Запах хмеля

Push the door I'm home at last

And I'm soaking through and through

Then you handed me a towel and all I see is you

And even if my house falls down now

I wouldn't have a clue

Because you're near me and

I want to thank you

For giving me the best day of my life and

Oh, just to be with you

Is having the best day of my life and*

Этот день не похож ни на один другой. Он — как мокрая рубашка после дождя: тяжёлый, промозглый, но настоящий. И когда ты, дрожа, входишь в дом — тебя не спасает огонь в печи и не греет чай. Тебя спасает взгляд. Тот самый, что говорит: «Хорошо, что ты пришел». Сейчас неважно, что будет завтра. Потому что сегодня ты пришел и видишь: дом — это не стены, а человек. Даже если ты сидите в чужой квартире, в тишине, среди рисунков и одного-единственного рисунка на стене — там, где он, тебе не страшно. Это — не просто встреча. Это — возвращение туда, где тебя уже ждали, даже если никто не знал, что ты идёшь. И лучший день жизни — не потому что всё идеально. А потому что ты, наконец, не один. Дождь за окном шёл с утра — мелкий, упрямый, будто не верил, что ноябрь может быть ещё хуже. В телефоне — короткое: — Привет. — Хай, бро! Я сегодня, ок? — Ок, жду. Он улыбнулся, пальцы уже скользили по клавиатуре: — Не ешь без меня, я принесу. Картошка, масло подсолнечное в доме есть? — Найдётся. Это ты, мать Тереза? — Хуже. Тебе не повезло. Сегодня пятница, 13-е! — И что тут ужасного? — Будешь есть, что дадут. Через час он стоял у подъезда, рюкзак набит продуктами. Домофон пикнул. Дверь открылась. — Блюдо простое, — бросил он, скидывая куртку прямо в прихожей. — Всё очень быстро. А ты пока картохи начисть — штук пять хватит. И ставь варить. Рома кивнул, уже включая чайник. На лице — та самая лёгкость, которой не было ещё пару дней назад. Через сорок минут они сидели за столом. Пар поднимался от тарелок — картошка по-деревенски, яичница с луком, чай. На столе — бутылка рислинга. — Та, чёртова печень… — пробормотал Андрей, наливая. — Ну, давай! — Ой, сопьюсь я с тобой… — Да брось! По глотку всего! Детское — рислинг, девять градусов. Он поднял бокал. Глаза — серьёзные, хоть и улыбается. — Тост за дружбу. Я не волшебник. Я только учусь. Но ради тех, кого люблю, я способен на любые чудеса! За дружбу! Рома посмотрел на него — долго, почти с болью. Потом тихо: — Может… за любовь? — Это потом… — Андрей отвёл взгляд, но уголки губ дрогнули. Так всё и пошло. Теперь расклады поменялись. По вторникам и четвергам Андрей несся со школы как угорелый — Хмель махал рукой, у него тренировка, а Андрей — только домой. Быстро съедал обед или хватал банку с супом, запихивал в рюкзак хлеб, яйца, что-то готовое — и бежал. Каждый раз — оглядывался. Мало ли кто увидит. Мало ли кто свяжет… Но потом махал рукой: «Да похуй. Отмазку придумать — не бог весть какое искусство». На людях — никогда. Ни прогулок в районе, ни кино, ни кафе. График — жёсткий. И Хмель… Хмель всё ещё был там — как тихая, надёжная гавань, которую нельзя покинуть, но и не к которой не прийти. Андрей ждал. Ждал, когда в его глазах вспыхнет тот самый огонь — не дружеский, не братский, а голодный, настоящий. Он тысячу раз представлял: как Игорь сам упадёт в его объятия, прижмётся лбом к шее и скажет — «я хочу». И каждый раз — сердце сжималось до боли. Подождём, твою мать… А Рома ожил. Теперь он не просто выжил — он дышал. Утром — кормил бабку из ложки, давал ей четверть таблетки снотворного («чтобы не мешала»), подпирал дверь стулом — и был готов. Гость приходил — кормил, грел, болтал. А потом они уходили в свою вселенную: лежали на кровати, смотрели фильмы, слушали музыку, говорили обо всём — о Боге, о смерти, о том, почему «Интерстеллар» — гениален, а школьная программа — позор. Но главное — рисование. Рома рисовал его. Всё чаще. Всё смелее. С натуры. Иногда — в одежде. Иногда — без. Однажды Андрей лёг на живот, спиной к свету, под углом — будто позировал для обложки. Одна нога — босая, вытянутая вдоль тела. Вторая — согнута в колене, поднята, в синем «Конверсе» с развязанными шнурками, свисающими вниз. Короткая майка, волосы растрёпаны, голова приподнята, опирается на локти. Рома молчал. Только карандаш скользил по бумаге — мягко, почти с придыханием. Потом — без маечки. Только трусы. Потом — в позах, отсылающих к античности: мальчик с занозой, мальчик с лягушкой, «Спящий Эрос» в подростковом воплощении. Андрей лежал — и при этом читал параграф по истории, решал задачи по алгебре, писал конспект. Потому что даже в этом — в тишине, в свете лампы, в запахе красок и кожи — он чувствовал: он нужен. Не как герой. Не как спаситель. А просто — как Андрей. Иногда, конечно, делу мешала излишняя возбудимость. Стоять обнажены и перед своим же любовником не просто. Тяжело абстрагироваться. — Ну, Ром, сделай что нибудь! И Рома делал… На некоторое время это помогало… А еще были бесконечные беседы, воспоминания, вопросы и ответы. Все уже и не припомнишь, все перемешалось в голове и сейчас уже не вспомнить последовательность, так, что дальше все что было с Ромкой описано в беседах, хаотично, все вперемешку как помню. Это был первый «визит» Андрея после того бурного, почти мифического дня рождения — того самого, где водка, рисунок, припадок на коленях и признание «я тебя зову другом» сплелись в один сумасшедший узел, из которого он до сих пор не до конца распутался. Он уже немного освоился в этом странном, почти монашеском мире Ромы — с его тишиной, красками и бабкой, которая жила где-то между реальностью и сном. Но сегодня… сегодня тянуло за душу. Не от страха. А от той самой неловкости, что осталась после прошлого раза — после его театрального приступа, после объятий, после поцелуев «куда достал». Сейчас он был доволен: обед удался. Всё по плану. А дальше — никакого плана. Просто хотел быть рядом. С тем, кто понимает без слов, кто не требует «быть нормальным», кто не сверлит взглядом: «Ты точно пацан?» — А теперь за любовь?! — вдруг нарушил тишину Рома, уже поднимая пустой бокал с остатками рислинга. — Давай за любовь! — Андрей чокнулся с ним, хотя бокалы были почти сухие. Они выпили — символически. Переглянулись. И всё вернулось: тепло, смущение, та самая дрожь в животе, что бегает под кожей, когда ты вспоминаешь, как прижался щекой к чужой груди и не хотел отпускать. Андрей почувствовал, как лицо горит. — Что-то ты порозовел, — усмехнулся Рома, прищурившись. — Это вино? Или ты вспомнил позавчера? — Да… вспомнил, — выдохнул Андрей, опустив глаза. — Ты извини, если что не так. На меня нашло… — Да ну! — Рома махнул рукой, но в глазах — не раздражение, а тёплая искра. — Всё ок! И даже очень… — Даже не смог тебе вчера написать ничего… — Андрей потер лоб. — Мне в какой-то момент стало не по себе. Как-то… пусто. — Ну такое… — Рома откинулся на спинку дивана, засунув руки в карманы. — Я бы сказал, что тоже немного опешил. Если не сказать грубее… просто охуел… от тебя. — А я — от тебя… Тишина. Но не мёртвая. Живая. — Может, повторим? — тихо спросил Рома. — Не «может», — Андрей усмехнулся, цитируя любимого сатирика, — а «нужет»! Но в этот самый миг — шум в коридоре. И голос: — Рома! Помоги мне, пожалуйста! Бабка. Живая. Сама добралась до двери. — Б***ь! — вырвалось у Ромы. — Напугала! Я щас! Он выскочил, как снаряд из пушки. — Ни хрена себе… — Андрей остался один, ошарашенный. — Я ваще забыл про неё! В коридоре — перепалка: — Зачем ты встала?! — голос Ромы — напряжённый, почти панический. — Ты же можешь упасть и убиться! — Помоги мне дойти до ванной… Мне надо помыть голову. Андрей знал: это редкость. Бабка почти не вставала. И уж тем более — не требовала. Обычно Рома сам раз в неделю тащил её в ванную, сажал на табуретку и мыл, как куклу — мочалкой, с мылом, с терпением святого. Но сегодня — внепланово. — Давай вернёмся и помоемся потом! Сейчас не время! — А когда же? Я должна сейчас. — Давай потом! А я дам тебе конфету. — Конфету дай! И надо помыть голову! — настаивала старуха, упрямо, как ребёнок. — Совсем выжила из ума! За***ла! — прошипел Рома, но уже возвращаясь к ней. Он знал: она в инстинктах. Как малое дитя. И с ней — только договариваться. — Нет, так не пойдёт. Идём обратно. Тогда — дам конфету. Она молча развернулась, уперлась в стену и — поплелась. Рома поддерживал сбоку, будто ведёт последний танец. Наконец — уложил в кровать. — Жди, сейчас принесу. В кухне — операция «Сон для бабки». Рома машинально: — Прикинь, проснулась раньше положенного! Ложка. Полтаблетки снотворного. Вода из чайника. Шоколадная конфета. Вернулся. — На, держи. Старуха откусила треть — сразу. Рома подал чашку. Глоток. Ещё конфета. Ещё глоток. Андрей наблюдал из двери — молча, с уважением. Это был не уход. Это был подвиг, повторяющийся каждый день. «Вот такие технологии, епта!» — подумал он, вспомнив, как Рома однажды шутил про «бабкин UX-дизайн»: бутылки с водой — только на четверть, чтобы не пролились если падают; крючок снаружи — чтобы она не закрыла дверь изнутри и не заперлась; стул под кроватью — как страховка от падения. Наконец Рома вернулся. Андрей уже развалился на диване, листая учебник по истории — чтобы не терять время зря. — Видишь, иногда выползает не вовремя, — бросил Рома, падая рядом. — Да ладно! — усмехнулся Андрей. — Это плата за полусвободу, наверное? — Да… Она и есть та гиря на ногах. — Перерисуй, — Андрей кивнул на картину с ангелом. — Вместо гири — бабка, руками держится за цепи в кандалах и волочится по земле. — Это перебор, — фыркнул Рома. Пауза. Длинная. Тяжёлая. Но не пустая. Андрей не решался заговорить. Он, всегда такой уверенный, такой «цирк Андрея», такой «я всех завалю шутками»… Снял маску. И теперь не знал, как быть собой. Потому что никогда не был. С тех пор как понял, что влюблён в парня, он надел маску — плотную, блестящую, как у супергероя. А может, она была и раньше? Может, он просто играл роль: мальчик, который дразнит девчонок, который «не педик», который «нормальный». Модель поведения подсказывала: «Так надо. Так все. Так безопасно». А тут — Рома. И в этой квартире — можно снять маску. Прямо в прихожей. Как шапку. И не бояться, что без неё — ты ничто. В прошлый раз он ещё пришёл в маске — дурачился, шутил, играл «золотую рыбку». Но в момент, когда услышал «11/11», — швырнул маску на пол вместе с шапкой. И дебют вышел фееричным. А сейчас? Идей — ноль. Планов — нет. Рома молчит, улыбается, смотрит — ждёт. И Андрей понимает: маску надевать не хочется. Она осталась в прихожей. Где и должна быть. Теперь — только он. Голый. Настоящий. И — немного напуганный, что этого достаточно. Рома, может, и сжалился. А может, просто не понимал, что в голове у Андрея — этот вихрь из стыда, надежды и той самой детской жажды: «Скажи, что я хороший. Скажи, что я не странный». — Чем займёмся? — спросил он, наклоняясь ближе. — Мы же ничего не планировали. Что бы ты хотел? Может, киношку? — Знаешь… — Андрей отложил учебник, потер виски. — Давай просто поболтаем. Расскажи о себе. Я ведь ничего не знаю. И ты — про меня тоже. Он усмехнулся, уже доставая тетрадку: — Я ещё в наглую взял домашку. Когда просто переписываю — могу параллельно болтать. А кино потом. Ок? Пауза. — Давай только музыку врубим. Я без музыки — как без воздуха. — На всё и сразу согласен. Рома схватил пульт, включил музыкальный центр. — А я займусь тобой на расстоянии! — Это как? — Так я называю, когда пишу или рисую. Буду твоё лицо рисовать! Он кивнул на телефон: — Найди блютуз и врубай, что хочешь. Заценю твои вкусы. — А тебе что нравится? Рома пожал плечами: — Так прямо и не скажешь. По настроению. Чтоб цепляло. Чтоб мелодия — в душу. Такое. — Не конкретно… и банально, — фыркнул Андрей, уже листая плейлисты. — Сейчас что-нибудь поспокойнее. Я хочу тебя порисовать с натуры. Тот рисунок — по памяти… — Да, конечно. Как мне сесть? — Давай сюда, за стол. Лицом к окну — чтобы свет падал. — Ага… Андрей устроился, раскидав тетрадки. Только и дела — переписать из «заветной» тетрадки. Всё совпало, кроме двух заданий. Их можно не делать — скажу, что не успел, не понял… А если совсем припрёт — у Хмеля скатать. Легко. — Так нормально? — Надо чуть повыше. Рома швырнул подушку с дивана. — На, держи. Положи под жопу. — Все, — добавил он, усаживаясь с планшетом. — И не обращай на меня внимания. Занимайся. Нужен естественный вид. Андрей подключил телефон. Запустил старый сборник — «favourite 1». Первым зазвучало: There’s a lady who’s sure all that glitters is gold… — О, старенькое любишь! — улыбнулся Рома. — Да, люблю. Хотя ещё древнее есть в плейлистах. Папа привил любовь к музыке. Рома прикрепил лист к планшету, взял карандаш — и начал. — Как ты вообще попал к нам в школу? — спросил Андрей, не отрываясь от тетради. — Да мы раньше тут и жили. В этой квартире. Голос стал тише. — Отец бросил нас — уехал, когда я ещё маленьким был. А мама выбирала школу получше в районе… Вот эту. — А потом? — Потом мама нашла себе хахаля… и всё. — И всё? — Жизнь моя превратилась в ад. Ну, не то чтобы совсем. Она и так не была не сахар. Но тогда я не понимал, каким должно быть детство. Он рисовал, не глядя. — Поначалу — добренький. Шоколадки приносил. А потом, как к нему переехали — всё. Я как в детдоме жил: «Стоять! Сюда иди! Тут не сиди! Чего стал? Иди уроки делай! Это нельзя! Ничего нельзя! Не хнычь!» Горькая усмешка. — Мама даже обрадовалась. «Наконец-то отец появился — воспитывает!» Он вздохнул. — Вот я и сидел у себя в комнате. И начал рисовать. Потом напросился в художку — понравилось… И пошло. Пауза. — В школе на уроках только то и делал — рисовал, а не учился. А через год ещё и сестра родилась. Тут про меня вообще забыли. Типа: «А, это ты?» — знаешь, так посреди дня выхожу из комнаты. «Почему не в школе?» — ну, ниче, что каникулы уже неделю! Учебный год кончился! Вот так. — Нужен перерыв, Ром! — вдруг выпалил Андрей. — А то все члены затекли. — Давай, разомнёмся. Я тоже притомился. Андрей вышел из ванной, вытирая руки. Рома пересел на край дивана, растянулся. — Не проходите мимо! — он схватил Андрея за руку и усадил прямо себе на колени. — Ты же не против? — Что ты… — Андрей обхватил его шею, прижался. — Я ждал. Просто работ много — надо всё успеть. — Успеем… — Рома наклонился к самому уху, дыхание — тёплое, почти шёпотом: — Ты хорошо струсил? Андрей отпрянул. Посмотрел — не обиженно, не насмешливо. А всерьёз. С чистой, почти детской непосредственностью: — Да-а… А что? И Рома поймал этот момент — как редкую бабочку. — Знаешь… таким ты мне нравишься ещё больше. — Да? Каким? Вроде всё то же… — Сейчас ты другой. Ты расслаблен. Ты чувствуешь себя в безопасности. Он провёл пальцем по щеке. — Ты — настоящий. Разве нет? Андрей замер. Потом — тихо: — Я ещё не думал об этом… Но на уровне бессознательного — да. Глаза — прямо в глаза. — Скорее всего… я сюда за этим и пришёл. — Супер. Вот мы и обозначились. Очень хорошо. — Что это значит? — Не всё сразу. Потом объясню. — Ладно… — Андрей опустил глаза, но без обиды. Только с лёгкой грустью: «Я привык ждать». Тишина. Потом — шёпот: — Можно…? Ты же хочешь…? — Ты можешь не спрашивать. Поцелуй в шею. Реглан — вверх. Футболка — вслед. — Подними руки… — Да? — голос дрожит. — Даже когда ты держишь ручку и пишешь в тетрадке? Свитер — долой. Поцелуй в щёку. В нос. — Не знаю… Можно попробовать. Это будет новый способ в методике? Ремешок — оп! Пуговица. Змейка. Ещё поцелуй — теперь в губы. — Я думаю, надо проверить. Жаль, нельзя написать научную статью. Спортивки — не помеха. — Может, хватит болтать? — шепчет Андрей. — Остались мелочи… А носки — не в счёт. — Хватит… — Рома улыбается, прижимая его ближе. — Конечно, хватит… И в этой тишине — не страсть, не похоть. А доверие. То самое, что редко встречается даже между братьями. А между двумя мальчиками, которые только что признались: «Я пришёл сюда, чтобы быть собой», — оно ценнее всего.