your gaze (a singular act)

1. — Что ты делаешь? — спрашивает Иван, наклоняясь над распластанным телом Тилла, замечая прилипшие к его одежде травинки и повязку на щеке. — Фотосинтез, — невозмутимо отвечает Тилл. — Ночью? — поднимает бровь Иван. — Не знал, что ты генетически модифицированное растение. — Это конфиденциальная информация, — продолжает нести чушь Тилл с абсолютно серьезным лицом. — Они не хотят, чтобы ты знал, что половина оставшегося населения Земли на самом деле способна накапливать солнечный свет и преобразовывать его в энергию. Я бы поверил, если бы это был ты, думает Иван. Я никогда не встречал никого, в чьих жилах текло бы солнце. — Но теперь я знаю правду, — говорит Иван. — Какое мне за это наказание? Тилл тихо фыркает. — Тебя придется убить, чтобы ты молчал, — он лениво поднимает руку, складывает пальцы пистолетом и делает мягкий звук «пиф». Иван тихо стонет и с драматическим изяществом падает на землю, вся в черном. — Я мёртв. Ты убил меня. Тилл наклоняет голову, чтобы взглянуть на него краем глаза, а потом снова смотрит на небо. — По-моему, ты вполне жив. — Только ты так думаешь, — бормочет Иван, медленно перекатываясь на бок и уставившись на лицо Тилла. — Все остальные считают, что я робот. Уголки его губ поднимаются в тихой насмешке, когда он это говорит. — Значит, они просто идиоты, — отвечает Тилл. — У тебя ведь есть сердце, разве нет? Да, думает Иван, я прямо сейчас смотрю на него. — Сердце — это единственный критерий человечности по-твоему? — с оттенком иронии спрашивает Иван. — Ну, ты же живой, разве не так? — говорит Тилл. — Роботы могут копировать человеческие манеры и поведение, но они ведь не по-настоящему разумные, да? Я не знаю, хочет сказать Иван. Иногда, кажется, притворяться, что чувствуешь, легче, чем действительно что-то почувствовать. — Пожалуй, — только и отвечает Иван, шепча, протягивая руку и мягко касаясь костяшками пальцев повязки на лице Тилла. — Ты снова пострадал, да? Что ты на этот раз натворил? — Разбил тарелку об голову одного пришельца, — говорит Тилл. — А он в ответ схватил меня за волосы и попытался ударить ножом. Обычные дела. Иван ущипнул его за щёку, с некой тупой удовлетворённостью наблюдая, как Тилл вздрагивает. — Идиот. Кого ты на этот раз пытался спасти? — Я никого не пытался спасти, просто они вели себя по-свински с одним из новобранцев. Я это увидел и вмешался, любой бы так поступил, — бурчит Тилл, потирая ноющую щеку. Нет, думает Иван, я бы не стал. Только если бы это был ты. — Тебе бы не помешало проверить свой комплекс спасателя, — говорит Иван, зная, что Тилл его всё равно не послушает. Впрочем, именно поэтому он когда-то так сильно и влюбился. — А тебе бы не мешало вернуться на базу, пока они не начали высылать поисковые группы, — парирует Тилл. — Я хочу остаться здесь ещё немного. Я давно не видел звёзды, — говорит Иван, не отрывая взгляда от отражения звёзд в бирюзовых глазах Тилла, которые, по его мнению, сияют ярче, чем свет, оставленный умирающими звёздами в ночном небе. Всё, к чему прикасается Тилл, обретает жизнь. — Ладно, — отвечает Тилл, рисуя невидимым карандашом контуры созвездий. — Как хочешь. Но если потом тебе навесят пару тысяч новых интервью и встреч, пеняй на себя. Это небольшая цена, думает Иван, если она позволяет мне побыть рядом с тобой хоть немного дольше. Они остаются в этом положении ещё несколько минут: Тилл рисует в голове карту ночного неба, а Иван наблюдает, как звёздный свет ложится на кончики ресниц Тилла. В конце концов глаза Тилла закрываются, дыхание становится ровным. Так они и спали в детстве — Тилл на спине, а Иван на боку, всегда лицом к нему. Иван рассеянно размышляет: что дальше — расстояние от Земли до Луны или те жалкие пять сантиметров между кончиками их пальцев? Если сдвинуть руку хоть чуть-чуть вправо, он мог бы положить её поверх руки Тилла, переплести пальцы — жалкая имитация настоящего прикосновения. В конце концов всё, что он может сделать — это осторожно сдвинуть руку так, чтобы их пальцы чуть-чуть коснулись друг друга. Он бережно проводит пальцем по пальцу Тилла, а потом сцепляет их мизинцы на пять секунд. После этого отпускает и возвращает руку на прежнее место — туда, где она может просто чуть-чуть касаться руки Тилла. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — шепчет Иван, беспомощно притянутый гравитацией Тилла. Тот сияет так же ярко, как метеоритный дождь, а Иван — словно стоящий в центре поля с широко раскрытыми глазами и протянутыми руками, в надежде, что у него будет хотя бы крошечный шанс поймать падающую звезду. Он думает, что это чувство тоски сожрёт его изнутри.

***

2. Первым человеком, который объяснил Ивану, что такое желание, был никто иной, как Тилл. Когда он был моложе, Иван думал, что желание — это нечто животное, грубое, язык власти и подчинения, неравенство между двумя сторонами. Теперь, став чуть старше, он воспринимает его как голод. Это ничуть не похоже на те блюда, которые инопланетяне постоянно готовят для людей — нечто неузнаваемое, смесь слизи, гущи и сомнительного мяса, которое проходит через желудок Ивана, словно свинец. Его влечение к Тиллу ощущается как голод — будто он и не знал, что значит жаждать, пока не встретил его. И как его можно не желать? С этими острыми бирюзовыми глазами, разбирающими Ивана на атомы; изящным изгибом шеи, от которого у Ивана замирает дыхание; тонкими пальцами — то украшенными кольцами, то скрытыми под перчатками без пальцев; с губами, что так красиво смотрятся с микрофоном — и, как Иван думает, могли бы выглядеть ещё красивее обернутыми вокруг его члена. Его голос — то гладкий, как вода, струящаяся по гальке, то резкий, как край рваного лезвия — звучит в голове Ивана даже во сне. Во всех мокрых снах Ивана Тилл играет главную роль, некоторые сцены изображают Тилла, краснеющего под ним, его ноги плотно обхватывают его талию, а его ногти рисуют крест-накрест линии на спине Ивана, когда он вонзается в Тилла, преследуя его тепло. Иногда они на кровати, у стены, разложены на полу, вокруг них разбросаны нотные листы Тилла, но вместо Мизи на них изображены наброски Ивана. Если Иван закроет глаза, он почти сможет представить себе голос Тилла, хриплый от мольбы о большем... — Эй, — говорит Тилл, наклоняясь через спинку дивана и тыкая Ивана в лоб. — Проснись, идиот, ты сейчас на интервью опоздаешь. — Я не спал, — говорит Иван, поднимая взгляд и видя Тилла в чёрной рубашке на пуговицах и серых брюках. Первые три пуговицы расстёгнуты, обнажая бледную грудь. Красный галстук небрежно свисает с его шеи, а одна рука опирается на подлокотник дивана, пока он наклоняется вперёд. Пальцы Ивана чуть подрагивают, он с трудом сдерживает желание прикоснуться. — Я просто думал. Тилл фыркает. — Ага, конечно. А я тогда король мира. Нет, думает Иван, ты не король. Ты — бог. Мой единственный бог, моя вселенная, моё сердце. — Почему ты так одет? — спрашивает Иван. — Выглядишь так, будто это тебе на интервью идти, а не мне. — Они хотят сделать промофото, раз мой альбом скоро выходит, — отвечает Тилл, взъерошивая волосы с лёгким раздражением. — Я вообще не хотел наряжаться, но они сказали, что это поможет продажам. И они правы, думает Иван, ощущая укол ревности при мысли о том, что весь мир увидит Тилла таким. Он выглядит воплощением греха, и Иван с радостью стоял бы на коленях у его алтаря до синяков. — Эй, наклонись ко мне ненадолго, — просит Иван, и Тилл бросает на него подозрительный взгляд. — Зачем? — спрашивает он, пытаясь по выражению лица Ивана понять, что тот задумал. — Просто наклонись ближе, — говорит Иван, и Тилл цокает языком, прежде чем нехотя наклониться вперёд. Как только он оказывается достаточно близко, Иван хватает конец его галстука и резко притягивает к себе. Тилл издаёт удивлённый и возмущённый звук, но Иван лишь смеётся. В итоге один из коленей Тилла оказывается между ног Ивана, а обе руки упираются по бокам от головы Ивана, словно запирая его. Это зрелище, за которое Иван бы убил — образ покрасневшего Тилла навсегда отпечатывается в его памяти, чтобы можно было легко вызвать его в голове в одинокие ночи (и дни, ведь Тилл живёт в голове Ивана на правах постоянного жильца). — Ты ублюдок, — рычит Тилл, пытаясь отстраниться, но Иван снова дёргает за галстук, не позволяя ему уйти. — Не двигайся, я просто хотел поправить твой галстук. — В смысле? Он уже был нормально... — начинает Тилл, но замолкает, когда Иван начинает его ослаблять. — Эй, эй, ты что делаешь?! — шипит Тилл, пытаясь вырваться, но руки Ивана работают быстрее, чем рот Тилла — он уже развязывает узел, прежде чем тот успевает отстраниться. — Я же сказал, — говорит Иван, заправляя галстук под воротник и аккуратно расправляя концы, чтобы те красиво легли поверх рубашки. — Я его чиню. Так больше подходит к твоему образу, разве нет? Тилл смотрит на него с недоверием, румянец заливает его щёки и уши. Это ему идёт, и руки Ивана замирают на его груди, ощущая тепло сквозь ткань. Ему хочется всего — прижать Тилла к себе, наконец-то коснуться тех губ, что не выходят из его мыслей, почувствовать, как их тела сливаются в единое целое. Не составит большого труда переместить одну из его рук вниз по пояснице Тилла и подтолкнуть его тело вперед, пока его член не упрется в одетую ногу Ивана, и заставит его продолжить. Сначала он будет протестовать, но Иван успокоит его и подбодрит продолжать, использовать Ивана для своего удовольствия, пока Тилл не запрокинет голову назад и не обнажит свою тонкую шею, выгибаясь и кончая от трения и всепоглощающего удовольствия. Затем он резко опустился бы, тяжело дыша, на Ивана, и Иван перевернет их быстрее, чем Тилл успеет моргнуть, прежде чем он опустит свое тело на его, его рот будет на шее Тилла, в то время как его рука будет тянуться вниз по черным брюкам Тилла и кружится вокруг кончика его члена. Он бы тер головку большим пальцем и собрал там предэякулят, и он коснулся бы Тилла, сначала медленно, потом быстрее, потому что любое подобие самоконтроля, которое у него было, было бы смыто, как только Тилл начнет стонать— Его руки дрогнули — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы Тилл пришёл в себя. Он быстро отстранился, поправляя одежду. Уши пылают, рубашка чуть смята, и Ивану на секунду кажется, будто его мечта на мгновение стала реальностью. — Ты просто кошмар, — выдыхает Тилл, но в голосе нет злости. — Спасибо, — отвечает Иван, и Тилл тут же корчит недовольную гримасу, нахмурив брови. Он разворачивается на каблуках и направляется к выходу, и Иван знает, что должен отпустить его... но не может удержаться. — Я помог тебе с нарядом, а ты даже не поможешь мне встать? — Сам можешь встать, мистер Восходящая Звезда, — огрызается Тилл, но всё же останавливается в нескольких шагах от двери. — Но я хочу тебя, — говорит Иван, пряча искренность этих слов за игривой улыбкой. — Ну же, неужели наш любимый новичок-гений не поможет мне — в память о былом? — Ты несёшь чушь, — бурчит Тилл, но всё-таки разворачивается. Иван протягивает к нему руки — молчаливая просьба, — и Тилл подходит. Он тянет его за руки, чуть резче, чем нужно, и Ивану приходится постараться, чтобы не столкнуться с ним лбом. — Думаю, ты чуть не вырвал мне плечи из суставов, — говорит Иван с такой же лёгкостью, словно обсуждает погоду. Он с интересом наблюдает, как на виске Тилла пульсирует вена, зная, что сегодня ему сходит с рук слишком многое, но он не может остановиться — лишь бы Тилл смотрел на него ещё хоть чуть-чуть. — Сам виноват, что столько весишь, — отвечает Тилл, но всё равно осторожно кладёт руки ему на плечи и массирует их пару секунд, прежде чем отпустить. — Вот, чтобы потом не жаловался, что не в форме перед интервью. — Какой ты заботливый, — протянул Иван саркастично, скрывая, насколько его задело простое прикосновение Тилла. — Не стоит благодарности, — отозвался Тилл, затем бросил взгляд на часы и резко вздрогнул. — Чёрт, уже так поздно, мне пора на съёмку. Он развернулся и направился к двери, но на мгновение замер, рука застыла в воздухе над дверной ручкой. Повернись обратно, думает Иван молча, посмотри на меня в последний раз, перед тем как уйдёшь. Он задаётся вопросом — не так ли чувствовала себя Эвридика, жаждущая хоть какого-то знака любви Орфея, чтобы знать, что он любит её настолько, что готов потерять? Иван думает, обратит ли Тилл взгляд, который сделает его бессмертным, или пройдёт сквозь него, вечно ища эдельвейс своих чувств. — Удачи на интервью, — говорит Тилл, с подтекстом: спасибо, что помог с галстуком. И с этими словами он выходит из комнаты. Он не оборачивается ни разу.

***

3. Твёрдая плитка пола заставляет колени Ивана ныть, но боль где-то на задворках сознания, пока он осторожно снимает ошейник с Тилла. Он наклоняется над его обмякшим телом, опираясь одной рукой о стену, взгляд прикован к его смятому костюму, который наполовину сполз, обнажив шею и плечо Тилла. Даже в таком состоянии он всё равно остаётся самым красивым человеком, которого Иван когда-либо видел, хотя это слово редко используют, описывая Тилла. Безумный — однозначно. Яростный и бунтарский? Без сомнений. Горячий/симпатичный — тоже, по мнению множества фанатов (Иван, разумеется, внимательно запоминал их имена и номера комнат — на всякий случай). Но красивый? Это не первое слово, что приходит в голову большинству, но когда дело касается Тилла, Иван не может не находить красоту в его бирюзовых глазах, светлой коже, волосах цвета грозового неба и в его необузданном сердце. Он — самый красивый человек в мире, и он сейчас лежит перед ним, с синяками на теле от какого-то ублюдка-инопланетянина, который решил взять то, что ему не принадлежит. Ну, думает Иван, осторожно прикасаясь к щеке Тилла, не то чтобы ты принадлежишь мне. С опозданием он вспоминает интервью, которое он давал для одного из брендов одежды, решившего спонсировать его. Хотя он всегда тщательно готовился к каждому интервью, немногое врезалось в память, кроме одного конкретного вопроса, прозвучавшего ближе к концу. — Вас заметили множество агентств, вы признаны восходящей звездой индустрии, постоянно возглавляете рейтинги популярности и получаете награды за влияние бренда. Каково это — быть любимцем Бога? — спросил тогда ведущий. В то время Иван просто вежливо улыбнулся своей привычной улыбкой и ответил что-то вроде того, что не считает себя любимцем Бога, и что он лишь старается как можно лучше представлять своих покровителей и сохранять их достойную репутацию. Однако в его словах была доля правды. Если его и правда благословил Бог, то точно не его Бог, потому что его Бог никогда не любил цвет ночи так, как розовые оттенки рассвета. Он смотрит на лицо Тилла, погружённого в бессознательное состояние, и думает, как легко было бы украсть поцелуй, как вор в ночи. Разве он не всегда так себя ведёт рядом с Тиллом? Крадёт его карандаши, внимание, любой крохотный жест привязанности, как нищий. Но вместо того чтобы поддаться желанию, он сдерживается, просто прикасаясь к щеке носом, а затем разворачивает голову и зарывается лицом в шею Тилла — прямо над выгравированным серебром именем Till на его коже. Он не знает, сколько времени прошло, пока он держал его в объятиях, прежде чем подняться. Колени протестуют от того, как долго он стоял на коленях, но он не обращает на это внимания, аккуратно поднимая Тилла на руки. Он собирается отвезти его в больницу, чтобы залечить раны, а потом разберётся с одним конкретным пришельцем. Тот не заслуживает лёгкой смерти — он должен быть низвергнут с криками и мольбами о пощаде, лишённый богатства, власти и всех связей. К сожалению для него, у Ивана нет пощады к тем, кто осмелился прикоснуться к его возлюбленному.

***

4. Дождь льёт стеной, заливая двух фигур на сцене, одетых в цвета друг друга. Это можно было бы принять за свадьбу из-за бело-чёрных костюмов, но мрачная атмосфера больше напоминает похороны. Когда Иван поёт, он наблюдает, как дождь собирается на кончиках ресниц Тилла и падает на переносицу, и чувствует себя иррационально ревнивым к тому, как легко капли прикасаются к его коже. Он поворачивает голову и смотрит в зал, отмечая, как зрители перешёптываются на своём родном языке, гадая, кто же победит в этом раунде — похоже, что силы равны: гениальный новичок против восходящей звезды. Это вполне уместно, думает Иван — ведь тот, кто когда-то запустил его сердце, должен и остановить его. Потому что тогда, когда рука Тилла выскользнула из его ладони, и он повернулся, чтобы вернуться в комплекс, Иван последовал за ним, так же беспомощно, как и Орфей, ведь его судьба — всегда оборачиваться назад. Тилл никогда не спрашивал его, почему, возможно, из чувства вины, но у Ивана всегда был только один ответ на этот невысказанный вопрос. Ради тебя, сказал бы он. Всегда только ради тебя. В своих мечтах Тилл всегда смотрит на него с тревогой и раздражением в глазах. Дурак, представляется Ивану, что он говорит, ты мог бы выжить, если бы просто отпустил меня. Если бы я отпустил тебя, ответил бы Иван, я бы умирал медленно. Жить без тебя — это не жить вовсе, ведь только с тобой я по-настоящему жив. Возможно, хорошо, что Тилл никогда не спросил, почему он остался, ведь если бы он узнал ответ, то знал бы и исход этого раунда. Для пришельцев, сидящих в первых рядах, это напряжённое состязание между двумя любимцами публики, а для Луки — бой между мертвецом и очевидным победителем. Для Тилла — это последняя битва, а для Ивана? Это подношение своему единственному богу от самого преданного из верующих. И когда он бросает микрофон и идёт через сцену к Тиллу, он думает: Я отказываюсь быть воспоминанием, которое будет преследовать тебя. Ненавидь меня, ладно? Ненавидь меня всей душой, чтобы потеря меня не парализовала тебя. Я стану злодеем в твоей истории, если это даст тебе шанс выжить. Он хватает Тилла за лицо и наблюдает, как у того расширяются глаза, когда его рука скользит вниз к шее и их губы сталкиваются в грубом подобии поцелуя. Прости, думает он, приближаясь даже тогда, когда Тилл отталкивает его, всё, что я когда-либо делал — это прикасался к тебе с насилием на кончиках пальцев. Он сжимает шею Тилла и знает, что мог бы сжать достаточно сильно, чтобы оставить синяк, что снизило бы очки быстрее, но он не может. Он не хочет причинять Тиллу ещё больше боли, поэтому продолжает сжимать, пока не видит мигающее 70 на табле. Он снова смотрит на Тилла и мягко целует его в губы — в форме извинения. Затем он отстраняется и продолжает сжимать его шею, пока он не начинает кашлять кровью, пока он не будет уверен, что умрёт сам, а не Тилл, пока физически не сможет больше держать. Падая на землю, всё, о чём он может думать: А, вот каково это — умирать, и это больнее, чем я думал, — пока всё это не затмевает последняя мысль: Тилл наконец-то смотрит на меня. Он закрывает глаза в последний раз, с бирюзовым взглядом Тилла, выжженным на внутренней стороне век, зная, что наконец-то был увиден. В конце концов, ему бы всё-таки больше подошло быть Эвридикой, чем Орфеем.

***

+1 Тилл сам не совсем уверен, когда всё началось. С самого детства он носил в себе ярость, которая тянула его вниз, как сила тяжести. Ярость на несправедливость, которую приносит система, на несправедливое обращение, которое терпят люди, и на то, что их используют как простое развлечение для своих палачей. Эта ярость превращала его в нечто дикое и неукротимое, в существо, которое нужно приручать. Он знал, что не самый простой человек для общения. Знал по сообщениям, оставленным другими детьми в Саду Анакт, что всем он нравился за свою страсть, но никто не хотел подходить слишком близко — боялись обжечься или быть разорванными. В какой-то степени он понимал это, но чаще всего просто чувствовал себя ужасно одиноким. А потом пришла Мизи — яркая, как солнце, и Тилл впервые за долгое время почувствовал тепло. Вместе с ней появилась Суа, и Тилл наблюдал, как Мизи и Суа кружат друг вокруг друга, как двойные звезды. Он радовался за них, потому что им удалось найти друг друга в этом жестоком мире, и немного завидовал — ведь Мизи никогда не посмотрит на него так. Но какое-то время всё было в порядке, потому что всё, чего он хотел, — это якорь, который вытащит его из этого туманного гнева, и для него Мизи была символом, за которым он мог следовать и которому мог себя посвятить. А потом появился Иван — и внезапно карандаши Тилла начали пропадать и возвращаться, он больше не может выпустить ни одной песни, не показав Ивану первые наброски, под его деревом теперь два силуэта вместо одного, и всякий раз, когда Тилл смотрит, Иван всегда смотрит в ответ. Это происходит медленно, как засыпание, но с тех пор как Иван вошёл в его жизнь, Тилл больше никогда не был один. Это одновременно пугает и захватывает дух, и Тилл не знает, что делать с осознанием того, что он никогда не чувствовал себя настолько живым, как рядом с Иваном. Так что когда Иван дарит ему свободу, и они бегут по равнине вместе, Тилл следует за ним, потому что он бы пошёл за Иваном хоть на край света. Но потом он останавливается, потому что вспоминает Мизи и Суа и всех, кого они оставили позади, и в итоге отпускает руку Ивана и возвращается. И, вопреки всем его ожиданиям, Иван тоже возвращается — и Тилл уже никогда не будет прежним. Он ссорится с Иваном чаще обычного, потому что в груди у него клубок вины, тоски и злости, и быть с Иваном никогда не было просто, потому что у Ивана — светлое будущее. Он — любимая звезда индустрии, любимец публики и обожаемый питомец своего владельца. Будущее Тилла — это дорога в один конец, ведь такие, как он, рождены, чтобы бороться, выживать, гореть и умирать за то время, пока комета пронесётся по небу. Если он падёт, то хочет падать один — ведь тогда боль будет не такой сильной, если в этом участвует только он. Поэтому он заставляет свой взгляд скользить мимо Ивана, зная, что если задержится хоть на несколько секунд, то попадётся в ловушку его ресниц и кривой улыбки. А Иван не заслуживает того, чтобы его сковывали цепями кто-то вроде Тилла. Но, должно быть, он проиграл ещё очень давно, потому что Иван, который всегда просчитывает всё на десять шагов вперёд, никогда бы не сорвал раунд просто по импульсу. Нет, это значит, что он с самого начала задумал, что тем, кто выживет в этом раунде, будет Тилл — даже ценой собственной жизни. Несмотря на все усилия Тилла, Иван так и не перестал смотреть на него, и именно это его и разрушило. Он не совсем помнит, как его оттащили от безжизненного тела Ивана, но помнит, как он царапался, кричал и кусался, пока его не пришлось усыпить пять раз и посадить в изоляцию с такими тяжёлыми оковами, каких раньше он никогда не чувствовал. Слишком быстро наступает его раунд против Луки, который пытается использовать воспоминания о Мизи против него, но Тилл использует всю злость, кипящую под кожей, чтобы спеть ему раннюю могилу. Их баллы почти равны, когда Лука пытается перехватить инициативу, упомянув имя Ивана, — и тогда Тилл слепнет от ярости. Он ломает ему нос, челюсть и почти добирается до остальных костей, пока кто-то не уносит его прочь. Он размахивает кулаками, пытаясь ударить и этого человека, но затем раздаётся голос, подозрительно похожий на голос Мизи — и правда, это Мизи, она вернулась за ним, Мизи снова его спасает, говоря, что Иван жив и что их обоих собираются забрать. Позже он встречает Хёну и замечает, как Мизи смотрит на неё так, будто та повесила на небе луну и звёзды, — и в его груди вспыхивает волна головокружительного облегчения и счастья от осознания, что Мизи снова ожила. Он проходит подготовку с Дьюи и Исааком, а иногда и с Хёной и Мизи, и его тело становится более поджарым, руки и ноги — сильнее, а линия подбородка — резче. — Ты выглядишь всё опаснее каждый раз, когда я тебя вижу, — свистит Хёна, когда Тилл выходит из тренировочного зала, вытирая пот со лба подолом футболки. — Спасибо, Хёна, — говорит Тилл, и уголок его губ поднимается. — Надо быть в лучшей форме, если мы собираемся свергнуть систему, в конце концов. — Нам понадобятся все, кто только может помочь, чтобы это стало возможным, — замечает Хёна, обнимая Тилла за плечи, пока они идут по коридору. — К слову, как там Иван? — Хорошо, — отвечает Тилл, и это само по себе звучит как облегчение после бесчисленных «не знаю», которые он повторял в первые недели восстановления Ивана. — Сказали, что он должен проснуться сегодня. — А, так вот почему ты так спешишь, — говорит Хёна, и Тилл хмурится. — Я иду в обычном темпе? — говорит он, и Хёна фыркает. — Ты закончил тренировку на целых два часа раньше обычного, а мы обычно вытаскиваем тебя оттуда силой, чтобы ты хоть что-то поел. И потом, ты идёшь прямиком в палату Ивана, а не в душ. Не надо скрываться, Тилл, это довольно очевидно. Это сказано в лёгком тоне, но что-то внутри Тилла расслабляется, когда он понимает, что ему больше не нужно прятать свои чувства к Ивану, потому что, несмотря ни на что, они в безопасности. — Да, — говорит Тилл, позволяя себе слабую улыбку. — Наверное, и правда не нужно. Когда они доходят до палаты Ивана, Хёна треплет Тилла по волосам и отпускает, но не раньше, чем заставляет пообещать, что он обязательно поест, как только Иван проснётся. Тилл колеблется всего пару секунд, прежде чем открыть дверь и войти. Он закрывает её за собой, а затем направляется к центру комнаты, где на кровати лежит Иван — больше не подключённый к многочисленным мониторам и капельницам. Наблюдая за ровным подъёмом и опусканием его груди, Тилл осторожно забирается на кровать и аккуратно укладывает голову Ивана себе на колени. Он запускает руку в шелковистые волосы Ивана и напевает мелодию своей следующей песни — о звёздах, до которых они так и не дотянулись, и о том, что значит стремиться к бессмертию через взгляд любимого человека. Он не уверен, сколько времени прошло, прежде чем почувствовал, как Иван пошевелился — дыхание его стало чуть менее ровным, будто он старался дышать тише. Только когда Тилл замечает, как Иван едва заметно поворачивает голову в его сторону, он понимает, что тот пытается слушать его пение, уменьшаясь, чтобы Тилл мог стать больше, чем жизнь. — Привет, идиот, — говорит он, надеясь, что голос не выдаёт дрожи, и грубо тыкает Ивана в лоб. — Пора просыпаться. Он наблюдает, как густые ресницы Ивана вздрагивают, и наконец открываются глаза цвета ночного неба — любимого цвета Тилла, ведь он всегда любил ночь сильнее, чем кто-либо подозревал. Когда Иван смотрит на него с тоской и растерянностью, Тилл встречает его взгляд прямо, отказываясь отводить глаза даже на секунду. Я вижу тебя, — думает Тилл. — Я всегда видел тебя, Иван. Так останься со мной и позволь показать тебе все способы, которыми ты разрушил меня, и все способы, которыми держал меня так близко, что я мог дышать. Останься со мной, и я расскажу тебе обо всех песнях, которые скрывал, потому что каждая из них — о тебе, потому что ты — мой источник вдохновения. Останься со мной, чтобы я мог узнать, как ты выглядишь по утрам — бывает ли у тебя взъерошенные волосы, или они всегда ложатся идеально, как будто это даётся тебе без усилий, ты, чёртов идеал. Останься со мной и позволь мне узнавать и переузнавать тебя снова и снова, пока мы не сможем принадлежать друг другу всеми возможными способами. Останься со мной, моя полярная звезда.