Время, искажаясь...

Поговаривали, любил он Варахиила более учеников и часто целовал его в уста… : — О брат, мы знаем, что Господь в личине чужой возлюбил тебя иначе, чем других.

***

Спустя миллионы и миллиарды возвращений, только полный идиот не сможет вычленить из всего потока событий каплю смыcла, витающего в воздухе его внутреннего храма. Наш доктор не являлся идиотом, но, увы, увы, шаги были слишком длинны и запутанны для того, чтобы наконец вернуть себе свое законное тело и полную осознанность. Храм его души, в которую он теперь заточен без учёта времени, выглядел одиноко. Сам Джефф никогда не признавал одиночества в своей жизни, но сама смерть тремя пулями макнула его головой в эту истину, приказывая проглотить, прожевав как следует. Что ему остаётся? Выстрел. Ещё один. Финальный в голову. Снова подняться и бросить рассеянный взгляд на церковный витраж, который в несуществующих, ложных лучах света выглядел поистине божественно. Перед таким хотелось упасть и бить челом о пол, моля о благах создателю сия искусства. Времени на это, однако, не было. Уходя из под света, они начинали видеть Эрнстманна, желать слияния с ним. То, чего они жаждали, могло бы сравниться с изнасилованием физического тела. И это слияние ни капли не было желаемо вновь доктором, что хранил память о каждой своей неудаче, отчего лик его ослабевал и рассеивался. Церковный витраж после череды его неудач все сильнее слепил ему глаза. Для того чтобы выбраться из храма, нужно добиться, чтобы тебя оттуда вышвырнули. При жизни богохульничать в мировых масштабах не стоило Эрнсманну даже нескольких капель успокоительного на ночь. Эта вселенная, частица его, была куда терпеливее к его выходкам, отчего сложность побега возрастала стократно. Полный план был продолблен в душе ещё три слияния назад, но воплотить его... Пока они, прихрамывая, шли за доктором, он схватил со стены деревянный крест размером с годовалого ребенка и поспешил с этой ношей за первые ворота. Вонзил в землю, став читать молитву по усопшему в обратном порядке, заменяя слова теми, что выкрикивал однажды в приступе отчаянья, и это, на удивление, работало. Молитва по нему самому не содержала ни единого доброго слова, но и брани в ней не было. Оставалось сухое: "Он жил. Он умер. Господь, знай об этом". Нечисть, что была неотъемлемой частью его храма, не смела тронуть его на этом уровне. Но с гримасами, навечно застывшими на их лицах, они ходили вокруг да около креста, плотно сжатого в руках дока. Затем шли вторые ворота. Для следующего шага необходимо пробежать средь непроглядный круг отвратительных рож, не смотря им в глаза, раскрыть тяжёлую дверь и оказаться на улице под проливным дождем, обязательно захлопнув за собой ворота. Перевернуть крест и воткнуть его в землю. Осторожнее! С этого момента нечисть начнет выламывать дверь и неистово скрестись изнутри черными, как смоль, когтями. Джефф позволял себе только устало улыбнуться, поцеловав распятого на кресте в ноги, а не в лоб, как принято. Третьи ворота в саду, при храме. Едва-ли он успеет добежать до них, даже прыгнув отсюда и минуя заросли персиковых деревьев и бесконечное количество его надгробий с ошибочно написанными именами. Кажется, их стало больше по прошествии времени. Нечисть в бреду бежала сквозь ливень, имея одну-единственную цель. Ломая ветки и притаптывая траву, они вновь нагоняют мужчину у ворот, начиная свое долгожданное пиршество. Тогда, когда Джефф почти добегает до третьих, финальных ворот, в его душу нагло вторгаются. На нем вырастают множество голов, куча глаз и несколько ртов, и тогда все начинается заново. Это означало — что-то было выполнено неверно. Темнота. Доктор просыпается около церковного витража. Отчего он так ярок, если за дверьми пасмурно?

***

Личина многоликого когда-то человека была тесна для Антихриста. Выбрав именно ее для себя, он вогнал себя в немалые трудности и теперь был вынужден смиренно терпеть их. Люди не любят честных и предпочитают публично сглаживать углы. Даже при некоторых усилиях существо не смогло бы повторить это так, как получалось бы это лицемерие у доктора. Прямота — враг его, часть его. Теперь же Антихрист попадал под тщательный присмотр со стороны коллег Эрнстманна, что бешено желали восстановить всемирно известного героя. В этом было бы много плюсов для них, но для начала многоуважаемым стоило доказать, что это был именно не-Джефф, что у них решительно не получалось. Варахиил вновь скулил, смотря на очередные щадящие опыты над тем, кто избрал его. В свободные моменты, под видеонаблюдением, искусственная личина с настоящим ангелом внутри могла обнять ноги своего создателя, повторяя "Господи, прости". Иногда Антихрист отвечал ему молчаливыми поглаживаниями по макушке, пристально наблюдая за камерами. Тогда наблюдатель опять охнет и отшатнется, но едва-ли эта сцена станет доказательством душевной подмены. — О Бог мой... — Спи, ещё рано. Приказано, как командуют собаке. Варахиил уснет, а на утро день повторится, потому что так возжелал сам Антихрист. Люди будут трогать его личину, пытаться копошится руками в душе, а его щедрый Бог будет позволять безобразие. Этот необходимый цикл будет длиться ещё очень долго, но пока ангел получал редкие знаки внимания от его Всевышнего, он был готов терпеть повторный ряд событий из раза в раз. Эта мантра из уст Антихриста несла недостижимую для его возлюбленного истину: пусть тела связаны с душой, но повторения для вечного становятся лучшей пыткой, для временного — ценным опытом.