Протягивая себя

Он выглядит лучше, чем Кавех думал. Король статен, высок и молод. Даже на таком расстоянии чувствуется сила и мощь, заставляющая склонить голову. Кавеху не нравится такое — ему не нравится, когда альфы используют феромоны для давления. Только запаха он пока не чует. Странно. — Ваше Величество, — приведший его склоняет одно колено. Кавех, подумав, остается стоять. Он все же не наложник, приведенный для утех, он — принц, и останется им. Поэтому он только склоняет голову. Легкий сатин на лице ощущается странно: слоев ткани достаточно, чтобы лица не было видно — только глаза. — Благодарю за оказанную честь, — говорит король — Аль-Хайтам — скучающим тоном. На Кавеха он бросает всего лишь один невпечатленный взгляд, и это, разумеется, раздражает. Впрочем, выбора немного: не впечатлять, пережить пытку на алтаре и жить в золотой клетке, или впечатлить — и обладать вниманием постоянно. Сразу ясно, какой вариант лучше. Посол бросается еще несколькими подобострастными фразами, будто приносит ценный дар, а не жениха; король все так же холоден. Разве что подходит ближе. От него едва ощутимо пахнет пряностями и прохладой. Ну, хоть запах Кавеху нравится. Наконец, их оставляют одних. На это нет никаких запретов — в конце концов, секс перед свадьбой грехом не является, пусть так и не принято. Неприлично. А Кавех, вместо возмущения, радуется отсутствию чужих взглядов. Король ступает ближе — странно, он казался выше, а сейчас они с Кавехом стоят в один рост. Различается форма: будь тело Кавеха открыто, запястья выглядели бы уже, грудная клетка — меньше по объему, а вот таз слегка шире. Конечно, это ему тут разбираться с проблемой деторождения, король в сторонке постоит. — Снимай, — говорит король и бесцеремонно дергает край сатина у лица. Кавех отшатывается. — Только после свадьбы, — напоминает он дерзко, и не думая сдаваться под чужим напором. Вот еще перед альфами он не стелился. Король хмурится, склоняя голову набок, золото на его груди звякает от еще одного шага вперед. Кавех не отступает. — Это условность. — Это ритуал, — Кавех… не то чтобы против обнажить лицо, но сейчас это просто принцип. — "В очи взгляд направляя, отринь красоту и душу узри, огонь вечной жажды в себе распаляя". Ваше Величество не учит традиционных речей? Король хмурится, но Кавех уже начал быть проблемой, зачем же останавливаться? — Зачастую прячут себя на пару дней перед свадьбой, чтобы жених соскучился по виду, — напоминает король, но рук больше не тянет, и это — маленькая победа, Кавех не хочет его прикосновений. — Ты же не даешь мне увидеть себя. — У нас послезавтра свадьба, — елейным голосом напоминает Кавех и поправляет платок. — Насмотритесь на всю жизнь. Может, ему кажется, но в глазах короля мелькает гнев. Ай. Кажется, он испортил себе свадебную "ночь". Но сейчас покрытое тело ощущается защищенным, и Кавех не готов являть себя и выбираться из-под каждого слоя ткани. Его все устраивает. У него есть еще полутора суток. …и слишком длинный язык. * * * Кавех мог бы счесть, что они с королем не увидятся до самой свадьбы — но у него есть день, когда ему уже можно пройтись по замку, осмотреть сады и вообще все, что здесь есть. Пункт первый: сад довольно миленький. Пункт второй: строил этот замок какой-то идиот. — С потолков на верхних этажах капает, — бурчит Кавех себе под нос, запахивая платок: в тот раз был красный, сегодня он предпочел белый, вроде как символ гребаной чистоты. — Стены в коридорах кривые. Дозорная башня открыта всем ветрам, в системе водоснабжения скоро появятся течи. Работы будет много. А она будет. Он не собирается сидеть птицей в клетке и играть в политические игры, спасибо, от этого его отлучили еще дома. И теперь это каменное нечто — его дом, так что можно и постараться. Зубами выгрызет право на изменения. Он закапывается в библиотеку: пусть постройки их государств схожи, разные истории по-разному влияют на восприятие. Не хотелось бы где-нибудь ошибиться — а еще не хочется видеть привычный (родной) орнамент, классические формы. Кавех не собирается вспоминать про свою родину больше никогда. А пол библиотеки следует отделать деревом: камень неожиданно холодный. Тут бывает холодно? Поразительно. Кавех, расположившись в кресле, сбрасывает мягкие туфли и поджимает под себя ноги, на колене устраивая лист поверх деревянной таблички, а чуть ниже него — книгу. Выписки помогают: он прослеживает историю до последних двух сотен лет, делая соответствующие записи, и вздрагивает, роняя все, когда слышит голос: — А мне сказали, тебе больше нравилось в садах. — Нравилось бы больше, не будь они на солнечной стороне, — отвечает Кавех, унимая бухнувшее вниз сердце: запах проклятого короля настолько тонкий, что идеально вписывается в запах библиотеки, и вычленить его невозможно. — Кто вообще это проектировал? Король, будто пропустив мимо ушей, привычным уже жестом склоняет голову набок и сообщает: — Вон. Это мое кресло. Неловко вышло, правда? — Так принеси себе другое, — отбивает Кавех, которому ужасно не хочется выпускать ноги из тепла; он и сам не замечает, как переходит на "ты". — В конце концов, твоя мускулатура должна тебе это позволять. Король на удивление беззлобно фыркает. Сначала снимает с колена Кавеха дощечку — Кавех напрягается уже на этом моменте — а следом бесстыдно подхватывает под бедра, жестоко опуская ступнями на ледяной пол. Кавех взвизгивает, чем вызывает у короля ухмылку — только вот следующим делом он пихает короля в грудь, спешно влезая в обувь. — Вы, — ой, снова переключился, — недостойный, отвратительный и невыносимый человек. — А вы наглец, — замечает король, с довольным вздохом опускаясь в нагретое кресло. — И из-за вас мое рабочее место пропахло цветами скорби. Удивительно вам не подходит. — Может, вы будете скорбеть из-за того, что связались со мной, — Кавех скрещивает ладони на груди, а затем ойкает — Аль-Хайтам внимательно рассматривает его записи. — Это мое! Он пытается вырвать листы, но король заводит руку вверх, смотря на Кавеха будто бы чуть иначе. Взгляду его доступны только бесконечные складки сатина и шелка, но что-то в них он, кажется, находит. — Начнешь с нашей спальни. Звучит до того неприлично, что Кавех краснеет — и, хвала небесам, король не имеет возможности это увидеть. — Что?! — Перестроишь, — лаконично отвечает король и запрокидывает голову, улыбаясь. — Выйдет не слишком плохо — можешь браться за остальное. Не слишком плохо? Да кем он себя возомнил?! — Я лучший архитектор своей страны! — В таком случае, — голос короля становится прохладнее, а взгляд — тверже, — почему же твоя страна от тебя отказалась? Кавех пробует ударить его деревянной табличкой — не получается ни высвободить эмоции, ни сделать больно — и разворачивается на пятках, стремясь покинуть это место как можно скорее. Только вот не выходит — все, все в этих каменных стенах, золотистых львах, колоннах и арках напоминает о том, кто их владелец. Временная спальня Кавеха тоже напоминает — но поспать перед завтрашним днем в любом случае не помешает. * * * Заснуть Кавех не может. Он вертится с бока на бок, сводит ноги, сворачивается клубком — но не может перестать думать. О короле — об Аль-Хайтаме. О увиденном алтаре в торжественном зале: ледяная поверхность и шершавый камень. О своем непокорном теле, которое вынуждено будет расслабиться. О взглядах, которые будут на них направлены. Кавех и так видит бессчетное их множество — но сейчас он прикрыт, а там, в зале, каждый сможет видеть чуть ли ни его обнаженное нутро. Поэтому стук в дверь не будит его — только пугает. — Кто это? — уточняет он с опаской и плотнее натягивает на себя одеяло: одно название, тряпка. — Призрак, — отвечает ему Аль-Хайтам и толкает дверь. Сразу же получая подушкой в лицо. — Я не одет! — Кавех скалит зубы, однако Аль-Хайтам только хмыкает: — Я же все увижу завтра. И это отвратительно. Это подгоняет тошноту к горлу, сковывает и заставляет дышать быстрее. Собственная беспомощность грузным камнем ложится на грудь. Кавех мог бы победить в схватке — но сдается перед мощью традиций, потому что у него нет выбора. Ему страшно — он признается в этом легко, но лишь самому себе. Аль-Хайтам издает тяжкий вздох. — Я закрыл глаза. Нам надо поговорить о свадьбе. Кавех удивленно смотрит на него — действительно закрыл, пусть и этому нельзя доверять. Аль-Хайтам в простой рубашке без рукавов и шароварах, ничем не похожий на короля. Ну, ночью это ведь и не обязательно. …нет, в рукопашную Кавех бы его тоже не победил. Может быть, если бы имел меч? Смысла в этом все равно никакого. — Так и заставишь меня стоять? — уточняет Аль-Хайтам едко, и от еще одного броска подушкой его спасает только то, что у Кавеха она была одна. Отвратительное обращение с такими дорогими гостями. Кавех выдыхает. Он медленно, медленно встает, чувствуя одновременно внутри холод и уязвимость — и нащупывает рукой один из своих шелковых платков, крепко сжимая его в руке. Два шага к двери — и Аль-Хайтам оказывается слишком близко, так, что и запах становится насыщеннее, и ощущение чужой силы давит, пригибая к полу. Но движется здесь только Кавех, Аль-Хайтам явственно выжидает с безразличным выражением лица. Кавех дышит через раз, но все же складывает платок в несколько раз — и накидывает на глаза Аль-Хайтама, затягивая узел на затылке. Задевая запястьями уши, касаясь жестких волос, чувствуя на несколько секунд его дыхание на коже. Аль-Хайтам не сопротивляется. Отвратительно. — Пойдем, — говорит Кавех и по доброй воле берет Аль-Хайтама за руку. Тот, что удивительно, молчит. До кровати всего несколько шагов, и Аль-Хайтам проходит их вслепую, доверяясь только ладони Кавеха. Это… приятно. Это показывает Аль-Хайтама, как минимум, как адекватного человека, готового идти на компромиссы. Им всю оставшуюся жизнь придется идти на компромиссы, ценное умение. — Ты хотел поговорить о свадьбе, — напоминает Кавех, садится на кровать сам и только после этого — отнимает ладонь. Аль-Хайтам движет пальцами, будто пытается поймать — разумеется, безуспешно. — У нас завтра тяжелый день. — У меня завтра тяжелый день, — ехидно уточняет Кавех, и не удерживается — добавляет. — Не тебя вобьют в алтарь, уж прости за прямоту. Аль-Хайтам молчит несколько секунд и все же уточняет, коснувшись пальцами повязки на лице: — Этот процесс не будет приятен и для меня тоже. О да, спасибо за великодушие, Ваше Величество, а теперь катитесь на свой узел! — Это весь разговор? — Кавех становится более холодным и отстраненным: он признает наличие проблемы у них двоих — но с чего его должны волновать сторона Аль-Хайтама? Альфам проще, требуется от них меньше, и больно будет — не им. Аль-Хайтам морщится. — Нам нужно продумать, что мы будем делать. — Эм… — вроде же все просто. — Представление, общение с гостями, бракосочетание, клятва, секс. И все закончится. — Что мы будем делать во время секса, — терпеливо уточняет Аль-Хайтам, и Кавех издает недовольный стон. — Мне показать тебе, куда совать член? Завтра сам увидишь. Аль-Хайтам неожиданно фыркает, будто это была шутка. Идиот. — То есть, у твоего тела не будет проблемы с тем, чтобы возбудиться и начать вырабатывать смазку? Кавех вспыхивает, даже чувствует, как становится горячее. Идиот. Мудак. Придурок. С чего бы его вообще волновало такое, он что, собирается действительно просто вставить и все? — Чтобы ты знал, для такого процесса существуют предварительные ласки. Если ты чурбан, то… — Предварительные ласки, — повторяет Аль-Хайтам тоном "ты идиот". — На глазах у всех окружающих. Да ты бесстыдник. Кавех ахает и сразу прячет лицо в ладонях. Рыдать хочется все сильнее, спасибо вам, Ваше Величество. Это же так приятно, представлять, как он будет выглядеть со стороны. — Не вижу других вариантов, — отрезает он хрипло. — Есть зелье, вызывающее желание искусственно, — меланхолично сообщает Аль-Хайтам. — Я сам собираюсь им воспользоваться. Оно не способствует долгому соитию, и это даже хорошо. Решил уточнить, нужно ли тебе подобное. На этот раз Кавех утыкается лбом в собственные колени. Это все чудовищно, пугающе и невыносимо, он не хочет быть здесь, не хочет быть собой, почему он не может просто исчезнуть… Горячие пальцы касаются его волос. Кавех ахает снова и поднимает взгляд, но глаза Аль-Хайтама все еще скрыты платком, он касается лишь на ощупь. Медленно. Не стремясь ни ощупать, ни надавить. Почему-то так Кавех чувствует себя более уверенно. — Нужно, — признается он, и признается еще раз, сбивчиво, пока не передумал. — И во мне никогда не было узла. Аль-Хайтам не выглядит человеком, который будет недоволен наличием у Кавеха опыта вообще, а о сексе Кавеху говорить (почти) не стыдно, раз уж им все равно придется этим заняться. — Это… ожидаемо, — подумав, сообщает Аль-Хайтам, бесстыдный ублюдок. — Но может вызвать проблемы. — Да уж знаю, — огрызается Кавех. Рука пропадает с волос… а жаль. Может, это естественная попытка человека в опасной ситуации — найти опору. Может, что-то еще. Аль-Хайтам… возможно, не худший вариант для брака. Гребаная церемония. — Не буду мешать тебе спать, — Аль-Хайтам встает и потягивается. Майка задирается, обнажая живот. Нет, в бою точно бы не осилил, решает Кавех. Зато смотреть приятно. — До завтра, — с плохо скрытым ехидством говорит он и снова кутается в одеяло всем телом. — Зелье не забудь. Аль-Хайтам коротко кивает. Платок он уносит с собой. * * * Кавеху приходится впустить слуг, чтобы ему помогли подготовиться. Ситуация привычная — только это, как правило, были его слуги, которых он знал годами, рукам которых доверял. А сейчас взвесь чужих запахов в воздухе только заставляет напрячься сильнее — когда он, обнаженный, залезает в ванную, когда чужие руки касаются его волос, когда его тело начинают обтирать, почти скрывая естественный запах пряными маслами. Плакать хочется, но больше — разнести эту комнату, прокусить кому-нибудь шею и уйти, как есть, схватив первую попавшуюся тряпку. — У вас красивые волосы, — говорят ему. — Вам идет белый цвет, — говорят ему. — Наклонитесь… расставьте руки… запрокиньте голову… Белая пудра ложится на его лицо толстым слоем, и от нее хочется чихать и тереть щеки. Волосы расчесаны и убраны вверх, чтобы ничто не мешало увидеть его лицо, когда придет время. Традиционный наряд здесь — немного ткани на бедрах и искусно отделанный, но все же халат, который легко распахнуть. Золотая вышивка. Золотой пояс. Даже платок на лице сегодня больше золотой, чем белый. Кавех похож на дорогую куклу. Ему позволяют оставить собственную обувь, и это единственное, что радует сегодня. С каждым шагом в сторону зала живот начинает скручивать, во рту становится кисло. Напиться бы — только кто же ему позволит; да и секс в пьяном виде — не то, чего Кавеху хотелось бы от жизни. Двери перед ним учтиво распахивают. В глаза бьет солнце — потому что он сегодня должен сиять и потому что солнце встает на востоке. Может, проклятый алтарь прогреется достаточно, чтобы хоть об этом не пришлось думать? Кавех расправляет плечи и шествует, как король, будто все здесь уже принадлежит ему. Так — проще. Он не будет казаться слабым до последнего. На него смотрят, его оценивают, им любуются. Его громко представляют — Кавех, принц не-важно-какой-страны, потому что одно ее название заставляет кровь стынуть в жилах. Но важно сейчас не это — важен король, одетый в черное и зеленое, потому что к нему Кавеху и идти. Аль-Хайтаму удивительно идет свадебный наряд — разумеется, не такой, как у Кавеха: потребуется разве что стянуть штаны, продемонстрировать, что он способен к, ха-ха, оплодотворению, а дальше и все равно. Но все равно. Он красивый — с подведенными глазами, выступающими венками на руках и этими невозможными глазами. Руку Кавеха вкладывают в его ладонь, и слуга отдаляется: нет нужды больше нести надзор. — Привет, — говорит Кавех невпопад, и Аль-Хайтам сжимает его пальцы. — Привет. Им могло бы стать неловко обоим, но для Кавеха пришло время знакомиться со двором. Здесь явно не все, в огромном зале — всего человек двадцать, но каждый из них должен подойти к Кавеху, выразить радость от его наличия здесь. Кто-то говорит, что этому замку давно не хватало руки омеги, кто-то вежливо хамит в лицо и удаляется от одного взгляда Аль-Хайтама, кто-то целует руку в каком-то невероятном подоболепии. Кавех сам не замечает, как вцепляется в Аль-Хайтама до боли. Как вдыхает его запах — сегодня яркий и заполняющий помещение. Ничего такого: этот проклятый Богиней человек — единственный, кого он знает здесь сегодня. Даже посол поспешил уехать, трус. — Вы, случайно, не волшебник? — спрашивает еще один из придворных, судя по знакам отличия и шрамам на плечах — военачальник, не из тех, кто во время битвы сидит в замке. Кавех вскидывает бровь, и военачальник продолжает. — Иначе почему вы такой очаровательный? Кавех оборачивается на Аль-Хайтама — и видит, как он сжимает щеки для того, чтобы сдержать улыбку. — Вы оба считаете это смешными? — уточняет Кавех ехидно и тут же вскидывается: не лучшее начало отношений с любым человеком — однако Аль-Хайтам удивительно ехидно говорит: — Это Сайно, мой генерал, и тебе придется терпеть его чувство юмора. — Я же тебя терплю, — негромко и весьма нагло говорит Сайно и тычет Аль-Хайтама в плечо. Понятно, давние друзья. А то складывалось впечатление, что у Аль-Хайтама отношения со двором не лучше, чем у Кавеха. — Приятно познакомиться, — Кавех впервые за сегодня улыбается почти искренне. — Но шутку я не понял. — Все просто, это… — начинает Сайно, и Аль-Хайтам вскидывает руки вверх (отпускает Кавеха) (вот мудак): — Продолжите без меня. Он уходит — все же в сторону длинных столов с выставленными напитками и угощениями. Сразу становится хуже: вспоминается, что Кавех — зрелище, которое предстоит всем присутствующим, и снова хочется убежать, только уже некуда. От пристального взгляда Сайно становится только хуже. — Он ничего так, — неожиданно говорит Сайно вместо объяснения шутки, и Кавеху приходится проморгаться, чтобы понять, о чем он. — Вредный, зануда и книгочей, но это не страшно. Стоп, что? Он сейчас пытается успокоить? — Я все равно вступлю в этот брак, — осторожно напоминает Кавех и рефлекторно поправляет платок: как хорошо, что не все его эмоции на виду. Сайно пожимает плечами. — Всегда приятнее знать, что тебя ждет. Даже если это не особо приятное. — Наверное… — Кавех теряется и оглядывается — смотрит на всех этих людей. — А они — какие? Сайно фыркает. От него ничем не пахнет, и это невольно заставляет проникнуться доверием, как бы Кавех ни пытался этого избежать. — Разные, — подумав, подытоживает Сайно. — Раздражают и поддерживают. Умные. Его Величество тупых не любит. В чем-то каждый хорош. — Спасибо, — все равно слишком тревожно, и на этот раз Кавех оглядывается уже в поисках Аль-Хайтама. — Мне, наверное… — Иди, — легко соглашается Сайно и вдруг резко поворачивает голову. Кавех смотрит следом — и видит, в первую очередь, пушистый и ухоженный хвост, следом — вскинутые, мягкие на вид уши, а потом уже само существо. Существо, которое явно приветливо разговаривает с Аль-Хайтамом, держа в обеих руках по бокалу. Дети лисьего народа на земле Кавеха были не в почете — еще пятьдесят лет назад их брали как рабов, сковывая кандалами. Этот не был скован — но вряд ли сюда пустили лицо, не пользующееся почетом. Если у Аль-Хайтама есть наложники, стоит узнать. Создать против него коалицию, что ли? На всякий случай. Кавех идет к ним, и получает от лиса недоверчивый, сложный взгляд. Понятно, коалиции не выйдет — главное, чтобы не вышло заговора против него самого. Особенно учитывая, вместе со взглядом он получает бокал. — Это Тигнари, наш придворный лекарь, — Аль-Хайтам говорит это "наш", бросив взгляд куда-то за плечо Кавеха. — Он поможет с нюансами ночного разговора. — Алкоголь с этим не смешивайте, — фыркает Тигнари. Он омега с неожиданно резким травяным запахом, Кавеху снова хочется чихнуть. — И не медлите, зелью еще нужно сработать. Кавех молчит, только крепче сжимая бокал, и смотрит сначала на Аль-Хайтама — а затем снова на Тигнари. — Спасибо? — не слишком уверенно говорит он. Тигнари фыркает. Взгляд его немного смягчается. — Держите лицо, пока будете пить. Горькое, — он еще раз оглядывает всего Кавеха и отходит, высоко вскидывая хвост. — Отравит ли меня придворный лекарь, — без вопросительной интонации спрашивает Кавех и бросает в сторону Аль-Хайтама взгляд. — Чем я ему насолил? — Происхождением, — Аль-Хайтам пожимает плечами, он явно так и остался расслабленным. — Сам должен понимать, что делал с подобными ему твой народ. Но в любом случае Тигнари выше придворных интриг. — …это была шутка про его рост? Аль-Хайтам снова делает это — напрягает лицо, чтобы сдержать улыбку. — А я выше таких шуток. Кавех подозрительно для самого себя довольно стукает его по плечу. Они делают глоток одновременно — и понимают по сведенным лицам друг друга, что несусветную гадость подлили обоим. Почему-то это вызывает у Кавеха смешок, и Аль-Хайтам легонько тыкает его в плечо, будто напоминая собраться. Ах да, экзекуция. Люди заканчиваются. Время церемонии — и ближе к алтарю Кавеха ведет сам Аль-Хайтам, не отпуская ладонь. Кавех старается не смотреть на алтарь лишний раз и просто позволяет всему течь своим чередом. Шаг. Священник в зеленых одеждах встает перед ними. Он единственный здесь, кто не здоровался с Кавехом, но ему и нет нужды — они все равно будут рядом всю церемонию. Аль-Хайтам расслабляет пальцы и выставляет раскрытую ладонь вперед. Кавех прикладывает к ней свою ладонь — в жесте вечного единения, какая ирония. Церемония начинается. — Да будем мы, смертные, услышаны сейчас! И Кавех перестает слушать, слова и так ему знакомы. Только по тому, как дрожит ладонь Аль-Хайтама, становится понятно, что не один он здесь нервничает. Запах пряностей и прохлады, кажется, заполоняет все помещения, и просто в отместку Кавех выпускает свой запах. Некоторые могут и напрячься от запаха цветов скорби, не все реагируют на запах Кавеха адекватно, но должно ли ему быть дело? …особенно если человек, с которым он будет связан до конца жизни, втягивает воздух носом — и расслабляется. Сзади к Кавеху подходит человек — кажется, Сайно, но не чуя запаха, понять невозможно. Кавех знает, какая это часть церемонии, и расслабляется, снова вскидывая голову. — …и душу узри, огонь вечной жажды в себе распаляя… Пальцы Сайно поддевают крепление, держащее платок. Белая с золотом ткань падает на пол, Кавех провожает ее взглядом — и смотрит на Аль-Хайтама. У того дергаются крылья носа, а зрачки расширяются, рука на секунду вздрагивает. Кавех даже улыбается: да, я знаю, что я хорош. Если мне нужно всю жизнь смотреть на тебя — смотри на меня, не отрывайся. Когда его желание максимально отстраниться обратилось в это? Или виной всему огонь в крови, который заставляет желать? — …и пусть Богиня обратит на вас свой взор! Кавех и Аль-Хайтам одновременно вжимают ладони друг в друга — и одновременно вскрикивают: их запястья сплетает шипучая лоза, мелкие иглы впиваются в кожу, стремясь ввысь, к пальцам. Многие в зале наверняка заворожены: фраза — формальность, нечасто Богиня действительно смотрит на своих людей. Кавех вот заворожен. Аль-Хайтам, судя по всему, тоже. Стебли гаснут так же быстро, как и появляются, зелень опадает на пол между их ногами, но Кавеху ужасно не хочется убирать ладонь. И не потому что к Аль-Хайтаму приятно прикасаться — а потому, что в церемонии осталась всего одна часть, и взгляда от них уже не отводят. Шум в голове немного помогает: кожа ощущается оголенной — так, что несложно будет возбудиться… ну, легче, чем могло бы быть. Все равно страх превалирует. Аль-Хайтам сам отводит руку, и Кавех зажмуривается на несколько секунд, и только после этого перебарывает себя. Становится спиной к алтарю, стараясь сфокусировать взгляд между бровей Аль-Хайтама, не смотреть на людей впереди, сзади, по бокам. Пожалуйста, пусть это закончится побыстрее. Когда Аль-Хайтам делает шаг ближе, Кавех неожиданно для себя дергается назад, вбиваясь поясницей в алтарь. Его охватывает ужас — так, что и дышать становится тяжелее. Вместо того, чтобы начать развязывать пояс, Аль-Хайтам кладет руку ему на плечо. Не тянет на себя, просто держит — а затем, перехватив уже ладонь Кавеха, кладет себе на грудь. Делает вдох — и Кавех повторяет за ним, приоткрыв губы. К лицу приливает жар. Кавех первый убирает руку — и сам касается пояса. Их с Аль-Хайтамом пальцы сталкиваются, и это отчего-то даже забавно. Пояс падает на каменный пол. Полы халата расходятся в стороны. Ткань скользит по его спине вниз, не падает до конца. Почему-то одно это касание шелка заставляет содрогнуться. Кавех становится очень чувствительным… и этим будет слишком легко воспользоваться. Кавех закрывает глаза. На алтарь он тоже забирается сам, не ожидая помощи. С трудом заставляет себя не свести ноги. Вздрагивает, теряя равновесие, услышав шепот откуда-то сбоку. — Тишина! — рявкает Аль-Хайтам, и теперь, кажется, слышно, как ветер несет песчинки по каменному полу. А Кавех чувствует первую волну возбуждения. Алтарь сделан ровно так, чтобы удобно было брать — окончательно понятно это становится, когда Аль-Хайтам размещается между его ног. Касается щеки. Кавех мотает головой — открывать глаза он не собирается — и Аль-Хайтам, кажется, принимает это как должное. Его губы касаются шеи, и прикосновение не кажется отвратительным. С этим Кавеху повезло: Аль-Хайтам, может, пока не такой уж и желанный, но не противный точно. Чужие взгляды чувствуются кожей, но Кавех запрокидывает голову, позволяя одурманенному телу взять немного своего. Они не целуются — и это хорошо. Кавех сам обнимает Аль-Хайтама за плечи, чтобы было удобнее, а подумав, и прячет лицо у него в шее — так можно ненадолго открыть глаза. Запах прохлады очаровывает. Так спокойнее. До момента, пока Аль-Хайтам не прикасается пальцами к повязке на бедре. Кавех сразу сводит ноги — со стороны, возможно, кажется, что он обнимает Аль-Хайтама ногами, но дело-то совсем не в этом. За что ему это все. — Подыши со мной. — шепчет Аль-Хайтам ему на ухо, и Кавех мстительно впивается ногтями ему в спину: сам бы он попробовал успокоиться сейчас. Но ноги расслабляет. Пока так, пока тихо, пока ему не нужно смотреть — лучше и правда выдохнуть. Пах обжигает прохладой. Этот зал замечательно сконструирован, неожиданно думает Кавех, отвлекаясь от всего. Не так просто выстроить в горячих песках место, куда бьют лучи солнца — и в котором при этом можно не свариться заживо. Был ли это тот человек, который строил библиотеку? Терморегуляция важна для помещений… Член его Аль-Хайтам, к счастью, не трогает. Хотя не сказать, что Кавех совсем не возбужден, это просто не откликается в голове, будто тело и разум просто не соединены друг с другом сейчас. Между бедрами слегка влажно, и Кавех весь сжимается, когда пальцы раздвигают ягодицы. — Надо сказать Тигнари спасибо, — точно так же, еле слышно, говорит он Аль-Хайтаму и тот, кажется, согласно хмыкает. Будет легче. Будет быстрее. Смазки достаточно, чтобы пальцы легко проникли внутрь, Кавех сжимается уже осознанно, пытаясь добыть себе секунды передышки. Все, что помогает ему не вырываться — призрачное осознание, что некомфортно им обоим. Что Аль-Хайтам не хотел бы его так. Что он правда старается минимизировать контакт. Кавех — исключительно ради ускорения процесса — тянется к поясу его штанов, бесцеремонно дергает завязки, сжимает член рукой. Горячий и уже влажный на головке, твердый и… большой. Ну, не то чтобы гигант, но Кавех не хочет представлять размеры узла. — Готов? — спрашивает Кавех, приподнимая голову, и случайно сталкивается с Аль-Хайтамом взглядом. Да так и замирает. Щеки у Аль-Хайтама красные, взгляд — слегка поплывший, и с такого расстояния видно, как он кусает щеку изнутри, сдерживаясь. — Это мой вопрос, — хрипло бросает Аль-Хайтам. Кавех, хмыкнув, жмурится снова — и, пытаясь игнорировать свое тело, опускается спиной на холодный алтарь. Можно ли считать себя подношением Богине? Липкость чужих взглядов переносить намного проще, если не вслушиваться в дыхание людей вокруг, не чуять их запахи. Кто-то еле слышно откашливается, кто-то переминается с ноги на ногу… Кавех надеется, что всем, всем вокруг некомфортно. Аль-Хайтам нависает над ним, а Кавех делает несколько глубоких вдохов — и все равно хрипло вскрикивает от толчка. У него давно не было секса, и сейчас принимать чужой член даже странно. Хлюпает смазка, Аль-Хайтам шумно сглатывает, а происходящее все больше напоминает фарс. Кавех сгибает одну ногу в колене — практически закрывает обзор с одной стороны — и расслабляется, слепо кивая: да, нормально, можно дальше. Аль-Хайтам сгибается над ним, губы касаются груди — Кавех снова вздрагивает — и, раз начав, двигаться уже не прекращает. Тело легко принимает член, и Кавех с истеричной иронией думает, что никогда, никогда больше по доброй воле не займется сексом. Ногти его впиваются уже в камень алтаря, ломаясь, а от очередного толчка глаза резко распахиваются. Слишком… остро. Оказывается, даже если тело возбуждено, привычные ласки могут не приносить никакого особенного удовольствия. Кто-то звучно чихает, и Кавех с силой сжимается, вырывая и у себя, и у Аль-Хайтама, стон. Выглядят ли они со стороны так, будто им все нравится? Кавех сгибает и вторую ногу, сдавливая бока Аль-Хайтама коленями, уже не жмурится — просто концентрирует взгляд на румянце, который расходится от щек по шее к вырезу на груди. Это даже почти забавно. Аль-Хайтам верно понимает сигнал — и начинает двигаться быстрее. Хлюпание смазки становится отвратительно громким, Кавех переводит взгляд на потолок, вот только уже не получается сконцентрироваться на мысли о том, что камень начал крошиться. В животе все скручивает, и Кавех с удивлением понимает, что тело может и кончить вполне без его участия, так сейчас все пылает между ног. Он пытается поймать взгляд Аль-Хайтама, но теперь жмурится уже он, подхватывает Кавеха под колени, натягивает на себя. Становится неожиданно обидно от такого откровенного использования, но можно и поверить разок, что все это — лишь бы поскорее закончить. Член пульсирует, выталкивая семя, а Кавех вспоминает, к чему на самом деле надо было готовиться. Он знает, что узел легко принимать или с большой подготовкой, или во время цветения, и сейчас точно не один из этих случаев. Кавех сжимается уже в страхе перед болью. К сожалению, это становится спусковым крючком. Аль-Хайтам срывается на рык, вбивается, преодолевая сопротивление мышц, и Кавех скулит, пытаясь уйти от толчков — и все равно проигрывает. Аль-Хайтам делает последнее, мощное движение бедрами… …и узел не проникает внутрь. Кавех чувствует его — горячий, тоже пульсирующий, совсем рядом. Ждет — несколько вдохов и выдохов, считая, что можно было и не медлить, конец уже так близко, он потерпит. Но Аль-Хайтам склоняется, утыкаясь лицом в грудь Кавеха, вдавливает узел ровно настолько, чтобы. Имитировать сцепку. Ох вау. Кавех изображает — как он надеется, талантливо — громкий и яркий стон, на этот раз — специально для публики, чтобы все знали, как им здесь (ага) хорошо. Его колени отлично закрывают обзор, не позволяя никому увидеть то, что должно было быть только для них двоих. Но это и есть — для них двоих: отсутствие боли, отсутствие горькой, опороченной чужими взглядами связи. Кавех зарывается пальцами в волосы Аль-Хайтама, выражая немую благодарность, и, наконец, поднимает взгляд. Кто-то по-прежнему смотрит в упор, пара взглядов кажется сальными, но еще пара — безразличными. Кто-то не смотрит вовсе: Тигнари вообще сидит на полу, рассматривая кончик хвоста так, будто видит его впервые в жизни. Кто-то ловит взгляд Кавеха и пытается ему улыбнуться. Идиоты. Это почти закончилось. Аль-Хайтам издает тихий, сорванный звук — наверное, ему неприятно? Кавех всегда пытался помочь своим любовникам в такие моменты: сдавить узел рукой, имитируя сцепку, чтобы продлить удовольствие. Он никогда не узнавал, как ощущается, если не делать так. (Ему и сейчас не так интересно, будем честны). Кавех расслабляется — целиком, впервые за долгое время, а затем прокашливается и подпускает в голос властные нотки: — Все — вон. Он слышит шаги, кто-то сразу уходит с места, пользуясь возможностью, кто-то медлит, любуясь зрелищем. Запахов становится меньше, но их все равно недостаточно. — Вы плохо слышали? — продолжает Аль-Хайтам, и Кавех искренне радуется неожиданной поддержке — он-то думал, что он один в относительном сознании. Теперь шагов больше. Люди поздравляют, говорят что-то, просто уходят, пока почти не остается звуков — почти. — Помощь нужна? — спрашивает Тигнари недовольно, и пока Кавех пытается понять причину, по которой этот лис снова может злиться, тот продолжает. — Я брал с собой мази. — Не нужна, — отрицает Аль-Хайтам, а Кавех скашивает взгляд — и видит, как лисий хвост встает дыбом. — Я не у тебя спрашивал, — отрицает Тигнари, и только сейчас до Кавеха доходит. Он думает о разрывах. О боли Кавеха. О том, как может пройти все после такой унизительной сцепки. А может, они и подружатся. — Все в порядке, — отвечает он мягко, насколько может, и Тигнари фыркает, но все же уходит. Зеленый кончик хвоста он волочит по полу. Дверь в зал звучно хлопает в последний раз. Они, наконец, остаются одни. Несколько секунд они оба не двигаются, пытаясь привести дыхание в порядок. Первым отстраняется Аль-Хайтам, медленно вытаскивая член. Кавех морщится, но в любом случае так лучше, чем рывком. Сперма из него капает на алтарь. Кавех горько усмехается: он же для этого и создан, верно? Аль-Хайтам делает несколько шагов в сторону. Кавех провожает его лениво-безразличным взглядом, но тут же удивляется — потому что здесь в небольшой нише, оказывается, прятался таз с водой и два небольших полотенца. — Вот это щедрость, — вырывается у него, а Аль-Хайтам, будто намеренно отводя взгляд, лишь позволяет полотенцу намокнуть и подает его Кавеху. — Да ты вообще все продумал. Аль-Хайтам угукает и беззастенчиво вытирает себя: да, узел у него не спал, несмотря на прохладу. Бедняга. Ничего, ручкой себе поможет. Кавех прикладывает влажное полотенце между ног и звучно выдыхает. Его начинает потрясывать: от нервов, от усталости, от такого количество загнанных вглубь эмоций. Тело не разделяет его переживаний, оно остается чувствительным и горячим, будто надеется на продолжение. Ну уж нет. Кавех спрыгивает с алтаря и звучно шипит. Это заставляет Аль-Хайтама, наконец, обратить на него свое внимание — и не похоже, что он любуется делом рук своих. Ну, не рук. Неважно. — Стоять можешь? — уточняет он негромко, как будто, Бездна его подери, не видно, что Кавех стоит. — Не такой уж у тебя большой, — фыркает Кавех и замирая, снова осознавая произошедшее. — Ты не стал связывать нас. Аль-Хайтам поднимает брови и, морщась от неприятных ощущений, возвращает штаны на место. Хорошо, что они свободные, бедолага. — …ты никак это не прокомментируешь, — заключает Кавех и подходит ближе, запахивая халат. Который, кстати, нужно будет сжечь. — Спасибо. Аль-Хайтам снова издает сложноразбираемый звук. Ну и ладно, не очень-то и хотелось. — Мы сейчас идем… — Кавех уточняюще замолкает: он не придавал значения тому, есть ли церемониальные правила после Этого Самого, но он догадывается — Аль-Хайтам говорил про общую спальню. А сейчас он противоречаще говорит: — Я подумал, что ты захочешь принять ванную. Воду уже должны были нагреть. Глаза Кавеха немедленно вспыхивают — да, соскрести с себя чужие взгляды хочется ужасно, желательно без помощи слуг. Кажется, Аль-Хайтам радуется его воодушевлению — по крайней мере, он расслабляется. — А тебе не хочется? — зачем-то уточняет он и стреляет взглядом. Аль-Хайтам снова неопределенно ведет плечом. — Ну и ладно. Меня потом проводят, куда надо? И нужно, чтобы принесли одежду. Нормальную одежду, а не это недоразумение! Аль-Хайтам усмехается уголком губы. — Как прикажете, Ваше Высочество. * * * Истерика у Кавеха начинается уже в ванной. Он в ступоре смотрит на воду, исходящую паром, на разложенные принадлежности, на украшенный камнями гребень. Смотрит — и медленно, медленно оседает на пол. Ему придется видеться с этими людьми каждый день. Смотреть им в глаза. Отдавать распоряжения и слушать. И все они наверняка не раз будут вспоминать, как изламывалось его тело на алтаре. Кавех впивается ногтями в ладони и издает скулящий звук, звук, призывающий помощь, семью. Только у него нет семьи — и никто не придет, он сам выгнал слуг подальше, и никто не потревожит его сейчас. Кавех задыхается от боли и унижения и обречен выть в стенах, которые будто смыкаются над его головой. Он утыкается лбом в каменный пол. И рвется, отчаянно, как дикий зверь, когда к нему пробуют прикоснуться. Разворачивается на коленях, смотря с яростью. Кавех впервые в жизни атакует альфу феромонами. Хочет сделать больно. Аль-Хайтам ахает и падает рядом с ним на колени. Кавех ненавидит его. Кавех хочет вскружить ему голову так, чтобы Аль-Хайтама тошнило и от себя, и от него. У него почти получается — пока Аль-Хайтам не падает головой ему в колени. Кавех останавливается просто от неожиданности. И ахает. — Зачем ты пришел, — шепотом говорит он. — Ты делаешь мне хуже. — Никому. Не надо. Быть. Одному, — с трудом шепчет Аль-Хайтам и бессильно раскладывается на коленях Кавеха. Цепляется. Будто ему есть дело. Кавех обнажен, но чего Аль-Хайтам уже не видел. И не брал. — Я хочу принять ванную, — Кавех тоже шепчет. — Один. Но, — он спохватывается, путаясь пальцами в серых волосах, — ты можешь остаться. От Аль-Хайтама требуется только кивок. Когда получается поместить деревянное тело в воду, та уже теплая, а не горячая. Волосы неприятно намокают и липнут к лицу, но Кавех не обращает на это внимания — он ныряет, не закрывая глаза, опускается на дно, стараясь сжаться в комок. Вот бы сейчас вдохнуть побольше воды и так и остаться. Он выныривает, когда начинает болеть в груди, когда Аль-Хайтам касается его руки под водой, и тянется в сторону мыла. Он не просто стирает — он почти сдирает с себя кожу резкими движениями, царапает плечи, которые от этого обжигают мылом, будто пытается стереть всего себя. — Тебе тоже нужно вымыться, — Кавех говорит с трудом, но командным тоном. — Хоть как-то. Попробуй. Выть все еще хочется, но сил на это нет никаких. Аль-Хайтам обливается ледяной водой из источника, и у него правда красивая спина. Кавех хотел бы видеть его в любовниках. Но не так. Встать получается с трудом. Он вытирается сам, а голову нещадно ерошит полотенцем, одежда — его нормальная одежда — липнет к телу. Аль-Хайтам накидывает что-то легкое. Кавех узнает серую тоску в его глазах, она у них одна на двоих. Они смотрят друг на друга какое-то время. Кавех смыл с себя их общий запах, а Аль-Хайтам сейчас едва его излучает, будто истощился, окутывая собой весь зал. — Ты волновался, — понимает Кавех неожиданно для себя. — Серьезно. Аль-Хайтам дергает плечом, которое нужно просто сломать, кажется, чтобы он все-таки начал отвечать. Пока нет сил ломать. Были бы силы идти. По дороге — да ладно, всего пару комнат пройти — им никто не мешает. Слуги как будто бы испарились подальше отсюда. Кавех первым толкает дверь в комнату, на которую указывает Аль-Хайтам, оглядывается — и сообщает: — Мало что нужно перестроить. Могло быть и хуже. Это просторная светлая комната с окнами на запад, расписными колоннами, пространством для отдыха и спальной зоной. Размер кровати, конечно, впечатляет, зато балдахин милый. Аль-Хайтам входит следом и тоже оглядывается. Комната выглядит необжитой, но это как раз исправится быстро. — Хочу вина, — вслух думает Кавех. — Нам принесли пару бутылок, — отвечает Аль-Хайтам еле слышно. Кавех широко распахивает глаза и хмурится: — Заканчивай предугадывать мои желания. — Может, они мои, — с легким безразличием говорит Аль-Хайтам и проходит к низкому столику. Вино не открыли, и с этим он справляется, но разлить по бокалам Кавех не дает — отбирает бутылку, плотно накрывая пальцы Аль-Хайтама своими, и кивает на кровать. Аль-Хайтам просто кивает. Они устраиваются совсем не по-королевски, каждый — по разные стороны кровати на расстоянии, в которое влезло бы еще полтора Аль-Хайтама или два Кавеха, каждый — со своей бутылкой, каждый — молча. Первые несколько глотков Кавех делает залпом и лишь после этого выдыхает, откидываясь затылком на спинку. — Мне не понравилось, — сообщает он само собой очевидное. — Не женись больше, — невозмутимо предлагает Аль-Хайтам, и Кавех прыскает от смеха, нервов и неожиданности, едва не роняя бутылку. — Какой замечательный план! Это позволяет расслабиться. Повернуть голову. Оглядеть Аль-Хайтама пристально-пристально, чтобы без удивления, но с удивлением, констатировать: — Тебе тоже не понравилось. — Я тоже не планирую больше жениться, — вот и весь ответ. Кавех хмурится, ненадолго отвлекаясь от своих переживаний, и уточняет, чуть тише, чем раньше: — Для тебя это должно было пройти легче? — Не меня же вбивали в алтарь, — и, помимо легкого ехидства в голосе, это что-то напоминает. Что-то… — Я говорил тебе это вчера ночью. Ты запомнил, — Аль-Хайтам хмыкает и молчит, и Кавеху нужно еще вино — просто чтобы не врезать ему за это. — Ты меня бесишь. — Спасибо, — с достоинством отвечает Аль-Хайтам и ловит запущенную точно в его лицо подушку. Как-то сразу свободнее. — Это крепкое вино. Ты так напьешься. Кавех помахивает бутылкой. — В этом план, — он делает глубокий вдох и негромко стонет. — О, Богиня, как некоторые из них смотрели! Будто у них в жизни секса не было, и это станет их горячей мечтой на ночь! — Моей не станет, — зачем-то уточняет Аль-Хайтам, и Кавех машет рукой: — Моей тоже… стоп, — он отставляет бутылку на тумбочку, облизывает губы от фруктовой терпкости и прижимает к себе колено. — Что я сейчас услышал?.. — Аль-Хайтам хмурится, и приходится пригрозить подушкой. — Да ты достал не отвечать! — А что я должен тебе сказать? — изумляется Аль-Хайтам, и Кавех перебирается ближе исключительно для того, чтобы ткнуть ему пальцем в грудь. — Это был твой первый секс. Аль-Хайтам не отводит взгляда, но щурится, странно качнув головой. — Да ладно! — Кавех откидывается назад на руки. — Ты же король, как ты умудрился? — С чего тебе должно быть до этого дело? — голос Аль-Хайтама сейчас такой же холодный, как его запах, но Кавеху нет дела — ему уже довольно весело и без собеседника. — Ну, — он улыбается, широко и искренне, чудесное вино, — для первого раза это было неплохо. Спасибо за то, что… — он машет рукой в воздухе. — Ты понял. Аль-Хайтам поднимает брови и до смешного неловко отворачивается. — Не последний, — говорит он, и, для сравнения, он мог просто ударить Кавеха по лицу. — Когда у тебя цветение? — Чт… — Кавех промаргивается и медленно, медленно отстраняется назад. Он успел позабыть, что и эти… королевские потребности ему придется обслуживать. — Через полтора месяца. — Плохо, — констатирует Аль-Хайтам, и прежде, чем Кавех взрывается, все же соизволит добавить. — Гореть я буду через три недели. Мы не разберемся с подготовкой за это время, судя по нашим базовым реакциям. — Не разберемся, — подтверждает Кавех негромко. Вероятно, для этого им бы потребовалось много времени проводить в постели. Хотеть там находиться. — Ну как-то же ты справлялся раньше? Наложника себе найди и отстань от меня. — Ты тоже как-то справлялся, — в голосе Аль-Хайтама снова провисает насмешка, и Кавех, подавляя неожиданный порыв укусить его, снова лишь бьет по плечу. С горячим любовником он это переживал. А Аль-Хайтам хмурится. — Это будет выглядеть странно. Если я запрусь, а ты будешь свободно ходить. Ясно, ноль надежды на наложника. — Ненавижу, — без объяснений сообщает Кавех, и Аль-Хайтам понятливо кивает. — Может, оставим это проблемой будущих нас? Аль-Хайтам явно не в восторге, хотя казалось бы, почему? — Не собираюсь нести ответственность за твою неосторожность, — отрицает он. — Травмироваться можешь о кого-нибудь другого. — Могу? — оживляется Кавех и с удовольствием наблюдает за тем, как Аль-Хайтам кривится. Тем неожиданнее ответ. — Чтобы я не видел, не чуял, и ты предохранялся, раз уж сдерживать себя не способен. Кавех издает удивленный звук — и снова сближается, опираясь плечом на изголовье кровати совсем рядом с Аль-Хайтамом. — Твой двор тебя бы распял, — сообщает он мягко и высвобождает в воздух немного своего запаха. Работает — как и всю жизнь работало, Аль-Хайтам слегка расслабляется. — И у меня нет потребности проводить ночь… — «с кем-то другим», едва не срывается с языка, и это смешно. — С кем угодно. После сегодня. Аль-Хайтам понятливо кивает и ежится сам. Вспоминает про вино и делает глоток, выдыхая. — Есть травы, оттягивающие горение на какое-то время, — Кавех согласно кивает, это довольно распространенный способ. — Если наши циклы начнутся примерно в одно время, это значительно облегчит нам жизнь. Кавех кивает и спохватывается, отводя взгляд резко в сторону. Это не стоит говорить вслух, наверное — пусть Аль-Хайтам и кажется довольно лояльным, тема для королевского двора всегда слишком тонкая и больная. — Твои мысли сейчас прорвут потолок, — Аль-Хайтам водит перед лицом Кавеха бутылкой, и Кавех выхватывает ее, делая спасительный глоток. — Я не хочу детей, — говорит он резко и прямо. — Сейчас — точно нет. Я возненавижу ребенка так же, как и этот ебаный алтарь. Аль-Хайтам смотрит так пронзительно и странно, что Кавех не выдерживает и взрывается, активно жестикулируя: — Я в незнакомой мне стране с традициями такими же паршивыми, как и у меня; у меня нет своего места и дела; двор будет смотреть на меня как на игрушку, и я не собираюсь бороться со всем этим, имея на руках еще и ребенка! Аль-Хайтам кивает. — Хорошо. — И ты не… стоп, что? Видимо, у Кавеха такое выражение лица, что Аль-Хайтам впервые на его памяти смеется, прикрывая лицо рукой. Кавех издает ворчащий звук и нависает сверху, едва ли не седлая его — слишком горячо сейчас в крови. — Ты издеваешься! — Да, — подтверждает Аль-Хайтам чрезвычайно довольно. Вот мудак. — И никаких возражений? Ничего? — Кавех подозрительно щурится. Аль-Хайтам пожимает плечами. — В королевских семьях такое встречается нечасто, но меня любили. Мне не хотелось бы своему ребенку обратной судьбы. Да и кому хотелось бы. Кавех чувствует, как у него сводит лицо. Как моментально начинает кружиться голова. Он рассеянно трет висок, моргает и еле слышно вздыхает. И утыкается в плечо Аль-Хайтама лбом. Не сразу, но волос касаются пальцы. Аль-Хайтам бережно гладит, не прочесывая, не обращая внимания на влажность. Это подкупает и одновременно вызывает отвращение от самого себя. И Аль-Хайтам снова сейчас сделает это, верно? — Только попробуй… — Что с тобой произошло? И Кавех замолкает. Напрягается всем телом и дышит на счет. Не хочет, но вспоминает — почему так сильно боялся, но и у алтаря не собирался сбегать всерьез. — Мне не осталось места там, — сухо, сквозь горло, проталкивает он. — Я согласился на этот брак ради своего… родителя. После смерти отца… в общем, в нашей семье долго не было счастья. Сейчас оно могло прийти в дом в случае, если я не буду мешать. — Ты мог не мешать, и оставаясь архитектором, — жестоко говорит Аль-Хайтам, и Кавех отстраняется, чтобы пронзить взглядом. — Тебе нужно было потерять статус наследника, верно? — Да ты умник, — Кавех возвращается к вину, в конце концов, его он хотя бы рад видеть в постели. — Есть ли тебе до этого дело? — Ты ушел, чтобы было хорошо другим. Это показывает образ твоего мышления. Деструктивный, кстати. — Да пошел бы ты подальше! — Кавех вскакивает с кровати. — Мы с тобой не друзья и не приятели, у тебя нет никакого права судить меня и мои решения! Я тебя ни о чем не просил! — Я тебя и не судил, — Аль-Хайтам вытягивается на кровати и забрасывает руки за голову. — Это ты пожелал рассказать о себе больше. — Ты меня вынудил, — Кавех допивает бутылку и удовлетворенно валится рядом, все же не касаясь. — И напоил. Я вообще не контролирую язык. Вместо пошлой шутки Аль-Хайтам бросает: — Всегда пожалуйста, — и. — Нам не следует выходить друг без друга сегодня. Ты должен пахнуть мной. — А ты — мной, — парирует Кавех и идет на сближение, утыкаясь согнутыми коленями в живот Аль-Хайтама. — С этим мы справимся. Ты не противный. — Не могу сказать того же, — серьезно говорит Аль-Хайтам, а когда Кавех мстительно кусает его в плечо, смеется. — Не говори больше о моей семье, — серьезно говорит он. — И о сексе. Хотя бы сегодня. — Если перестанешь пить, — Аль-Хайтам дергает Кавеха за прядку волос, и тот настороженно шипит. — Хотя бы сегодня. Ладно. Может, они и правда со всем справятся. Если Кавех его предварительно не сожрет. * * * На Кавеха правда мало кто смотрит. Ощущение, что он пережил какую-то гигиеническую процедуру, а не контролируемое изнасилование. От этого больно. От этого вино кажется слаще. Но Аль-Хайтам не дает ему скучать — он прилюдно дает ему должность королевского архитектора. И с тех пор Кавех утопает в другом вине. Он почти не видит Аль-Хайтама — они живут раздельно, Кавех так и хотел. Иногда они встречаются, чтобы оставить друг на друге как можно больше запаха. Травы для оттягивания жара работают, и Кавеха никто не трогает. Он перестраивает залы, меняет крышу в паре мест, он сам горит, только своей работой, и не сразу понимает, как начинает пахнуть. На месяц раньше. Кавех начинает методично стаскивать пледы и подушки. Те, что не будет жалко — от спермы подушки плохо отмываются. У него пульсирует все внутри. Аль-Хайтам, конечно, все понимает, но ничего не говорит — а Кавеха бесит, что он делает вид, что не при чем. — Мы будем делать это у меня, — говорит он, кусая губы. — Я хочу больше мягкого. Ты будешь тщательно меня готовить. И я буду отбиваться, если мне будет больно. — Ты же не боец? — уточняет вдруг Аль-Хайтам. И прикладывает руку к своей шее. — Бей по железам. Я… — он снова смущается, ну что такое. — Не знаю, как я веду себя в жаре при омеге. — Узнаешь, — Кавех машет рукой. — Тигнари выдал мне травы. Никаких детей. Просто… будь нежнее. И он не ожидает, что Аль-Хайтам действительно будет нежным. Кавех дрожит от поцелуев на коже, от мягких объятий, он не испытывает отвращения, когда в бедро ему вжимается стояк. Аль-Хайтам горит вкусно — корицей и персиком, кофе и чернилами — и Кавех думает в этот момент, что им много есть, что обсуждать. Что Аль-Хайтам умный. Что… Целоваться с ним очень приятно. Кавех принимает в себя и пальцы, и член с легким выдохом, и ему хорошо — его тело готово, он тает, но не теряет голову, хотя Аль-Хайтам теряет просто-таки очевидно. Но держится — из последних сил, двигается мерно, только глаза у него мутные. Кавех сам его целует, Кавех сам закидывает на него ногу, Кавех сам принимает узел, и это — так — хорошо, что он плачет, только шепотом убеждая Аль-Хайтама, что все в порядке, да, останься так, просто ложись на меня, мне нравится, какой ты горячий, ты нравишься мне сам, король, будь со мной. Поцелуи неожиданно горькие на вкус, и в следующий раз Кавех разворачивается, опираясь на локти, чтобы вскрикнуть от первого же толчка — так это хорошо. Идеальный, не слишком широкий или длинный член. Все как надо. После, правда, неудобно лежать, но Кавеху нравится ощущение заполненности, нравится вытекающая сперма, и с трудом, после протирания влажными полотенцами, он выражает эту приязнь губами, сжимая член Аль-Хайтама у основания. Они трахаются, кажется, раз десять за три дня, и в конце Кавех едва может двигаться, а Аль-Хайтам вылизывает его шею, будто ожидая разрешения. Может, и правда ждет. — Я же твой перед Богиней, — у Кавеха заплетается язык. — Кусай уже. А потом он кричит, и бьется, и это больнее, чем он думал, и после он зло кусает в ответ, раздирая Аль-Хайтаму кожу выступившими клыками, и они лежат в объятиях друг друга, потерянные и найденные. Через три рассвета Кавех доказывает, что он не боец, но у него сильные руки. Он берет молот и в огромном зале, при всех, раскалывает алтарь. По куску. На камни. Аль-Хайтам за его плечом велит всем молчать, а Кавех бьет. Еще раз. И еще. — Я поставлю здесь фонтан, — заявляет он, мокрый и упрямый, а Аль-Хайтам впервые по своей воле берет его за талию и впервые прилюдно целует — долго и влажно. Феромонами они оглушают все вокруг. А еще через месяц после жаркого спора в библиотеке допоздна Кавех засыпает в их общей спальне и уже не выходит оттуда. С них обоих сняли кожу, но их дело — чтобы осталось поменьше шрамов. В конце концов, Богиня дала им надежду.