"Никто не смеётся, как Пугод"

Любовь бесконечная, как земля. Но раскроется ли она среди чужеземцев? Они лишь одни. Одни лишь вместе. Они лишь вечны… Балкон у кухни. Холодный перилами, но тёплый воздухом — каким-то старым, домашним, будто застоявшимся счастьем. Алфёдов стоял, попивая кофе из треснутой кружки с надписью “Улыбайся, пока жив”. Он не любил эту фразу. Но кружка осталась от старой жизни, той, где еще не было Пугода, а он сам был… другим. На улице всё шло своим чередом. Здания, как соты, полные чужих жизней. Машины, уносящие мысли в никуда. Люди. Кто по делам. Кто от себя. Кто за чем-то большим — чаще за хлебом. Все счастливы. Или делают вид. А может, и правда — просто не с такими лицами, как у эмоциональных. Таких, как он. — Сегодня хорошее утро… как и начало этого дня, — тихо сказал он сам себе, будто чтобы закрепить мысль. Утро — редкий покой. Воспоминания грелись в голове, как кошка на батарее. О маме, которая варила компот из чего попало. О дворе, где он однажды упал с велосипеда — и впервые понял, что боль не страшна. Что страшнее — когда никто не поднимает. В этот момент что-то изменилось. Чьё-то тепло коснулось спины. Пальцы, обвивающие его, будто будто замыкающие цепь. Человек, который умеет обнимать — это почти чудо. Пугод. — Ого. Ты сегодня пораньше встал. Хотя обычно просыпаешься в 12:00, — голос Алфёдова прозвучал мягко, даже удивлённо. — Тсс. Я вайб словил, — отозвался Пугод и уткнулся лицом в его правое плечо. Он всегда был такой. Непредсказуемый, странно поэтичный и в то же время по-детски уязвимый. Он мог смеяться в день похорон, и плакать от запаха клубничного мыла. И всё же в эти моменты — он был настоящим. Живым. Их связывало нечто большее, чем просто привязанность. Для Пугода Алфёдов был якорем. Он помнил день, когда впервые увидел его на сервере — молчаливого, вечно занятого, будто живущего сразу в десяти измерениях. Тогда, среди песка и булыжника, что-то щёлкнуло. Не в сердце — в горле. Как будто от него ждали слов. И он сказал: “Ты не против, если я построю рядом?” Алфёдов не возразил. С тех пор они всё строили рядом. — Пугод… Умиротворение — это когда наелся варенья и умер… Хех, — пробормотал Алфёдов, глядя в расплывшийся горизонт. И сразу — хихиканье. Лёгкое, почти детское. — Видимо, ты всегда будешь рассказывать мне анекдоты. Особенно такие... — Пугод говорил, не поднимая головы, всё ещё прячась в его плечо. “Я не умею в стихи, Зато умею в молчание. Ты — будто голос внутри, Который просит внимания.” Они стояли молча ещё минуту. Может, час. Внутри — будто заваривалась весна, в то время как за окном всё ещё дул февраль. Алфёдов впервые за долгое время не чувствовал себя чужим в этом городе. Не из-за утреннего света, не из-за кофе. Из-за Пугода. Который был странным, смешным, тревожным — но родным. Потому что держал крепко. И не спрашивал.