Лучшее из проклятий

Привязанность. Нет, пускай лучше, зависимость. Страх потерять, съедавший изнутри при одной только мысли. Голод при отсутствие, мания при присутствии. Чувства - возможно. Разные. Смешанные и переплетенные на уровне подсознания, словно Аркейн, разветвляющиеся при контакте и угасающие при его недостатке. Все это пробуждала в нем она. И он любил ее каждую. Он обожал невинную Паудер, глубоко спрятанную под черствой синеволосой (а когда-то еще и синеглазой) оболочкой. Паудер, в свое время познакомившую восьмилетнего Экко с понятием «влюбленность». Милую подругу детства, сестру по несчастью и детскую тоску. Для него она навсегда оставалась «Пау-Пау» и обременялась тяжелой обидой к обстоятельствам. Он вспоминал ее иллюзию, однажды встретившуюся на пути в Заунских фавелах после долгой разлуки и подарившую четырнадцатилетнему Экко понятие «желание». Ноющая рана, близкая к заживлению и снова подвергнувшаяся вмешательству обстоятельств. Худшее из благословений. Да чтоб их, эти обстоятельства! Он любил ужаснейшую из её версий. Маленькую и юркую, болезненно худую и до бесконечности тощую, опасную, голодную, проклятую, сломленную, жутко сбившуюся с пути, вечно приносящую неудачи Джинкс. Ту, за которую он перестал бороться, испугавшись, с полным флаконом трусости, вот-вот готового вылиться и осквернить Заун в еще большей степени человеческими токсинами, и поджав хвост. О, Джинкс. Результат, к чему приводит отсутствие мужества и/или детская травма у старых друзей и, до недавнего момента, врагов. Девушку, обладавшую смертельной красотой, способной возродить боль в самых глубоких трещинах. Человека, подробно показавшему в действии как работает «страсть», и откуда она берется. Лучшее из проклятий. Кажется, им обоим было тошно от самих себя. *** А она снова приняла. Снова простила. Снова доверилась. Очаровала, заманила и возбудила. Да чтоб ее! Их всех! Ее тонкие, покрывшиеся пленкой от сухости губы, скользящие меж его. Казалось, они проникали все глубже, прямо как чувства, которые Джинкс у него пробуждала. Длинные пальцы, колкие на концах ногти выцарапывали белые полосы на его смуглой спине. Пошлые звуки, наполнявшие комнату. Соприкосновение. Толчок. В ней было до боли (его или ее?) узко. Эта негодяйка знала что делала с ним, знала на что способна, но вряд ли верила, что хороша собой. Влажность внизу, давно пропитавшая постель. — Прошу, не останавливайся… - и она умоляла. Впервые в жизни для Экко слова, часто неконтролируемые и резко вылетавшие из ее рта, прозвучали как мольба. Он не остановится. Сделает столько, сколько она попросит. Выгнется так, как она пожелает. Мальчик-спаситель, некогда Коротышка, а теперь возмужавший угодник сделает ей приятно. Его движения, резкие но плавные, окутанные опаской причинить боль. Не сейчас. Не еще раз. Не физически. — Я здесь, родная, я рядом, - шептал он над мочкой ее уха, - Боже мой ты…- слова заплетаются в похоти, и он все еще продолжает двигаться, -…безупречна. Экко видел — Джинкс устала. Но когда она давала закончить игру кому-то кроме ее самой? Захлебывалась. Нет, она стонала. Громко, безбожно, давая возможность всему Нижнему Городу знать, чье время пришло для утех. И пускай для заунских шавок это были грязные игры молодых людей, для них это была любовь. Яркая картинка голубых облаков, неровно обводившая ее грудь, не давала ему покоя. Как? Как можно быть настолько невыносимо идеальной? Любить ее больше казалось невозможным, но очень хотелось. Он навсегда перед ней в долгу. Ее тонкие бедра обвили его, на секунду разлучив расстояние для перемены положения. Она снова уселась, продолжая толкаться взад-вперед, запрокидывая голову и резко обвиваю его шею руками. Последние пару мгновений. Его маленькое счастье вжалось руками в его спину от боли, нежно устроив свою голову на его предплечье. — Люблю тебя до невозможности. Я так скучал. Где же ты была… Но она не ответила. Поцеловав его шею у самого ушка (Господи, Пау-Пау сводила его с ума…), Джинкс тихонько слезла, позвала его лечь рядом с собой, была нежно укрыта одеялом и даже получила мягкий поцелуй в макушку. Уснула. А он не мог перестать любоваться ею, жадно прожигая каждую часть ее самой интересным взглядом. Они не виделись целую неделю, но среди Аркейна у времени нет ограничений. И даже если она его проклятье - значит самое лучшее. Если испытание - значит самое сложное. Но она точно была его судьбой.