Цветок Мархая

Лес начинался сразу за домом Лины, как темнота — за закрытыми глазами. Ни фонарей, ни троп — только влага, сырость, и странный запах: будто весна гниёт под землёй. Говорили, в тех местах живут мархаи. Существа без тел, но с невероятной жаждой. Их не интересовала кровь. Они приходили за другим — за внутренней влагой женщин, за пульсирующим теплом между их ног, за тем, что не видно глазу, но рождает жизнь и магию. Мархаи не насиловали. Они вызывали желание и пили. Если женщина слышала зов — и отвечала — дверь открывалась. Лина слышала зов уже неделю. Вначале — во снах. Потом — в теле. Под кожей всё зудело, тянуло, зудело под лобком. Месяц назад в ушах ещё была тишина. После смерти мужа — пустота. Но теперь её тело проснулось. Не по желанию, а потому что что-то шептало ей снизу: Иди. Приди. Раскройся. Ночью, когда луна была полной, она вышла босиком. Трава была тёплой. Между ног — влажно. Без прикосновений. Без мысли. Просто — было. Как прилив. Как зов. Она шла долго. Лес не был страшным — наоборот, ласкал. Ветки касались бедер, гладили соски сквозь рубашку. Под ногами земля дышала. И наконец она нашла источник. Не вода. Не свет. А провал в земле — чёрный, дымящийся, пульсирующий. Она встала на колени, не думая. Прижалась ладонью к земле. Там — тепло. Тепло, отвечающее на её дрожь. И тогда он заговорил. — Ты пришла. — Ты звал. — Я зову тех, кто готов. Тень поднялась из провала. Ни лица, ни плоти — но очертания были мужскими. Сильные, но туманные. Как будто тело сложено из дыма, тумана и жара. Он встал перед ней и наклонился, не касаясь. — Ты боишься? — Нет. — Ты хочешь? — Да. И он шагнул в неё. Его прикосновения были невидимы. Он не касался, но каждый нерв внутри женщины отзывался. Внутри неё — жар. Между ног — стекала влага. Бедра дрожали, спина выгибалась. Её тело — открывалось. Он вдыхал. И с каждым её вздохом — становился плотнее. Когда он скользнул вниз, она почувствовала язык. Длинный, тёплый, влажный. Он не облизывал — он пил, но не жадно, медленно, тягуче, как тот, кто умеет ждать. Его язык скользит по внутренним губам, словно призрачная струя тепла, идущая снизу вверх, заставляя Лину стонать от удовольствия. Влажный и без того язык существа, еще больше наполняется жидкостью, а затем, начинает сосать ее лоно. Сильно, будто бы хочет высушить ее до конца. С каждой каплей, что он брал, она чувствовала: часть её уходит. Но больно не было. Было похоже, как если бы она сбрасывала кожу. Старую. Мёртвую. Она кричала — от наслаждения, не от страха. Мархай был готов зайти дальше. Он еще больше раздвинул бедра Лины, предоставляя своему телу удобно расположиться между и..вошел. Он вошёл в неё глубже, чем может любой смертный мужчина, но не телом — сутью. Её живот дрожал. Влагалище пульсировало. Она вытекала, вся. И он принимал. — Ты цветёшь, — прошептал он. — Ты — плод. Я — корень. Он пил и толкал себя в ней. Он питался, сама лакомым для него десертом. Её оргазм был как смерть — и рождение. Всё тело вытянулось, сжалось, разорвалось в восторге. А он наполнился. Сущность его вспыхнула — теперь он имел форму. Он стоял перед ней — живой, словно статуя. Лина вернулась утром. По началу, люди не заметили никаких изменений в ней. Только то, что трава к её дому стала густой и сочной. Цветы зацвели даже в тени. Каждой ночью он звал. Она шла. Отдавалась. Текла. Терялась. А потом — снова становилась собой. Но уже не той, что была прежде. Через семь ночей она не вернулась. Только цветок остался на месте источника наслаждения — в форме раскрытой плоти, багровый, пульсирующий, влажный. И от него шёл шёпот, зовущий следующую жертву. Приди. Откройся. Дай.