The Price of Deceit

Раз — Октавия горит. Слышен вой и крики. Октавия действительно горела быстро и горячо. Языки пламени опутывали было точеную архитектуру, сейчас же схожую на старинные развалины. Обугленные, страшные. В большие дома, улюлюкая, врывались полукровки и низшие, с ужасным треском ломая двери. Почти все работящие полукровки слетели с нарезки: Кто перестраховаясь тихо и мирно отворял ворота мятежникам, а кто брал в руки оружие, обращая его против работодателя. Такой стабильный мир чистокровок в ранние утренние часы пошатнулся: этого никто не ожидал. Беловолосые неслись кто куда в пижамах пропитанных алым, и казалось сам воздух источал темную материю. Но что она сделает против веревок и быстрых карабинов? Люмьер несся по темным улицам с верным «Драгуновым» в руках. Отцовский револьвер грел бедро под повязкой. Там, за больницей казалось было тише всего. Сидели все: темноволосые горничные с визжащими бледноволосыми малышами у груди. Чистокровные и низшие женщины жмущиеся друг к другу в утешении, судорожно глотающие слезы. Врачи с окровавленными повязками сновали между раненными, и Уолдин лишь предупредил их о том что хаос пушек и ножей все ближе подбирается к центру города. Ему было важно лишь одно — успеть до знакомого белого забора. К родным белесым кудрям и одному, еще мальчишке, принцу. *** Два — народ уже бежит, все в крови безликих. Готье двинул ещё один комод ближе к двери. Просто на всякий случай, чтобы удостовериться что огромные тяжёлые шифоньеры, этажерки, Гидеоновы и папины кресла, а так же старенькая мамина фотель выдержат удары. Он невольно глянул в окно. Уже светало. Сейчас бы он, следуя своему ежедневному ритуалу, нежился под тёплыми струями душа, но судьба распорядила его слушать глухие удары и крики, эхом раздававшиеся на улицах. В уши билась громкая, звенящая сирена. Бесновались все поголовно: словно всем разом, что чистокровкам, что полукровкам, посрывало крышу. Вдалеке то и дело раздавались звуки пулемётной очереди, заставляющие спину холодеть, а тело сжиматься от ужаса. Гедеон был на взводе: всклокоченный, он закрывал на ключ опоенную Габриэлу чем-то крепко седативным, и поминутно проверял крепость тяжёлой, «чрезвычайной» двери в которую хотел затолкать и персонал, но те лишь мотали головами. В руке он держал какой-то пистолет с коричневого цвета ручкой, но с дулом тонким. Существенно меньше чем те, которыми орудовали в кино гангстеры. Подумать только, брат минут пятнадцать назад на глазах у него вытащил его у отца из ящика, бесцеремонно взломав замок темной материей. — Люгер. — сказал он и извлёк магазин, достал из ящика патроны бутылочной формы и заполнил его до упора. — Главное не стрелять от живота. — и защелкнул обойму, снабдив ствол до упора. Габи в его руках уже не выла от страха, а тихонько шмыгала носом. Сильвия сатанела в коридорах, командуя воинственно настроенным персоналом. Лора все порывалась к телефону, но Чарли, которому спешно втолкнули ее, не выпускал ее из цепкой хватки сильных рук. Фанни и Кэтрин катали стулья туда сюда. Их глаза уже не застилали слезы, сведенные вместе смольные брови обеих женщин показывали весь их боевой настрой. Решительность сотрудников поразила самого Гедеона, ведь когда он передал на руки им оружие — снова отцовское, оно висело прямо на стене и Готье всегда думал что оно лишь элемент декорации — никто не дрогнул, а Чарли послушно схватил. «Жил я или нет в запретных землях?», и тоже зарядил пушку. Сейчас они выжидали в засаде. Брат, по обыкновению, забрал волосы в хвост. Фанни схватила первый попавшийся абажур и крепко сжала его в руках. Кэтрин же вооружилась длинным кухонным ножом для готовки, два поменьше закрепив на переднике. Только наточенные, они поблескивали под светом первых рассветных лучей, окрашивая острые концы в золотой. Нервничали все. Готье незаметно вынул из полосатого кармана пижамы нож. Тот самый дар Скэриала. Пусть он и старался не думать о своих друзьях (как там Оливия: Защитит ли она брата острым клинком? А Леон? Не задыхается ли он в туче дыма и не заходится, надеюсь, в дрожи как сам Готье недавно, живя как раз в центре?) Но в этот час Скэр все никак не мог уйти из его перепуганного сознания. Он осел плохой мыслью, темным беспокойством на старом острие ножика. Секунда — и казалось он даже видел отражение его не мигающих глаз, слышал тихий стук каблука его грязных ботинок по их паркету: интересно, теперь была там только одна грязь, или забилось ещё нечто грязновато алое, пока он расхаживал по улицам кровавой Октавии? Резкий стук часов, звон стали Кэтрин. Лора пропала: ускользнула с тишиной призрака. Ещё одна стрелка сместилась в часах. Гедеон переложил пистолет, Чарли крепче подтянул ружье, отмечая что из руки ускользнуло нечто важное, но такое незаметное. Нечто решающее. Лора взбежала по лестнице. Часы стукнули ещё раз. Бахрома на абажуре Фанни качнулась, глухо стукнув ее по руке длинной кисточкой. Лора открыла окно. Стрелка ударила. Гедеон почувствовал шевеление наверху. Сильвия оглянулась, ища взглядом вокруг пропавшую племянницу. Готье взглянул в отражение блеснувшего ножа, заприметив движение слева. Но было слишком поздно. Скэриал был в доме. *** Три — огонь сжирает всё, до чего добрался. Сейчас Джером, наспех стянувший незнакомые белые руки проводом от настольной лампы, хаотично соображал как до такого дошло. Скэриал выскользнул из дома часа три назад: Джерому стоило заметить раньше! Ещё с неделю он ходил как заворожённый, и Батлеру казалось что дело в скором совершеннолетии и юношеском кризисе. Долго засиживался на собраниях с их разношерстными пособниками, и из кабинета вылетал в торжественнном настроении: глупая улыбка, вздернутые вверх брови и распахнутые темные глаза. Огромные карты местности Октавии, кучи потайных ходов которые он исследовал на пару с их новеньким картографом. Приходил он уставшим, смердящим отходами и подвальной сыростью. А после два часа шепотом разорялся в пустоту о «ржавых лестницах», «выломать мы не успеем», «а как пройти, чистокровные поганцы застроили все». И были редкие «я скучаю». С кем говорил Скэр понятно было и опустевшему холодильнику, и скрипучим лестницам. Множественные закупки оружием, усиленные тренировки младшеньких дольщиков и простых инициативных последователей Скэриала: а появилось их много, пришлось добирать аж до пяти диванов в каждый второй кабинетик. Знаков было предостаточно, вот только предупредить никого он не успел. Не уследил, не смог отвадить ну совсем уж желторотых клевретов Лоу: вот и лежали они на асфальте положенные оружием один за другим: задушенные, пораженные пулями кто куда. Союзниками или противниками — есть ли разница? Было жалко просто до слез: практически каждого из них он знал по именам и самолично курировал, долго общался с некоторыми в кабинете, одобрительно похлопывал или кричал «Бедро в сторону, вес переносим! И двигаемся, двигаемся. Неподвижная мишень — самая лучшая мишень!». Именно эти подростки стреляли у него сигареты на перерывах, занимались меблировкой помещений с ним и крепили бумажные гирлянды на голые, побеленные стены. А сейчас почти все из них, все с оружием наперевес, лежали прямо тут, перед ним. Беззащитные «шкеты», у некоторых подростковые прыщи ещё не сошли. Они оживляли помещение своими воплями и яркой молодостью. Жёлтые зубы, недокормленные тела-скелетики, а пошли ведь добровольно. За обещания лучшей жизни, за мечтой. Здравомыслие злословило, совесть возвыла, сердце болело. «Смятение души и один раздрай» — как выражался Скэриал под тяжёлые вздохи Эдварда рядом. Джером тряхнул головой: надо бежать прямо к огню, надо защищать и прикрывать оставшихся детей и остальных. Надо помочь Лоу! Но Скэриала нигде не было. Ни в третьем, ни в десятом особняке чистокровных. Была лишь разруха и трупы, переставшие уже визжать чистокровные малыши в обломках, трупы, гильзы, порох, крики и метавшаяся в три стороны темная материя. Но Лоу так и не видно. Казалось бы: куда?! Командуй, революционер. Защищай, наобещавший сказочную победу, рапсод. Но Батлер знал куда он убежал, ему лишь оставалось отстреливаться и смотреть на разруху. На разгоряченных полукровок и усиленных висом низших, вцепившихся в чистокровных, одетых в исподнее. Додумался же Скэриал напасть к шести утра. *** Чистокровок больше нет. — Гидеон, мы можем решить все мирно… — он выставил грязные ладони в защитном жесте, как будто руки в кровавые пятна могли обмануть Хитклиффа и заверить его в их невиновности. Сзади Лоу лежал обмякший Готье: нож в руке, рука неловко легла за спину. Такой беззащитный пред темнокудрым лжецом. Гедеон всегда был прав насчёт него, чувствовал, но все равно обучил. Невольно, не специально, но Скэриал впитал что-то от техники Гедеона. Вот так и поплатился Хитклифф за свою горячность — взял и воспитал себе врага. Он будто смотрел в зеркало: темные скулы точно как его, волосы вились в одинаковые завитки и уже светлели на концах в платиновый цвет отца. Темная материя горела и покачивалась в унисон Гедеоновой. Теперь такая же сильная. Сансара ли? — Отойди от него. — взгляд снова упал на обессиленного Готье. Брат лишь успел вскрикнуть, а потом сзади послышался оглушительный ропот, эхом прошедший по комнате: огромная резная балка обвалилась, придавив тела их сотрудников. Их близких союзников. Чего таить: семьи. Суровая Сильвия с яркими глазами, но тяжёлым взором. Хохотушки Фанни и Кэтрин, каждое утро неизменно щебетавшие на их кухне. Вот и сейчас они лежали там, распластавшись как тряпичные куклы: все в ночнушках, с импровизированным оружием в руке. Темная материя как всегда оказалась быстрее. «Сраный отморозок Скэриал оказался быстрее.» — Я не хочу навредить вам. Лишь… Заберу… — Лоу сделал опрометчивый шажок назад. Секунда — и сгусток черной силы пролетел рядом с его глазом и, разбив стоящую поодаль вазу, пролетел и рассеялся. Скэр лишь ухмыльнулся этой своей гаденькой улыбкой, так бесившей его все два года кураторства. Новообретенное, ещё совсем новенькое выражение лица гневало до невозможности и он всякий раз тянулся к отросшим кудрям, чтобы вцепиться и нарочито больно дёрнуть голову вверх: «Перестань кривляться, полукровка. Ты выглядишь как гибрид ехидны и питона.» И ведь срабатывало же: манерничать Лоу переставал, а от «полукровки» был мягко сказать не в восторге. Сказать по правде, Гедеон даже чуть-чуть привязался к своему кровному родичу. Не брату, нет. Его брат лежал поодаль: так же неловко как и прежде, кровь все-таки захлестала из виска. Пусть и не родной, но любимый. Воспитанный на его, Гедеоновых, сказках о пегасе Персея и орфах, которые всенепременно расхитят мамину шкатулку. На дико цветущих ромашках в их саду, которые малыш Готье вплетал в его волосню. На их пуховых подушках, на горячем детском шепоте и фонариках под одеялом. На мелках крайола: ещё лялькой Готье ухватывал их пальчиками и все норовил откусить парочку. И трудно было поверить и принять что этот неряшливый долговязый подросток, который в свои шестнадцать пугался его любого приближения — его брат. Тот, что лукаво ухмылялся Готье и следил будто за всем и сразу, глазея темными гляделками и словоблудя нескончаемо. Диковатый, чужой необраземец которого добрый ребенок Готье пригрел по доброте своей душевной, взрощенной в нем уже мамой и ее ласковыми руками. Он своим противным голосом шептал «Готи», вися на ухе, кончиками пальцев украдкой трогая его белесые волосы, чуть завивающиеся на концах. Нет, Гедеон отказывался принимать истину. Темная, хищная птица — не его брат точно. Он умертвит эту «родную кровь» самостоятельно, решил так давно. Но что-то все же бунтовало в душе. Подавляя это секундное мановение, он процедил: — Сделаешь ещё шаг — и это будет твой глаз, а не ваза, мелкий ты выродок. — и ярость подпитала материю Гедеона. И как бывало всегда, жгучий пыл бившийся внутри обвил его силу. Его огонек. Его самого. — Гедеон… — Скэриал опустил глаза, они утонули под темными ресницами. Нет, такой трюк на нем не сработает. Цепким взором Хитклифф заметил быстрое движение носка сапога «брата». Задержав дыхание и взывая к силе, Гедеон взмахнул рукой: премножество маленьких огонечков обрушилось на Лоу. Тот перекатом ушел к сваленной в кучу коричневой фурнитуре, но сонм огня последовал за ним как вездесущий дождь. Такого Скэриал явно не ожидал, но руку в защитном жесте все же вскинуть успел: Материализовался темнеющий щит и отразил огоньки. Растворил с десяток, но два все же успели соскочить, обжигая плечи и бок. Скэриал зашипел. Пусть Гедеон ожидал и большего, но ожоги — неплохое начало кровавого убийства. — Решил поиграть в крестоносцев? — Гедеон кивнул на вихрящуюся а-ля эгиду, сейчас медленно растворяющуюся. — Будет тебе игра. И в руке Гедеона овеществился Индонезийский крис. Хотелось, чтобы Скэриал помучился подольше: пламенный клинок он сделал ещё пуще неровным и шероховатым, чтобы рваные раны приносили как можно больше мучений. Лицо Скэриала смешливо вытянулось, но вскоре бешеный блеск глаз и дикий оскал скрыл оторопь, и Лоу не стал ждать и убегать: ринулся под темное лезвие Гедеона самостоятельно. Быстрая мысль Гедеона, «неужто выгляжу я так же бешено и сумасбродно бросаясь в драки?» так и исчезла, быстро теряясь в складках кровавой сорочки Сильвии. В руке его заклубилась сфера, Скэриал метнул ее в левую сторону, а правой рукой, свободной, попытался выбить меч из рук Хитклиффа. Тщетно. Гедеон перевернул меч, секунда — создал свой темный шар и запустил ей в сферку Скэра. Темнокудрый хитрец, однако, приготовил ещё один клубок темной материи: тогда мглистая билия Гедеона врезалась в его сферу, рассыпая ее на соринки пепла, однако сама не спешила исчезать. Отскочив, влетела в ещё один шарик Скэра, образуя бильярдную карамболь. Пока Лоу отвлекся на сыпавшийся пепел темной материи и неудачу за неудачей, Гедеон точным движением криса сбил Скэриала с ног, острым темным резцом ставя глубокую рану на голени и валя на пол. Ударившись головой и рассыпая волосы по паркету, он распластался на узорчатом полу. Рядом рассеялось темное лезвие, но на руку опустилась тяжёлая нога Хитклиффа в домашних туфлях. Из ноги текла алая кровь. Такая же и из-под тяжёлых балок. Такая же как из виска Готье. — Однако, это было быстро… — только и просипел Лоу, на глазах у Гедеона занемогши и бледнея. Скосил глаза на лежачего Готье, но Хитклифф старший легонько пнул его по обоженному боку, заставляя прикрыть веки. — Остались силы на болтовню? — Представляешь… А я перед тобой как гидра возлежал, а ты свой меч занёс чтоб голову мою порубить. Но огнем же все ж вернее, ах, Геркал… — ещё один хриплый сип: Гедеон наступил на горло Скэриалу, затыкая вездесущий язык остряка, у которого все ещё остались силы на стишки. — А теперь слушай меня ты и представляй: когда ты опустишься на тот дубовый стул — я свяжу тебя. Потом я буду допрашивать тебя пока не расскажешь мне, ты, полукровная гнусь, какова твоя роль в гражданской войне и кому ты пособничаешь. А если силы ещё останутся молоть языком, то расскажи об Иксионе и Зевсе мне, стихоплет. — Гедеон чуть повернул голову чтобы взять хоть что-то сносное для удержания полукровки. Глаза его теперь не оставались бесстрастными и холодно нейтральными как раньше, а лицо все искривилось в злости. Но Скэриал, истекая кровью и показушно хрипя, выудил нож «гражданин», с кастетным держателем и замахнулся, вбивая его в бок Хитклиффу. Неожиданно и подло. Да, возможно Гедеон и на кромке сознания своего думал: да всего-то тренировка, где по старому обычаю он калечил Скэриала, но все было не взаправду, фиктивно. С ударами рапир, с гулкими возгласами Уолдина через маску и неизменными падениями Готье совсем рядом. Он должен был это предусмотреть. Он должен был понять что никакой перед ним не ребенок который, может быть, если Гедеон напряжет чуть фантазию, сошел бы за брата: ведь глаза у него отцовские, а ухмылка его — Гедеонова. И пусть он рощен на серых паутинных буднях приюта, на матерных полукровных присказках и одежде «на вырост», — может, Хитклифф бы принял его. В другое время, в другом месте. А теперь уже, когда у них обоих стояли звёзды пред глазами, а кровь хлестала с ран — в другой вселенной. Обессилевший и иззябший из-за потрясений, драк и черезмерного использования силы, Гидеон упал, всеми силами цепляясь за сознание свое. Бок нещадно саднил. Одной рукой он ощупал холодное кастетное основание ножа, другой — в последний раз формировал темный огонек, чтобы отправить в беглеца Скэра, который одной рукой захватил бессильного Готье и зашаркал по полу к выходу. Но не успел. Сознание таки ускользнуло от Гедеона, а веки безжизненно хлопнули, в последний раз выхватывая картинку удаляющегося Готье от него. В какой раз в туманной голове мелькнула мысль об отце во Франции. «Так не вовремя — замаячил где-то звучный Сильвин голос. «Воистину, не вовремя!» — защебетала Фанни. *** Чистокровок больше нет. — Ромус быстро сдался… — прошелестел одними губами Скэриал, кладя, теперь уже точно своего, Готье на подушки. Разномастные, скругленные и чудные детские, какие были у Оливера: с умильными котами в рюшках, с миниатюрой «Пасти ада», а то с каким-то английским мемом (в них Скэриал не смыслил от слова совсем). Готье тогда понравились, вот и Лоу, как основательная скопа, снес все любимое им на большую кровать. Скэриал загорелся идеей похитить Хитклиффа ещё очень и очень давно, когда его задатки «Агамемнона» стали проявляться в сторону Готи. Да, этого и стоило ожидать: ещё в детстве он мутузил каждую сиротку в интернате что посмела прикоснуться к немногочисленным камням его, лакомствам: засохшие пряники и дешёвые конфеты просрочки, или поломанным игрушкам. Он обнимал их и прижимал сильно к себе, причитая «мое, мое», словно патологический дитенок. Закапывал в глубокие ямки не помечая, или просто напросто ломал их камнями, с причитом Крамарова, которого конечно в те годы он знать не знал. Так что мысль о краже и заточении такого неповторимого чистокровки как Готье заискрилась в нем как только он увидел сияние ледяных глыб в глазах Готи при свете теплого ночника. А поселилась же когда Лоу увидел ту традицию с цветами незнакомому пока ему балеруну. (Он воображал его как длинного а-ля Нижинского, смазливым Донжуаном и глуповатым чистокровокой с нежными руками) Лилии там что ли были — но те лилии наверное и стали основополагающей обсессии, своим красно-оранжевым пятнышком маяча пред темными глазами, предвещая миленькие темнокрасные узоры в новой комнате Готье. Честно признаться, он выхаживал комнату долго бессменно, капая на мозги Джерому и нанятым мебельщикам. Тратил деньги на любимые репродукции Готи в золотистых рамах, чтобы украсить ими стены. Стеллажи наполнял излюбленной им литературой терпеливо, забивал шкафы одеждой из дорогущей ткани: ночнушки и те манифесты чистокровок в виде длинных рубах со льна. А за спиной шептались прямо как сейчас, когда он вносил почти убитого Готье в полукровное прибежище. Ошарашенные адепты все перемазанные в крови и слякоти смотрели в след ему, тяжело передвигающему ногами, помятому и неприглядному гегемону. Лоу шествовал с чистокровокой на перевес, конечно это поразит. Скэриал тоже поражался как ловко в суматохе людской можно кочевать с телом на руках. «Пленник, наш первый пленник» — пересуживали друг другу самые бешеные. Знающие же: «неужто сынок того, с совета?». Джером как-то слишком ошарашенно же смотрел на сомлевшего Готье. Все порывался руку веснушчатую вытянуть как будто. А ведь раньше Скэр бы призадумался о ревности Джерома к Готье, но сейчас тот сидел в компании Адама, бинтовал сдувшегося акулу-Кэмерона и лишь смотрел на белые пряди Готи, неприютно свесившихся и ниспадающих со лба. Да такими глазами что Лоу и сам подумал: а может это он сам, Скэриал, уже теперь ревнует к непонятно каким боком затеплевшему взгляду Батлера. Но то были мысли «не к месту». Перед ним лежал промерзший как сам он, убившийся Хитклифф. Перевязки на ногах у Скэра уже сырели и кровь не держали, так что он кликнул медицинский персонал какой остался: а осталась только какая-то безымянная, местная бикса. Но Лоу махнул рукой, мол «сойдёт». На удивление работала она умело, ловко наложила швы и так же быстро ретировалась, ни разу не подняв и глазу на лежавшего чистокровку, хотя до далёкого отделения помощи эпатажный скандал должен был дойти не скоро. Вот, снова Скэр оценил незыблемость бывалых эскортниц. С Готье он справился сам: раздел до трусов, ведь Готье до трясучки презирал спать вообще хоть в чем-то, сильно потея от каких-то странных, недостижимых кошмаров Скэриалу, где Готье чуть подвывал и лягался. Обтер и наложил швы на голову, куда по его вине упал какой-то недо-эолит. Тяжёлых камней у Хитклиффов было завались. Лоу не доглядел, просмотрел, зато покалечил работников в каком-то торжественно-мерзком настроении. Хотелось рвать и портить, разнести знакомые углы и шикарно злотую обстановку. Тягучее чувство вины догнало уже после. Когда он, убив своего брата, брата Готье, любимых людей его — ведь видел же, баран, как его Готи любит их, как защищает — пристегивал наручень из стали к ноге Хитклиффа. Теперь он его. И Октавия его. Но неиспользованный пистолет Гидеоном царапался и все-таки больно выстреливал в душе его.