Моя любовь на 2 этаже!

***

Дом, в котором они скрывались, был стар. Настолько стар, что дерево в стенах скрипело не от ветра, а от воспоминаний. Он стоял на отшибе, в молчании, и тень от его крыши будто накрывала не только землю, но и мысли.

Ло сидел у окна, слабо светившегося от дрожащей луны. Улица была пуста, как забытая сцена. Ветер не двигал ни листвы, ни воздуха — казалось, всё замерло, дожидаясь исхода.

Джон прошёл мимо, бросив взгляд — короткий, острый, как лезвие ножа. Он не говорил, не спрашивал. Он просто двигался, касаясь дверей, проверяя защёлки, будто дом мог защитить от того, что приближалось.

— Они пришли слишком быстро, — проговорил Ло, не оборачиваясь.

— Они знали, где искать, — тихо ответил Джон из-за занавеса. Его голос был ровным, как у воина, видевшего уже слишком многое.

— Я прятал следы. Я… обрывал всё, что связывало меня с прежним миром.

— Следы — это не только шаги, Ло. Это память. Она тоже оставляет тропы. Даже если ты их не видишь.

Ло не ответил. Он закрыл глаза, прислушиваясь. Дом будто дышал. Стены чуть гудели — не от сквозняка, но от внутреннего напряжения, как будто сдерживали нечто. Ло встал и пошёл наверх — не в серверную, а в комнату молчания, как они её называли. Там не было ничего, кроме старого стола, зеркала и чернильной карты, что лежала, словно в ожидании чьей-то судьбы.

Джон последовал за ним. Они молчали. Слова теряли смысл там, где звучание становилось излишним.

— Мы должны войти, — наконец сказал Джон. — Не завтра. Сейчас.

— Войти куда? — Ло стоял у зеркала, в котором ничего не отражалось, кроме его взгляда.

— Вглубь. Туда, где началось. Там, где ты потерял имена.

Ло опустил ладонь на стекло. Оно отозвалось дрожью. На миг в отражении мелькнул лес — не тот, что был за домом, а иной: затаившийся, полночный, полный дыханий.

— Дорога туда закрыта, — прошептал он.

— Тогда откроем.

Мир, в который они вошли, не был сном — но и реальностью его назвать было трудно. Он жил по иным законам. Камни, по которым они ступали, казались плотными, но временами давали трещины, в которых тлела не земля, а свет. Деревья росли вверх, как будто боялись коснуться неба, и каждый их лист шептал, хотя ветер молчал.

— Это место мне знакомо, — тихо сказал Джон. — Но я никогда здесь не был.

— Ты чувствовал его. Оно касалось тебя, когда ты был на грани.

— На грани чего?

— Себя.

***

Они шли долго. Молча. Без цели, но с ощущением, будто кто-то ведёт их — не голосом, не жестом, а просто чувством правильного шага.

— Смотри, — сказал Джон, остановившись.

Перед ними возвышалась арка — из живого камня, переплетённого мхом и чем-то, похожим на волосы. Над аркой не было надписи, но висел знак: круг, в котором заключено было сердце, пронзённое линией, как ножом.

— Ты это видел раньше? — спросил Джон.

Ло не ответил. Он просто коснулся арки. Камень дрогнул, и в воздухе появилась фигура.

Она не говорила. Не дышала. Лицо её было скрыто, но присутствие было невыносимо плотным. Как молчание перед бурей.

Фигура подняла руку. На запястье — шрам, пересекающий кожу в форме того же знака, что был над аркой.

—Что она хочет? — прошептал Джон.

— Она — вестник, — ответил Ло. — Она приносит не послания, а предупреждение.

Фигура вытянула ладонь, и в воздухе вспыхнули слова — не сказанные, но прочувствованные:

"Вы вернулись. Но мир, к которому вы стремитесь, забыл, как вас звать."

И исчезла. Так же бесшумно, как появилась.

— Это один из них? — спросил Джон. — Один из… забытых?

— Это, возможно, все они, — ответил Ло. — Объединённые в одно лицо. В одну боль.

Дальше путь стал труднее. Тени стали глубже, тропы — зыбче. Иногда земля под ногами смещалась, как будто живая. Иногда голоса звучали позади, но оборачиваться не хотелось — было чувство, что если посмотреть, увидишь себя. Но не таким, каким стал, а тем, кого когда-то оставил позади.

— Здесь нельзя кричать, — прошептал Ло. — Голосом можно пробудить то, что должно спать.

—Тогда будем молчать.

Так они шли: двое, среди мира, что жил по иным законам. Мир, в котором больше не было технологий, логики и привычных точек опоры. Только шаги, только память, только то, что зовёт — и то, что ждёт.

***

Дом за спиной исчез так, будто его и не было — не оставив ни тени, ни скрипа дверей, ни эха. Осталась только дорога, выложенная черным камнем, и воздух, пропитанный запахом сырости и странной сладости, будто кто-то только что пролил вино на землю и не вытер.

Джон шёл первым. Он не спрашивал, куда ведёт путь, и не ждал, чтобы кто-то разъяснил. Он просто шёл, потому что шаг назад казался невозможным. Потому что в нём всё ещё жила память о том, что нужно найти. Не кого — а что.

Ло двигался рядом, будто тень. Он не отставал и не торопил, но его присутствие было тяжестью и опорой одновременно. Как стена: можно облокотиться, но и удариться тоже.

— Это не лес, — сказал Ло, когда они свернули на узкую тропу, обрамлённую чем-то, что напоминало деревья, но не было ими. Ветви свисали к земле, как волосы уставшего старика. А кора была гладкой, как кожа. — Это... что-то иное. — Мир без названий, — откликнулся Джон. — Здесь нет слов. Здесь есть только смысл.

Он остановился у водоёма, возникшего внезапно — как сон, который врезается в утро. Вода в нём была тёмной, как чернила, но если приглядеться — внутри двигались формы. Не рыбы. Не тени. А... воспоминания.

Ло присел у кромки, провёл пальцами по глади. Вода не колыхнулась. Лишь внутри закружились спирали, и вдруг на поверхности всплыло лицо — не чьё-то конкретное, а будто собранное из множества. В нём угадывались черты Джона, его собственные, кого-то ещё...

— Она помнит, — сказал Ло. — Вода. В этом мире память — это не абстракция. Это — материя.

Джон посмотрел на него. Его глаза были спокойны, но в них пульсировала тревога.

— Тогда нам нельзя падать в неё. Если она поглотит, мы станем её частью. Сами превратимся в воспоминание. — Но, быть может, только так мы найдём то, что потеряно?

Ло встал. Он не был уверен, но в этом месте и уверенность была опасна.

Они продолжили путь. Над головой небо медленно двигалось, хотя облаков не было. И сам воздух будто дышал — иногда чуть быстрее, иногда с паузами, как будто наблюдал за ними и ждал момента вдохнуть глубже, втянуть их в себя.

На рассвете — если это можно было назвать рассветом — перед ними появилась фигура. Высокая. С расплывчатыми краями, будто она стояла не здесь, а на границе с другим слоем мира.

– Вы долго шли, — проговорила она голосом, в котором было столько же возраста, сколько и боли. —а могли бы не идти вовсе. — Но тогда бы мы не дошли, — ответил Ло.

Фигура чуть склонила голову, и в этом движении не было угрозы. Было сожаление.

— Вы ищете ключи к дверям, что сами же заперли. И боитесь того, что откроете. Вам кажется, вы готовы. Но память — это не только путь. Это ловушка. Пройдёшь по ней — и потеряешь себя. — Мы не хотим вернуться, — сказал Джон. — Мы хотим понять, зачем ушли.

Фигура отступила в сторону. Позади неё раскрылась арка, внутри которой не было ничего — только белизна, слепящая, как снег на солнце.

— Тогда идите. Но помните: в следующем зале вы будете видеть не глазами, а сердцем. И если оно лжёт — то всё увиденное будет ложью.

Они шагнули внутрь — и свет накрыл их, как молчание накрывает истину.

***

Туман стоял плотный, вязкий, словно нарочно удерживал в своих объятиях каждый шаг. Лололошка шёл впереди, вглядываясь в очертания деревьев, что вырастали из мрака, как молчаливые стражи. Шаги Джона едва слышно шуршали за спиной, но каждый звук казался отчётливым, будто его усиливало само пространство.

— Здесь всегда так тихо? — спросил Харрис, но голос его прозвучал глухо, словно упал в мягкий мох и затих.

Лололошка не сразу ответил. Он остановился, провёл ладонью по шершавой коре ближайшего дерева, почувствовал, как под пальцами словно дрогнула тонкая жизнь, и лишь тогда сказал:

— Нет. Обычно слышно птиц… или ветер. Сегодня — ни того, ни другого.

Взгляд Джона задержался на густой тени между стволами. Казалось, что там, в глубине, стоит кто-то, прислонившись к дереву, и смотрит. Но моргнёшь — и там уже только темнота.

— Нам нужно продолжать, — тихо произнёс он, и шаги их снова зашуршали по влажной земле.

Вскоре тропа повела их к ручью. Вода в нём текла медленно, лениво, и, хотя свет луны должен был отражаться в чёрном зеркале, поверхность оставалась мутной, будто в ней таилось нечто, скрывающее блеск. Лололошка наклонился, коснулся воды — и от его пальцев по течению побежали круги, но они не расширялись, а наоборот, сжимались к центру, как будто их тянуло в одну точку.

— Видел? — спросил он, обернувшись к Джону.

Харрис не ответил. Он стоял чуть поодаль, глядя куда-то за спину Лололошки, и глаза его были странно насторожены.

— Там, — едва слышно сказал он, — кто-то есть.

Они замерли. И в ту же секунду, как будто услышав эти слова, туман впереди начал расползаться, открывая тёмную фигуру, неподвижно стоящую на тропе.

Туман отступал медленно, как вода, уходящая из-под ног, и фигура впереди обретала очертания. Сначала — силуэт, вытянутый и тонкий, словно он был вырезан из самой ночи. Потом — намёк на одежду, длинную и простую, без цвета, будто выгоревшую под чужим солнцем. Лицо же оставалось в тени, и лишь движение головы выдаёт — незнакомец смотрит прямо на них.

Джон едва заметно выдохнул, сжал плечо Лололошки.

— Не подходи.

Но тот сделал шаг вперёд, словно что-то в этом молчаливом присутствии звало его.

— Нам нужно знать, кто это.

Ответа не последовало. Только слабый, почти неразличимый скрип — будто бы чьи-то босые ноги слегка задели кору дерева. Потом — тишина.

Они приблизились. И вдруг незнакомец отступил на шаг назад, в сторону леса. Движение было мягким, не угрожающим, но в нём чувствовалась уверенность того, кто знает дорогу в темноте лучше, чем в свете дня.

— Постой! — окликнул Лололошка.

Слово ушло в туман, как камень в глубокий колодец, и ответа снова не последовало. Фигура повернулась, скользнула меж стволов, и тьма поглотила её, словно никогда и не было.

Они стояли молча, вслушиваясь в лес. Но лес не дышал. Ни одного треска ветки, ни шороха травы.

— Если мы пойдём за ним… — начал Джон. — Мы узнаем, что он скрывает, — закончил Лололошка.

Тропа вела вглубь. С каждым шагом деревья становились выше и плотнее, ветви смыкались над головами, закрывая небо. Воздух уплотнялся, и казалось, что он вязнет в лёгких, оставляя горький привкус.

Они шли долго. Иногда Джон останавливался, прислушиваясь, и ему чудилось, что впереди кто-то тихо ступает, обгоняя их. Но стоило ускорить шаг, и там уже никого не было.

Вскоре лес начал меняться. Кора деревьев стала темнее, сучья — изогнутыми, словно их гнул невидимый ветер. Где-то сбоку Лололошка заметил старую каменную стену, оплетённую мхом. Она тянулась меж деревьев, без начала и конца, как забытая граница.

— Что это? — спросил Джон, коснувшись влажного камня. — Старые постройки. Говорили, здесь был монастырь, но он исчез, — ответил Лололошка. — Исчез? — Просто… однажды люди перестали его видеть.

Джон провёл пальцами по мху и почувствовал под ним не просто камень — там были вырезаны знаки. Не буквы, не цифры, а что-то витиеватое, похожее на сплетение корней или трещин на сухой земле.

Он хотел сказать об этом Лололошке, но в этот момент из глубины леса донёсся звук. Долгий, глухой, будто камень скатился в пустую шахту.

Они переглянулись.

— Это оттуда, — кивнул Лололошка в сторону стены. — Пойдём.

Они шли вдоль стены, пока мох не стал рыхлым и светлее, словно чем ближе они подходили, тем моложе становилась эта древняя кладка. Камни были гладкими, но на них всё так же вились странные знаки. Лололошка останавливался, касался пальцами гравировок и задерживал ладонь, будто пытался уловить остаточное тепло.

— Эти линии… — тихо произнёс он, — они не хаотичны. Они… как карта.

Джон нахмурился, но промолчал. Его внимание отвлекло другое: стена начала изгибаться, и за поворотом показалась арка. Высокая, полукруглая, без дверей — только чёрный проём, за которым тянулась тьма.

Воздух здесь был другим. Сырой, но не лесной. В нём чувствовалось что-то застойное, древнее, как в подвале, который веками не открывали.

Они подошли ближе. На камне арки, над самой её вершиной, был высечен знак — круг, пронзённый тремя вертикальными линиями. Линии сходились внизу, как корни дерева, и исчезали в камне.

— Видел такое? — спросил Джон. Лололошка медленно покачал головой. — Нет. Но… мне кажется, он мне знаком.

Не сговариваясь, они переступили порог.

***

Внутри их встретил коридор, выложенный тем же камнем, что и снаружи. Мох не проник сюда, и стены были голыми, но в трещинах росли тонкие бледные корешки, тянувшиеся к полу. Шаги отдавались глухо, будто их поглощала земля.

Свет проникал сюда слабо, и вскоре они зажгли фонари. Лучи выхватывали из темноты очертания: в нишах по обе стороны стояли каменные фигуры. Они были не похожи на святых, которых Джон привык видеть на старых фресках. Их лица были лишены черт, но руки… руки всегда были вытянуты вперёд, словно они чего-то ждали.

— Мне это не нравится, — произнёс Джон, не сводя глаз с ближайшей статуи. — Смотри на пальцы.

Пальцы были длинными и тонкими, с выгнутыми суставами, и казалось, что камень вот-вот сожмётся в кулак.

— Просто игра света, — тихо сказал Лололошка. Но голос его звучал неуверенно.

Они шли дальше. Коридор начал расширяться, и вскоре стены разошлись, открыв огромный зал. Потолок терялся во мраке, но в центре зала стояло нечто, что они заметили сразу: алтарь.

Алтарь был сделан из тёмного камня, гладкого и холодного. По его краям тянулись всё те же знаки, что и на стене снаружи. Но на плите, где обычно лежат священные книги или подношения, лежал предмет, укрытый старой тканью.

— Не трогай, — тихо сказал Джон, но Лололошка уже подошёл ближе.

Он осторожно взялся за край ткани и потянул. Под ней оказался сосуд — высокий, узкий, с крышкой, на которой была вырезана та же эмблема, что и над входом в храм.

В этот момент по залу прошёл холодный сквозняк. Он не имел ни направления, ни источника, но фонари дрогнули, и на миг тени на стенах зашевелились, как живые.

— Мы не одни, — выдохнул Джон.

***

Ткань соскользнула с сосуда, и пыль, поднявшись в воздух, повисла в золотистых лучах фонаря, словно маленькие угасающие искры. Камень, из которого был сделан сосуд, не напоминал ничего знакомого — он был слишком тёмным, будто поглощал свет, и на ощупь должен был быть шершавым, но Лололошка почувствовал под пальцами холодную гладкость, как у воды в ледяной реке.

Крышка была тяжёлой, но не потому, что в сосуде что-то лежало — тяжесть исходила от самой формы, от замкнутого совершенства этой каменной пломбы. Резьба на крышке была старой, однако линии не потускнели, словно их выгравировали вчера.

Джон обошёл алтарь, не сводя глаз с сосуда, и остановился напротив Лололошки.

— Что бы это ни было, оно здесь… неправильно.

Лололошка кивнул. Он и сам чувствовал странный укол тревоги, словно в глубине зала за ними кто-то наблюдает.

Они оба прислушались...

Тишина в храме была иной, чем снаружи. В лесу тишина жила и дышала: шорохи, отдалённые крики птиц, тихое потрескивание ветвей. Здесь же звуки будто исчезали, как только пересекали порог. Даже их дыхание становилось глухим и вязким, а удары сердца казались слишком громкими.

— Ты заметил… — начал Джон, но осёкся.

На мгновение им обоим показалось, что статуи в нишах зала стоят иначе, чем при входе. Не ближе, не дальше, но будто слегка развернулись.

Лололошка подошёл к одной из них. Камень был холоден, как лёд, и при касании пальцев будто отозвался слабой, еле уловимой дрожью. Это могло быть воображением… могло быть.

***

Дым, поднявшийся из сосуда, вёл себя странно: он не исчезал в воздухе, а будто искал что-то, ощупывая пространство мягкими, живыми завитками. Фонарь Лололошки тускнел, словно свету становилось тяжело пробиваться сквозь вязкую пелену.

Джон сделал шаг назад, держась ближе к стене.

— Это не туман, — тихо сказал он. — Это… ищет нас.

Лололошка стоял молча, следя, как один из дымных завитков тянется к нему, медленно, как хищник, который не торопится. Внутри что-то подсказывало: если он отпрянет, дым всё равно его найдёт.

Снаружи, за стенами храма, ветер ударил в кроны деревьев, но внутри было так тихо, что каждый звук собственного дыхания казался громом.

Они услышали движение.

Сначала — еле уловимое шуршание, словно по камню кто-то проводил ногтями. Потом — тихий, тягучий звук, напоминающий движение тяжёлой ткани.

Джон поднял взгляд к дальнему углу зала. Там, где тьма сливалась с тенями, показалось, что воздух дрожит. Он прищурился, пытаясь различить… и в дрожи вдруг проявились линии — как будто силуэт, но слишком высокий и узкий, чтобы быть человеческим.

— Лоло… — прошептал он.

Лололошка не отвёл глаз от сосуда, но кивнул: он тоже чувствовал присутствие.

Дым, стелющийся по полу, начал собираться в спирали, сливаясь в узоры, похожие на те, что были выгравированы в круге под алтарём. Линии в дыму вспыхивали бледным серебром, будто кто-то зажёг их изнутри.

В этот момент Лололошка понял: круг на полу не просто защита. Это — замок. И дым — ключ, который его открывает.

— Мы… зря это сделали, — тихо сказал он.

Джон хотел что-то ответить, но зал будто втянул в себя его слова.

***

Тьма в углу начала сгущаться. Не как обычная тень, а как живая масса — она не просто скрывала, а вытесняла свет, забирала его в себя. В ней появилось что-то, напоминающее очертания рук, но слишком длинных, с изломанными суставами. Они то проявлялись, то исчезали, словно это существо само ещё выбирало, какую форму принять.

Они оба не двигались. Было ощущение, что любое резкое движение разбудит то, что ещё не до конца проснулось.

Джон заметил, что статуи вдоль стен снова изменили положение. Теперь их лица, холодные и каменные, были обращены к ним.

Изнутри тьмы донёсся звук.

Не рык, не шёпот — скорее, низкое, тянущееся дыхание, в котором чувствовалась древность, усталость и… любопытство.

Лололошка медленно отступил на шаг, стараясь держать сосуд между собой и этой тьмой. Дым теперь тянулся не к ним, а к сгущённому углу, словно признавая в нём своего хозяина.

— Если это выйдет из круга… — начал Джон. — Оно уже выходит, — закончил Лололошка.

Слабый свет фонаря выхватил из тьмы мгновенный отблеск — два едва светящихся пятна, как глаза, но без зрачков, без радужки, просто холодное, ровное сияние.

Их взгляд был не злым и не добрым — просто не человеческим. Он был внимательным, как у существа, которое оценивает, стоит ли тратить силы на то, что стоит перед ним.

***

Тяжесть в воздухе усиливалась. Она была не как жара или духота, а как невидимый груз, давящий на плечи, на грудь, на затылок. Казалось, что сама атмосфера в храме медленно сжимается, вынуждая их стоять неподвижно.

Джон впервые за всё время почувствовал, что ему трудно дышать. Лёгкие наполнялись воздухом, но этот воздух был… неправильным. Он был вязким, как если бы его пропустили через влажную ткань, и он нёс в себе вкус металла, пыли и чего-то ещё — холодного, как лунный свет на камне.

Существо в углу пока не двигалось, но его очертания становились всё яснее. Там, где тьма уплотнилась до почти физической материи, можно было различить намёки на плечи, на линию шеи… но всё это было вытянуто, нарушая пропорции человеческого тела. Оно не стояло, а словно висело в пустоте, слегка покачиваясь, как под водой.

***

Лололошка сжал сосуд крепче, чувствуя, как холод от бронзы пробирает сквозь кожу. Дым внутри уже перестал клубиться свободно — он втягивался в сторону тьмы, как вода в воронку.

Он не знал, чем удерживался этот круг на полу, но чувствовал: каждая секунда приближала момент, когда он перестанет быть границей.

— Не смотри ему прямо в глаза, — сказал он тихо, и его голос прозвучал непривычно глухо.

Джон едва заметно кивнул. Но взгляд его всё же скользнул к светящимся пятнам, и на миг он ощутил, будто упал в холодную глубину, где нет ни верха, ни низа, только тянущее вниз ощущение, что ты слишком мал, чтобы тебя вообще заметили.

***

Первое движение существа было почти незаметным.

Не шаг, не бросок, а лёгкий наклон вперёд.

Вместе с этим воздух дрогнул. Не так, как от ветра, а как от внезапной перемены давления. Где-то в глубине храма послышался тонкий треск — камень дал первую, крошечную трещину.

Свет фонаря погас на миг, будто кто-то прикрыл его ладонью, и вернулся уже слабее.

***

Существо вытянуло одну руку из тьмы.

Рука была не совсем рукой: слишком длинные пальцы, будто состоящие из нескольких суставов больше, чем положено, с узкими, заострёнными кончиками. Кожа, если это была кожа, была цвета старого пепла, и на мгновение Лололошка подумал, что она полупрозрачная — как у мёртвой рыбы, через которую видны тени костей.

Пальцы медленно коснулись линии круга на

полу. Серебристый свет вспыхнул, отталкивая их, но не до конца — прикосновение оставило тёмный след, как ожог на свете.

Ещё один треск камня, на этот раз громче.

***

Каждый звук теперь отдавался эхом, растянутым и искажённым. Даже дыхание Джона казалось чужим, медленным, как в замедленной записи.

Существо опустило руку обратно в тьму, но вместо того, чтобы отступить, оно стало выше, как если бы в нём что-то выпрямилось. Глаза — ровные светящиеся круги — теперь были на уровне верхних статуй, и от этого перспектива зала исказилась: потолок стал казаться ниже, а стены — ближе.

***

Третий треск камня был похож на тихий выстрел.

И в ту же секунду по кругу пробежала едва заметная волна — линии узоров чуть сместились, как вода, в которую бросили камешек.

Дым, который ещё оставался в сосуде, сорвался, будто его втянуло в щель. И в этой щели, на миг, мелькнуло что-то — не лицо, не маска, а образ, который нельзя было описать словами, потому что мозг отказывался собирать его во что-то цельное.

***

Джон шагнул ближе к Лололошке, и теперь они стояли плечом к плечу.

Он не сказал ничего, но его рука сжала ткань худи Лололошки — не от страха, а чтобы убедиться, что они оба ещё здесь, что они не исчезли в этом затянутом мгновении.

Существо сделало второй шаг. На этот раз — настоящий.

И каждый камень, по которому оно ступило, застонал, как под чудовищным давлением, и оставил в себе отпечаток, словно металл, вдавленный в мягкий воск.

Что же будет дальше?...