Глаза жар-птицы

Куда их спрятать эти глаза под какую стражу? В какую клетку рыжих проворных птиц Какой водой и кто утолит их жажду? Прикроешь веки смотрят из-под ресниц — Ну что же вы застыли, Максим Алексеевич? -… Бендер всегда называл его по имени. … — аферист весело сщурился и тут же засмеялся, обнажая загарелую шею. Будь здесь Зверь, он бы клыками острыми — точно волк куропатке — в эту самую шею впился, кадык, трахею — всё в клочья разорвал, чтобы кровь по морде фонтаном хлестала, чтобы белые — н е з е м н ы е — одежды бардовыми стали, перья эти яркие сказочные из крыльев с кровью выдрал, чтобы не улетел. Выл Зверь внутри, зубами да лапищами рёбра распарывал —до дрожи в коленях хотел вкусить вольную птицу. Понту сломанная игрушка была без надобности. Он хотел присвоить себе, охомутать соловушку железными прутьями. Чтоб только ему по утрам чирикал. Только с его ладони крошки собирал. Но дело в том, что обращался Остап не к Зверю и даже не к Понту… «Максим Алексеевич» « Максим…» «Макс-сим… » Шипящая «с» коготками проходится по сердцу. Максим только смотрит. Потому что знает: Бендер — не куропатка и уж тем более не соловей. Птица невиданная, заморская. Ни в одной книге, ни в одном учебнике такой птицы нет, а у него — Максима — есть. Такую в клетке не удержишь и пастью клыкастой не напугаешь. А попытаешься — махнёт пестрым крылом и улетит — вовек не сыщешь. Зверь рычит. Он не хочет, чтобы Остап улетал. Максим псом покорным стелится, морду под длинные хваткие пальцы подставляет. Хочешь — ударь Хочешь — лаской одари. Остап не бьёт, но и гладить не станет. Только полыхнет на Максима неестественно чёрными ониксами из-под ресниц и скажет, тихо так, ласково, но непреклонно, будто к душевнобольному обращаясь: — Вы не волк, Максим Алексеевич. Ты не причём Это осень горит пожаром И колокольная взрывоопасна медь Молчи, жар-птица – Страшный ты мой подарок Пока не знаю как на тебя смотреть… Бендер ускользает от него, как ветер сквозь пальцы. И будь ты хоть властителем мира, ветер тебе в неволе не удержать. Максим это понимает так же чётко, как-то, что дважды два будет четыре, но всё равно зачем-то пытается догнать, ухватить — за лацканы пиджака, за змеи лоснящегося шарфа, да хоть за горло — только задержать, остановить, не дать улететь из его жизни. Но, оказалось, что силу над собой Бендер не приемлет даже больше, чем чужую слабость… Они только что закончили очередную совместную авантюру, очень устали и были чуточку пьяны. Лучшего момента, чтобы заявить свои права было не найти, а Бендер был так безбожно соблазнителен и расслаблен, что Понтонов просто не выдержал. Не выдержал искрящего в воздухе возбуждения, не выдержал этой пьянящей, но такой незначительной близости, не выдержал этого горячего поглощающего чувства где-то в груди… Бендер охнул от неожиданности, ещё не успев осознать во что он ввязался, когда его толкнули к стене одного из коридоров ресторана, в котором они отмечали удачное дело, затыкая жарким поцелуем. Понт жаден. Он терзает сладкие губы до тех пор, пока тело под ним не начинает бить мелкая дрож. От нехватки воздуха и сильного напора ноги Бендера предательски подкашиваются, и Максим тянет его на себя, сильнее вжимая спиной в стену. Остап дышит жадно, испуганно, а Максим вновь крадёт его дыхание. Ладони юноши робко опускаются ему на плечи, не то пытаясь оттолкнуть, не то прижимая ближе. Первым делом фотограф приникает губами к тонкой шее — к самому краюшку, на стыке рубашки и кожи. От недавней расслабленности не остаётся и следа. Остап весь сжимается, превращаясь в один сплошной напряжённый нерв. Максим не видит этого. Ощущение нежной кожи под губами пьянит не хуже вина, а он слишком долго старался быть трезвенником. Схема не сложная — сколько раз он представлял её у себя в голове: прижаться губами, провести языком, впиться в нежную кожу, чуть оттянуть и снова зализать рану. Бендер дёргается. Один раз, другой. Пытается оттолкнуть… Понт ухмыляться сквозь зубы (конечно, гордый Бендер не может сдаться просто так — ему обязательно нужно показать характер) и, поймав обе ладони, фиксирует их над головой, сразу же сжимая хватку. Свободной ладонью начинает лихорадочно шарится в складках чужой одежды. Остап издаёт слабый писк и дёргается сильнее. Пространства для поцелуев уже не хватает и Понтонов тянет руку к шарфу. Остап рвётся всем целом, извивается ужом на сковороде, и от раздражения Понт сильнее впивается ногтями в его руки. Юноша сдавленно всхлипывает и замолкает. Шарф покорной змеёй опускается к ногам. Понт не сразу понимает, что не так, а когда пелена возбуждения всё же отпускает его, не может сдержать изумленный вздох. Остап тоже замирает в его руках, сверкая болезненно мокрыми глазами. Максим вдруг понимает: вот сейчас. Сейчас улетит. Воспользовавшись его замешательством, Бендер ещё раз дёрнулся, выворачиваясь из захвата, посмотрел прямо в глаза и сказал, чётко, немного хрипло, цедя каждое слово: — Вы не волк, Максим Алексеевич. И ушёл. Остап бегает от него ещё неделю, пока след от чужих рук на запястье окончательно не проходит. Он возвращается собранным, весёлым и готовым к любым авантюрам, но бесконечно чужим. В любимых тёмных глазах заселяется звенящая пустота, и Максим чуть не воет от досады. Видеть такого Остапа выше его сил. Глаза упрямей свободнее губы куда как легче Они не просят просто берут свое Клюешь с ладони можешь обнять за плечи И смотришь в сердце молишься и поешь — Вы не волк, Максим Алексеевич, — повторяет он однажды, словно бы удивлённо, — вы пёс. Дикий, голодный до ласки. — Ну вот что ты несёшь? — недовольно спрашивает Понт и морщится, вытирая рукавом рубашки рассеченную губу. Они только что выпутались из передряги. Точнее сказать Бендер в неё попал, а Понт просто 'совершенно случайно' оказался рядом. После того происшествия в ресторане прошло больше двух месяцев, а Бендер всё так же держался на расстоянии вытянутой руки. Это ужасно бесило Максима. Но ещё больше его бесила регулярность, с который юный авантюрист попадал в различного рода неприятности. Это была уже третья стычка между великим комбинатором и местной преступной фауной за последние две недели. Но, к слову сказать, первая из всех, где Бендеру понадобилась его помощь. Максим поднял охнувшего Остапа на руки и перенёс через едва стонущее на асфальте кровавое месиво, что пару минут назад было бандитом, так опрометчиво прижимающим пистолет к Осиному лбу. У Понта пистолета не нашлось, зато были острые зубы, перо* и желание перегрызть глотку всякому, кто позарится на его собственность. В том, что отныне Бендер является его неприкосаемой собственностью, Максим убедился пару минут назад, когда, повалив бандита на лопатки, поймал на себе не испуганные, как это обычно происходит, а оцениваюшие, приисполненные благодарности кофейные глаза. «Вот оно» — думает Понт — «то, в чём он так нуждается.» Безопасность. Чувство защищённости. Конечно. Ведь ни одна пташка не сможет начать вить гнездо, когда вокруг столпились голодные хищники. И словно бы в доказательство своей покорности и желанию быть защищённый именно им — Максимом — Бендер сидит в руках совершенно спокойно, лишь обхватив его по-удобнее за шею — он 'позволяет' его нести. Только глубокое дыхание опаляет щеку фотографа чаще, чем это необходимо. Невозможно… Максим знал, что таких как Остап — один на миллион, если не на всё земное население. Один единственный… …Лучший… …Мой Бендер идёт по земле легко, танцуючи. Он здоровается за руку с риском, а в покер жизни за него играет азарт. Весь он был какой-то нездешний, эфимерный… Максим боится, что в один момент он просто растает в воздухе. Остап смотрит на мир чуть прищурив глаза и от этого на молодом лице уже растянулись тоненькие паутинки морщинок. Ресницы его густые, чёрные. Один взмах — с ног собьёт, накроет тягучей волной желание. Желание обнять, почувствовать на себе его запах. Желание защищать. А пахнет он солёной водой — порывом ветра над утёсом — свободой. Максим несдерженно простонал и уткнулся мокрым — от крови — носом в открытую шею. Остап тихо вздрогнул. Но не отпрянул, нет. — Да вас дрессировать надо. — чуть лукавая улыбка растянулась на лице. — Голос. — приказал комбинатор и зарылся ладонью в рыжие волосы. Зверь заскулил. Поешь и молишься на краю под ветром, Роняя перья, просишься в новый стих. Я обернусь и мне не уйти от этих Бессовестных и заплаканых глаз твоих Остап всегда улыбается. Он улыбается, когда ему весело или когда в глазах бушует печаль. Он улыбается. Максиму кажется, что он будет улыбаться даже в лицо смерти. Мужчина знает, что за этой бесстрашной улыбкой прячется тихий и доверчивый птенец. Зверь урчит — он приучен — теперь он не хочет выгрызать птенцу крылья. Губы у Остапа сочные, сладкие — вишневые. Он плотно обхватывает губами новую ягодку, и Понт жадно наблюдает за тем, как она теряется в их жарком плену. Вишнёвый сок стекает меж пальцев, облизывает сладостью нежную шею, дергающийся кадык и исчезает во впадине между ключиц. Максиму кажется, что он может порезаться об эти изгибы. Они сидят на веранде, в доме у Бендера — «— Фактически, это дом отца, но они сейчас в отпуске…» — и наслаждаются тёплым летним деньком. Остап с наслаждением поглощает вишню из сада, а Максим — поглощает глазами Остапа. Сегодня на улице жарко, и Бендер остаётся без шарфа и пиджака. Это ещё мучительнее. Максим жадно припадает к бутылке с оранджем. Иначе нельзя. Иначе он сорвётся, стянет рубашку с этих крыльеподобных плеч и тогда… Прохладный напиток обжигает дыхательное горло. Понт давится и хрипит, выплескивая его наружу. Глаза слезятся от удушья, но это не мешает ему увидеть, как подрывается с места райская птица. Чужая ладонь хлестко обжигает спину. Кашель мешается со смехом. Зверь внутри скалится, сверкая тёмными бусинами глаз. Остап с нотками беспокойства смотрит на него в ответ. На шее из-под ворота рубашки на него улыбкой полумесяца смотрит чернота. Максим замолкает. Он помнит, что под слоями одежды юноша прячет уродливый рубцеватый шрам, рассекающий его горло. Мужчина не говорит ему, но Ося и так знает, что старгородский «гигант мысли, отец русской демократии…» больше никогда не встретится на его пути. Ося думает, что безмолвного «спасибо» будет достаточно. Понтонов думает, что ради одного его взгляда готов уничтожить весь мир. Я обернусь и мне не уйти от этих… Бессовестных и заплаканных глаз твоих. Запястья у Остапа тонкие, сахарные — такие ничего не стоит к стене пригвоздить. Голос — жалобный, просящий — волшебным чириканьем в уши проникает. — Господи… Как же ты реагируешь…- хрипло выдыхает Понтонов в пространство между губами и влажной кожей. О, это самое сладкое. Самое сладкое — наблюдать за тем, как он сдаётся своим желаниям и подчиняется полностью — послушный, раскрытый нараспашку, лишённый защиты. Как расправляются невидимые крылья, как он трепещет в горячих руках. Голову ведёт, как от густого вишнёвого сока, вбрызгивающегося ядом прямо в кровь, когда Понт касается сладких пылающих губ и кожей чувствует, как под пальцами бьётся в груди и доверительно прижимается к нему жаркое сердце. — Максим… — едва различимый, осколочный шёпот падает в темноту. — Максим… Максим… Змея шипит, вьется в руках: «Макс-сим» Морская пена разливается, волны бушуют, о скалы сердца бьются: «Макс-сим» Шуршат одежды, кожа об кожу трётся, ноготки острые о спину скребут: «Макс-сим» Никто не произносил его имя так, как Остап. Жаркий, влажный, покорный — и весь его. Максим прикасается аккуратно — вдоль ложбинки, задевает тёмные бусины, нащупывает впалый живот. Пальцы оставляют на разгоряченной коже разряды тока. Бендер мечется под ним раненой птицей. И этого ему — слишком. «Птеньчик мой, — мысленно обращается к Бендеру Понт — так бы и вылюбил всего». Ося сам переворачивается на живот, призывно выгибая спину. Понт рычит, снедаемый безумным желанием. Ладонь жадно опускается на молочную ягодицу, чуть сминает, оттягивает, заставляя кожу налиться сочной малиновой краской. Вдоволь наигравшись, преступает к делу. Пальцы у Понтонова юркие, музыкальные, куда только не пробирались в этой жизни, а внутри всё равно — туго. Максим дуреет от этого чувства. Руки дрожат от нетерпения. Возбуждение разливается по телу неконтролируемым желанием, призывая оставить на коже бордовые полосы. Он рястягивает быстро, грубо, рычит и выпивается зубами в тёмный загривок. Хочет поскорее ощутить эту тесноту на себе. Задевает что-то внутри неаккуратно, и Ося вдруг шипит, сжимается весь. И так он выглядит хрупко, беззащитно, испуганно, что Понт замирает. «Нет… Сейчас он опять упорхнет. " Но тот не упорхает. Бендер только хрипит болезненно-сладко и подаётся навстречу. В голове осознание добольно урчит — до-ве-ря-ет. Понимает, что не та это грубость, от которой стоит бежать без оглядки. Максим жмурится до тёмных пятен перед глазами и, подвергнувшись порыву нахлынувшей не него нежности, осторожно переворачивает Бендера на спину, устроившись между его ног. Остап чуть изумленно приподнимает брови. А Максим смотрит на него и налюбоваться не может. Не верит, что эти пьяные вишневые глаза наконец горят в его сторону теплотой. Ося губы открывает, порываясь что-то спросить, и тут же утопает в жадном ласковом поцелуе, пока чужая рука крепко обхватывает его бёдра. Первое проникновение — неглубокое, тесное — сносит обоим крышу. Одним слитным движением Понт врывается в жаркую девственную глубину, выбивая из юноши крик словно из горла птицы, пронзенной смертельными когтями орла. Птица бьётся в его руках — сама на когти насаживается, тонкими пальцами цеплялась за плечи. — М-ма… Мак… Мак-сим… — в голове ни одной мысли. Есть только имя. Кожа к коже. Сердце с сердцу. Ближе, сильнее. Остап ахнул, задрожал и прогнулся в спине, подставляя для поцелуев тонкую шею. Любовник непримянул коснуться её губами. — Макси-им… — последний стон утонул в ленивом поцелуе. Понт навалился на Остапа, уткнулся лицом в его шею, на пробу прикусил, а после обнял за пояс так, словно собирался укрыть в своих объятьях от всего мира. — Мой. — прохрипел подпольщик и поцеловал комбинатора во влажную румяную скулу, — Теперь никуда от меня не денешься. — Ещё посмотрим — устало, но довольно промурлыкал Бендер, поудобнее устраиваясь на его груди. Максим улыбнулся. Теперь он был уверен, что его пташка не собирается улетать. Куда их спрятать, Эти глаза, под какую стражу? В какую клетку рыжих проворных птиц? Какой водой и кто утолить их жажду? Прикроешь веки смотрят из-под ресниц…