущего чувства неопределённости. Но она не могла. Не могла пошевелиться, боялась даже всхлипнуть, вздохнуть во всю грудь. Лишь слёзы беззвучно, беспрепятственно катились по её щекам и впитывались в подушку под щекой. Оно ушло, когда ночную тьму в комнате разбавила серая акварель предутренних сумерек. Оно просто встало, отступило в любимый угол и растворилось в отступающей ночи. Вот тогда Машино сознание отключилось из-за всего пережитого. Когда она открыла глаза, в них ударил яркий свет. Дневной. Маша сонно пощурилась, соображая почему так ярко и наслаждаясь чувством отдыха. Догадка пришла не сразу, но болезненно хлестнула испугом. Она проспала школу. Маша схватилась за телефон, лежавший у подушки, чтобы взглянуть на время. Из трещины на чёрном дисплее капнула вода. Всё вспомнилось разом, вся жуткая прошлая ночь. Но она ещё жива. Маша поднялась с постели и сходила на кухню, чтобы посмотреть на часы, которые висели там на стене. Час дня. Контрольная по математике безнадёжно пропущена. Душа сжалась от чувства вины — она прогульщица. Как ей теперь выставят оценку за четверть? И тут же накатила тоска. Какая разница теперь, какие будут оценки. Какая разница, кто её убьёт — мама или нёх. Слух поранил тревожный звонок в дверь. Маша замерла на месте. Через короткую паузу позвонили снова. Полиция, вот кто это. Маша вчера так и не сказала маме, что их сегодня приглашали на допрос, и из полиции снова пришли требовать ответа. Но она не виновата! Сначала её отвлекла новость о бабушке, а потом какой смысл был говорить маме, что сегодня им надо идти в полицию, если она собралась срочно уезжать? Вернётся, и тогда Маша ей скажет. Но визитёра не убедили мысленные аргументы, и он продолжал настойчиво трезвонить, перемежая это довольно громким стуком в дверь. На ослабевших ногах Маша сползла на пол по стенке и обхватила голову руками, словно пытаясь закрыться от вторжения извне. Вполне возможно, что они не захотят больше ждать и сами найдут мамин телефон и свяжутся с ней. И тогда Маше не поздоровится. Ещё хуже будет. Они наверняка заподозрят, что именно она виновата, поскольку избегает явки. Маша тихо заплакала. «Господи, оставьте меня все в покое, ну пожалуйста!» Звонки прекратились, незваный гость явно ушёл, но Маша ещё долго сидела на полу, боясь неловким звуком заявить о своём присутствии. Никого нет дома, некому открыть дверь. Внезапно стало душно. Ей осточертело всё, начали давить стены квартиры, где она сидела, как в ловушке. Хотелось вырваться на волю и глотнуть свежего воздуха. Маша поднялась с пола и начала одеваться. Выйдя из подъезда, она бездумно побрела наобум — просто подальше от места, где в последние несколько дней натерпелась столько страха. Цели не было, только путь. Не к Есе же идти. Она в больнице, наверное, та гадость на щеке расползлась сильнее, и дело приняло серьёзный оборот. Как называется заражение крови? Кажется, сепсис. Наверное, у Еси сепсис. Маша слышала, что от этого можно умереть. И не к Нике. Даже если бы Маша переступила через себя и приползла скулить к ней под дверь бездомным щенком, она всё равно бы ничего не добилась. Скорее всего, Ники вообще нет дома. Маша ярко представила картинку: кладбище поздней осенью, голые равнодушные деревья и мелкий накрапывающий дождь. В холодной глинистой земле небольшая прямоугольная яма, и туда опускают маленький, словно кукольный гробик. У края ямы кучка людей с потрясёнными лицами, среди них стоит Ника и держит за руку женщину, которую Маша всегда видела с яркими губами и стильной укладкой. Теперь её волосы в беспорядке, нечёсанные и немытые, губы бесцветные, в глазах безумие и горе. А может, похороны прошли рано утром, и теперь все ушли на поминки. В любом случае, Машу никто не ждёт. Она бродила по улицам, пока не ощутила, как от сильного ветра уши замёрзли даже в шапке. В рюкзаке брякала какая-то мелочь — может быть, хватит на кофе. Впереди маячило гигантское оранжевое здание торгово-развлекательного центра, и Маша направилась к нему. Сидя на диванчике для посетителей, она грустно мяла в руках пустой пластиковый стаканчик. Она не знала сколько времени провела в ТЦ, слоняясь по отделам. Примеряла обувь и одежду, которые были ей не по карману; рассматривала украшения и аксессуары, фантазируя, что из них подошло бы к её скромным нарядам; дольше всего проторчала в зоомагазине, глазея на попугайчиков, хомячков и рыбок, наряду с умилением испытывая чувство некоего родства с ними – потому что чувствовала себя таким же бесправным существом в клетке. И теперь, устав, отдыхала, чувствуя резь в желудке – единственного стаканчика с кофе не хватило, чтобы утолить голод. Надо было взять из дома хотя бы бутерброд. Боль в животе перешла на иной уровень, сместилась вниз и стала тянущей. Только не это, с тоской подумала Маша и направилась в туалет. Там она убедилась — придётся срочно возвращаться домой и помыться. Когда она вышла на улицу, её встретили тёмно-серые сумерки и колкая ледяная морось, которую шквальный ветер пригоршнями швырял в лицо, подгоняя её вернуться в укрытие и тепло.

***

Поздним вечером Маша сидела в ярко освещённой квартире сытая, помытая, в уютной пижаме, но не могла расслабиться. Подступала ночь; по окнам колотил дождь, и рамы вздрагивали от порывов ветра. Свет горел во всех комнатах: в ванной, туалете и коридоре, но почему-то Маша не чувствовала себя полностью защищённой – словно свет мог в любой момент погаснуть и оставить её на растерзание монстру из темноты. Не может же он погаснуть сам по себе, уговаривала она себя. Мама сегодня уже вряд ли вернётся. Конечно, она должна была звонить Маше днём, чтобы проконтролировать – и если и забеспокоилась из-за выключенного телефона, скорее всего, объяснила себе это обычной Машиной забывчивостью. Если она и вернётся раньше, чем планировала, то уже только завтра – автобус до деревни поздно вечером не ходит. Так что вырубить электрощиток и лишить Машу защиты сегодня она не сможет. И тут, среди этих успокаивающих рассуждений, Машу уколола новая беспокойная мысль. А что, если именно мама служила ей защитой от нападения монстра? Она вспомнила, как тварь замирала и отступала, когда мама проходила мимо по коридору, когда шла ночью в туалет. Это существо было или слишком слабым, или трусливым, чтобы напасть на человека, если рядом находился кто-то ещё. Или же дело было не в этом… Вдруг вспомнился холод пугающего тела сквозь тонкое одеяло. А может, оно вовсе и не собиралось нападать? Может, ему просто хотелось чужого тепла? А ребёнка оно съело от сильного голода и только потому, что он был слишком маленьким, чтобы дать отпор? Может, это странное существо в принципе безобидно для взрослых? Не важно, это всё было не важно. Оно побоится света и сегодня не придёт. Следом за этой мыслью наступила тьма. Маша на миг подумала, что резко ослепла, но уже через несколько мгновений разглядела квадрат окна, за которым разбушевалась непогода. Кипятком ошпарил страх – ей показалось, что оно в ту же секунду материализовалось в комнате, выступило из тёмного угла и покрадывается к ней. Подскочив, Маша выбежала из квартиры на лестничную площадку, как будто за ней кто-то гнался. Там она с трудом нашла электрощиток и начала нащупывать рычажки. Щёлкнула наугад, заглянула за дверь — ничего не изменилось, по-прежнему темнота. — Бесполезно. Голос в темноте заставил её вздрогнуть. Приглядевшись, она заметила площадкой ниже тлеющий красноватый огонёк, и ноздри тотчас защекотал сигаретный дым. Видимо, это сосед вышел покурить. — Вон, дерево во дворе упало на провода, — сосед чертыхнулся в темноте, и огонёк очертил дугу в воздухе, как будто сигаретой махнули в сторону подъездного окна. — Походу, линию повредило. Ещё долго света не будет.

***

Маша сидела на кровати, прижимаясь спиной к стене, и сжимала в руках кухонный нож. Она не видела в темноте, но чувствала, как от напряжения побелели костяшки пальцев. Её глаза различали только слабо угадывающиеся очертания стен и провал дальнего тёмного угла. Она устала ругать себя — за то, что не предусмотрела такой вариант развития событий. За то, что не осмотрела при свете шкафы в поисках свечей или какого-нибудь старого фонарика – и не отважилась переночевать в подъезде. Как будто что-то из этого могло её спасти. Оно же знает её запах. Наверное, найдёт её и в гостях у подруги, и у бабушки в деревне. Бежать бесполезно, остаётся лишь обречённо ждать. Запах. Запах! Ей ведь уже приходила в голову эта мысль, но тогда что-то помешало её додумать до конца. Вот что не давало ему добраться до неё последние пару дней! Она до сих пор пахла теми духами. Маша встрепенулась. Нужно пойти на кухню и натереться чем-нибудь пахучим. Чесноком, например. Нечисть ненавидит чеснок! И тут по комнате потекла затхлая вонь. В углу загорелись два бледных фонарика света, которые не освещали ничего, кроме себя. Оно пришло. Поздно. Маша затаила дыхание. Сейчас оно приблизится, и она ударит. Сможет ли? Решится? Неспешно и плавно, словно плывя по воздуху, оно начало приближаться, сопровождаемое привычным запахом гниения. Как и вчера, оно опустилось на край кровати, и светящиеся глаза оказались почти на одном уровне с Машиными. Надо бить, отрешённо подумала Маша, но не поднимала руку. Теперь она держалась за нож, как за спасательный круг — оказавшиеся так близко белёсые огни гипнотизировали её и лишали воли. Оно просто смотрело и не нападало. — Тебе холодно? — тихо выдохнула она пересохшим горлом. Невидимые в темноте ноздри потянули воздух, и существо оживилось. В темноте мелькнула тонкая чёрная рука, ставшая заметной на фоне окна. Оно потянулось к Маше, и она ощутила на щеке холодное прикосновение. Возникшее в первый миг инстинктивное желание отпрянуть тут же сменилось нездоровым любопытством. Маша позволила существу осторожно провести пальцами по щеке до подбородка. Зря, отчётливо вспыхнуло в мозгу. Оно лизнуло Есю, и та начала гнить заживо. У него токсичный язык. Оно тронуло Кристиана и отравило его. У него поганые пальцы. Маша собралась с силами и дёрнулась в сторону. Вторая рука вылетела из темноты цепким пауком, и оно обхватило её лицо двумя конечностями, неожиданно сильными, несмотря на обманчивую хрупкость. В то же мгновение его глаза рывком оказались вплотную у Машиного лица, и что-то непонятное прижалось к её губам. Крик оборвался в зародыше — стоило ей открыть рот, в него ворвалось что-то холодное и липкое с невыносимо мерзким вкусом. Маша забилась в объятиях ночной твари, чувствуя во рту словно кусок гнилого мяса и безуспешно пытаясь его выплюнуть. Усилия быстро сошли на нет — она ощутила, как по телу разливается странная апатия. Нож выпал из ослабевших пальцев. Вот так оно и охотится, вяло проплыло в мозгу у Маши. Сначала трогает своими ядовитыми конечностями, а когда жертва теряет способность сопротивляться, спокойно её пожирает. Бедный Кристиан. Бедная Маша. Оно отлипло от её рта и спокойно, почти нежно уложило её обмякшее тело на подушку. Начинающим затуманиваться сознанием Маша увидела, как оно нависло над ней. Чёрные провалы ноздрей жадно втягивали воздух в предвкушении, тонкие пальцы шарили по Машиному телу, освобождая от пижамы. В темноте блеснул полумесяц игольчатых зубов — оно впервые показало зубы, словно улыбнулось от радости. К внутренней стороне обнажённых бёдер прижалось чужое тело — непонятное, безволосое, мелко сморщенное, словно пальцы, долго пробывшие в холодной воде. Изо рта Маши наконец вырвался слабый, сиплый вскрик, когда когда между ног с болью вторглось нечто — чуждое, инородное, отталкивающее, и задвигалось там, не дожидаясь согласия. Она смотрела в нависающее над ней то ли лицо, то ли морду, оскаленную, но без какого-либо выражения, с безэмоциональными глазами, которые вблизи были такими же, как издали — два колодца мёртвого света в угольно-чёрном мраке. Вздрагивая при каждом толчке, они сжигали её душу, и она падала в них, сгорая, и умирала, умирала, умирала. Мир тоже умер — так ей казалось, бессильно распластанной на кровати. Она не помнила, сколько времени оно провело с ней рядом, и не заметила когда оно ушло. Маша бездумно продолжала таращиться прямо перед собой в темноту невидящими глазами. Последней разумной мыслью перед тем, как сознание накрыл мрак, была мысль о руках. Грязные руки. Его нечистые руки, которые губили своими прикосновениями всё живое. Её нечистые руки, которые украли шоколадку у одноклассника и которые приглянулись ночной твари. Они похожи – поэтому оно выбрало её. Они похожи… Жуткая боль резанула по глазам, вырвав сознание из забытья. Маша взвыла и закрылась руками. Свет, вернули электричество, вот что это такое. На ощупь, постанывая, она добралась до выключателя и хлопнула по нему. Благословенная тьма успокоила растревоженное зрение. На подкашивающихся ногах Маша доползла обратно до кровати и рухнула на неё. Милосердный сон больше не укрывал её своим спасительным одеялом, было только его больное подобие. Бред, как при повышенной температуре, навалился и лишил способности трезво мыслить. С ним пришёл жар. Маша лежала час за часом, обливаясь потом, ощущая ломоту во всём теле и боль. Однажды она отравилась просроченной колбасой, и тогда ощущения были похожими. Мама называла это умным словом «интоксикация», а Маше казалось, что она просто умирает. И сейчас она была уверена — она умирает. Только мамы не было рядом, чтобы дать таблетку или позвонить в скорую, и эта агония будет длиться, длиться и длиться, пока Маша не сойдёт с ума. Только уплывающее время от времени сознание частично спасало. Вскоре она перестала различать сон и реальность; видения в отравленном лихорадкой мозгу были странными, пугающими и мучительными. Сырые тёмные лабиринты коридоров. Пропитанный запахом тления тяжёлый воздух подвала. Шагающие по бетонным полам ноги — или лапы? — мягко, на подушечках, одна, другая, одна, другая, одна, другая. Одуряющий запах крови, пота и страха. Потом она приходила в себя и видела тёмные стены своей комнаты и чувствовала запах собственного пота и женской крови. Жар сменился ознобом, и Маша, дрожа, закуталась в противные влажные простыни. Не было даже сил встать и взять чистое одеяло, да и уже всё равно. Она ворочалась с боку на бок, словно пытаясь спастись от мучительного преследующего бреда, но он только усиливался. Почерневшие и скрюченные пальцы. Слабые отблески ртутно-белого света, освещающие мелкие частые морщины. Тяжёлый дух гнили. Она в очередной раз тяжело вынырнула из омута забвения в наполненный горячечными видениями мир, и вновь ощутила мучительную резь в глазах. Серый утренний свет просачивался в окно, терзал её зрение. Маша с трудом поднялась и, шатаясь, добралась до окна. Задёрнула занавески, чуть не оборвав их. Пальцы, сжимающие ткань, были тонкими, длинными и абсолютно чёрными. Маша видела их отчётливо без очков, которые давно потеряла. Она не удивилась. Она отошла от окна, но не вернулась в пропитанный кислым потом кокон постели, а добрела до одежного шкафа и забралась туда. Висевшая на плечиках одежда завесила её успокаивающей темнотой. Маша тихо прикрыла за собой дверцу и свернулась калачиком. Наконец-то наступили покой и безопасность. Глубокий сон без сновидений прервал посторонний звук, и чуткое ухо прислушалось. Это был звук ключа, поворачиваемого в замочной скважине входной двери. Хлопок. Шаги. — Машка, почему свет горит по всей квартире?! Знакомый голос, но как будто из другой жизни. Громкие шаги приближались, послышался скрип комнатной двери. — Ты дома, что ли? Маша? Маша. Точно, это её имя. А это мама. Снова шаги, визг пластиковых крючков по металлическим рельсам — мама отдёрнула занавески. Шорох ткани — она подняла и бросила одеяло. — Ну и бардак, господи… Что она тут делала? Шаги, хлопанье двери, шаги за пределами комнаты, неразборчивое бурчание. Мама недовольна. Пусть она уйдёт. Она пахнет мылом и духами. В животе у Маши заурчало. Пора было восполнить силы, ведь самочувствие наконец улучшилось — по правде, она ещё никогда не чувствовала себя так хорошо. Только сейчас выйти нельзя — там, за пределами шкафа, свет. Свет приносит боль. Придётся потерпеть голод, но ничего, скоро вновь придёт ночь, и она сможет выйти. Мама невкусно пахнет мылом. Люди, есть ещё люди. Ника невкусно пахнет сигаретами. Еся невкусно пахнет парфюмом. Амир… Амир пахнет потом и гормонами. Маша облизнулась, на мгновение прикрыв свои круглые светящиеся глаза от предвкушения. А потом можно будет вернуться домой и поспать. Не сюда. Тёмный лабиринт из сырых коридоров и укромных уголков ждёт её. И тот, кто живёт там.