XXV.I

Джисон проснулся от назойливого треска гитарного риффа — это был его установленный звонок на «Будильник Ким», он же Сынмин, его друг-надоеда, который регулярно спасал его от прогулов. На экране телефона мигало размытое селфи Сынмина, где тот криво улыбался, держа в зубах трубочку от сока. — Опять проспал? — раздался хрипловатый голос, еще пропитанный утренней хрипотцой, но уже язвительный. Джисон застонал, зарылся лицом в подушку, пытаясь выдавить из себя хоть каплю вменяемости. — Не ори… — пробормотал он, голос хриплый от сна. — У меня свиданка сегодня, так что пары идут на хуй. — Опять? — Сынмин фыркнул, и Джисон представил, как тот закатывает глаза, как всегда, когда Джисон отмазывался от учебы. — Ты вообще скоро вылетишь, если так продолжишь. — Да пофиг. — Джисон перевернулся на спину, потянулся, чувствуя, как суставы похрустывают. — Не ной, ладно? — Ладно, ладно, — Сынмин вздохнул, уже смирившись. Он знал, что доказывать что-то Джисону — себе дороже. Особенно если тот еще не проснулся как следует. — Только потом ты не ной, что опять ничего не сдал. — Спасибо за заботу… Сынмин отключился первым, не дожидаясь, пока Джисон пошлёт его куда подальше. Что случалось довольно часто, но исключительно с искренней любовью, добротой и всеми нежными чувствами. Джисон бросил телефон на кровать, провел руками по лицу, пытаясь стереть остатки сна. Он даже не успел встать, как телефон снова зазвонил. На этот раз — мама. Сердце екнуло. Он не звонил ей уже неделю, или месяц? — Алло? — поднял трубку, стараясь, чтобы голос звучал бодро, а не как у полумертвого зомби. — Сынок! — ее голос, теплый и обеспокоенный одновременно, разлился по комнате. — Как ты? Проснулся уже? Почему не звонишь? — Да все норм, — Джисон сел на кровать, поглаживая смятые простыни. — Просто занят. — Надеюсь учебой? — в голосе мамы тут же послышался укор. Джисон закусил губу. — Ну… да, чем же еще. — Ну слава тебе господи! — она засмеялась, но смех был нервным. — Давай учись хорошо, как старшие братья, чтобы нам с папой потом не краснеть из-за тебя. — Да-да, мам, я и так круче хёнов в сто раз, куда больше-то? — Джисон поспешно ответил, чувствуя, как по спине пробегает холодок вины. — Всё под контролем. — Ну хорошо… — она помолчала, и он знал, что она хочет спросить еще что-то, пока придумывает. — Ты хотя бы нормально питаешься? А то опять наверное кожа да кости! — Мам, да ладно тебе, — он закатил глаза, но улыбнулся. — Я не ребенок. — Для меня ты всегда будешь ребенком, — она вздохнула. — Ладно, не буду мешать. Ты, наверное, уже собираешься? Джисон глянул на часы. Было всего семь утра. Минхо приедет только после одиннадцати. У него еще куча времени. — Ага, — солгал он, потому что объяснять, что вместо учебы он ждет парня, было себе дороже. — Мне правда пора. — Хорошо, сынок. Позвони вечером, ладно? — Ладно. Джисон швырнул одеяло в сторону и босыми ногами зашлепал в ванную, прихватив телефон. Экран светился в полутьме — вкладки с форумами и порнороликами все еще были открыты. Он включил воду, дождался, пока пар заполнит маленькое пространство, и разделся, изучая свое отражение в запотевшем зеркале. — Ну и дурак… — пробормотал он себе, проводя ладонью по животу. Кожа под пальцами была теплой, чуть липкой от нервного пота. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, но мысль о том, что Минхо может захотеть большего, не давала покоя. Он залез в душ, поставил телефон на полочку и уперся ладонями в кафель, пока горячие струи били по спине. Пар обволакивал, но расслабиться не получалось. Он наклонился, поднял телефон, листал статьи, прокручивал ролики, вглядываясь в движения, в выражения лиц, пытаясь понять — а что, собственно, в этом приятного? Он попробовал. Осторожно, как советовали в одном из гайдов. Пальцы скользили по намыленной коже, но вместо обещанного «расслабления и удовольствия» — лишь неловкость, напряжение, и странное, колкое ощущение, будто он делает что-то неправильное. Он стиснул зубы и продолжил, но чем дальше, тем сильнее внутри поднималась волна отторжения. — Черт… — он вырубил воду, резко вытерся полотенцем, почти смахнув телефон на пол. Экран все еще светился — застывший кадр, где один парень, сжавшись, принимал другого. Джисон швырнул телефон на раковину и сжал кулаки. Не нравится. Совсем. Он знал, что есть другие варианты — минет, дрочка, да хоть трение между телами без проникновения. Но страх уже впился в него, как крючок. А если Минхо захочет именно этого? А если он разочаруется, увидев, что Джисон не готов? А если… Он резко встряхнул головой, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Нет, не сегодня. Сегодня они просто увидятся, поговорят, поцелуются. А там… Он посмотрел на свой телефон, на застывшее видео, и выключил его, словно пытаясь стереть сам факт своих экспериментов. Но тревога осталась. Тяжелая, липкая, как пар, все еще висящий в ванной.

***

Дверь распахнулась с диким шумом, Минхо ворвался в квартиру со сквозняком зимы. Ледяное дыхание метели ворвалось следом, заставив Джисона вздрогнуть всем телом. Минхо стоял на пороге, покрытый инеем, как новогодняя елка — снег лежал шапкой на темных волосах, припорошил плечи, а губы были синюшно-белыми. — Ч-чай… — выдохнул он сквозь стучащие зубы, звук больше похожий на предсмертный хрип, чем на просьбу. Глаза, обычно такие живые и хищные, сейчас смотрели тускло, будто стеклянные бусины. Пальцы, сведенные судорогой, беспомощно теребили молнию на куртке, не в силах ее расстегнуть. Адреналин ударил в виски Джисона. Всё — утренние страхи, неудачные эксперименты, стыд — мгновенно испарились, затоптанные слепой паникой. Черт, он же сейчас в обморок грохнется! — Боже, идиот! — вырвалось у Джисона, но руки уже действовали сами. Он рванул вперед, схватил Минхо за ледяные запястья и почти втащил в квартиру, пиная ногой захлопывающуюся дверь. Силой потащил на кухню, усадил с размаху на табурет у пышущей жаром батареи. Сам встал напротив, автоматически вскинув ногу, ступнёй на колено — стойка «цапли», твердая, как скала, единственное, что не дрожало в этом хаосе. Минхо медленно перевел взгляд с батареи на его ноги. Глаза, потеплели на градус, сужены от недоумения. — Удобно? — пробормотал он, голос все еще дребезжал, но в нем прорезалась знакомая искорка. — Стоять… как фламинго? Джисон фыркнул, включая чайник так резко, что тот грохнулся на подставку. — Нормально я стою. У нас в семье все так стоят. Папа, Чан, Чанбин… — Он махнул рукой, отгоняя образ матери, качающей головой: «Ох уж эти мои мужчины, ноги себе все переломают!» — Мама ворчит, конечно. Говорит, вены себе пережмем. Минхо слабо усмехнулся. Попробовал повторить позу. Его нога, скованная холодом, дернулась, как у марионетки, и он едва не грохнулся с табурета, схватившись за край стола. — Черт побери! — выругался он, но упрямо поджал ногу снова. На третий раз получилось — неуклюже, шатко, но получилось. Они переглянулись, и короткий, нервный смешок сорвался с губ Джисона. Хотя бы не замерз совсем, раз дурачиться может. Чай они пили уже в кровати, завернутые в плюшевый плед, который Джисон обернул вокруг Минхо, как кокон. Сам залез под него следом, прижавшись боком. Нога, автоматически, как магнит, перекинулась через бедра Минхо, прижимая его к матрасу. — Ты — ходячая печка, — ворчал Минхо, но прижимался спиной сильнее, ища источник тепла. — Сорок пять градусов минимум. Подозреваю, у тебя внутри ядерный реактор. Джисон рассмеялся, но смех застрял в горле, когда через пять минут Минхо с видимым облегчением стянул наконец свою толстенную кофту. Остался в тонкой, посеревшей от времени футболке. И Джисон, наконец, прикоснулся к нему по-настоящему. Не к ткани, а к коже. Теплой, живой, пропитанной запахом снега, вишневых сигарет и сладкого парфюма. Пальцы сами потянулись к его предплечью. К тем самым шрамам. Теперь это были не страшные, красные раны, а бледные, розоватые полосы: короткие, резкие — словно царапины от когтей; длинные, чуть волнистые — как высохшие русла рек. Джисон водил подушечками пальцев по ним, очень осторожно, как будто мог стереть их, как ластиком, или хотя бы забрать остатки боли себе. Тишина. Только их дыхание, биение сердец да завывание ветра за окном. И вдруг, голос Минхо, тихий, но настолько четкий, что Джисон вздрогнул: — Спасибо тебе. Пальцы Джисона замерли на шраме. Сердце пропустило удар. — За что? — выдохнул он, не отрывая взгляда от бледной линии под пальцами. Минхо повернулся, их взгляды встретились. В его глазах не было привычной насмешки или игривости. Только глубокая, непривычная уязвимость. — За то, что так вовремя появился. — Пауза. Он сглотнул. — Вот в такой… кромешный ад в моей жизни. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. «Кромешный ад». Не просто «трудный момент», а ад. Джисон почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Что за ад? Те шрамы? Что-то еще, чего он не знает? Он хотел спросить, докопаться, но увидел, как Минхо отвел взгляд, как его челюсть напряглась. Не сейчас. Не силой. Вместо слов Джисон просто прижался лбом к его плечу. К тонкой ткани футболки, под которой билось живое, теплое сердце. Он чувствовал каждый удар. Такой знакомый ритм. — Да ладно тебе, — пробормотал он, голос охрип. Но в груди, вместо вины или тревоги, вдруг распустилось что-то теплое и твердое. Уверенность. Даже если он не готов к чему-то там, в постели… Даже если он не понимает всего этого «актива-пассива»… Он здесь. Он согрел его. И для Минхо это что-то значило. Что-то очень важное. И этого, в этот хрупкий, тихий момент, закрытые от метели и всего мира пледами, было больше, чем достаточно. Это было все. Тишина после слов Минхо обволакивала тёплым покрывалом. Они провалялись так до вечера, потом весь следующий день растворился в пустоте безделья и тихих разговоров. На третий день Джисон попытался вернуться к реальности. Оделся, собрал рюкзак, даже вышел из дома с видом студента, идущего на подвиг. Но через два квартала остановился, упершись взглядом в серый тротуар. Мысли путались, ноги повернули обратно сами. Он достал телефон, не думая.

: Сегодня тоже прогуляю. Скучно до смерти.

: Погуляем?

: Уже выхожу. Беги быстрее, мой герой. Солнце. Оно было не просто ярким, а наглым, дерзким, заливало улицы золотом, отражалось от снега, выжигая глаза, грело спину. Минхо стоял, прислонившись к стене, щурясь на свет, и выглядел… другим. Не просто бодрым, а как будто с него сняли невидимый панцирь. Плечи расправлены, глаза живые, блестящие, в уголках губ играла непривычно легкая улыбка, не та, хитрая, а искренняя, почти мальчишеская. — Сбежал? Предатель учебы. — крикнул он, отталкиваясь от стены и широко шагая навстречу. Походка была пружинистой, энергичной. — Учеба подождет, — отмахнулся Джисон, не в силах скрыть улыбку в ответ. Эта легкость Минхо была заразительна. — Ты… сегодня какой-то другой… Не нашкодил? Минхо рассмеялся, звонко и свободно, взял его руку, не стесняясь, их пальцы сплелись. — Может, и нашкодил. Но хорошо нашкодил. Бросил таблетки. Окончательно. Вчера утром выпил последнюю. Слова ударили, как обухом. Джисон резко остановился, выпустив его руку. Весь недавний ужас с каплей кипятка, его паника, его «кромешный ад» — всё всплыло мгновенно. — Ты что?! — голос сорвался на повышенных тонах. Прохожие обернулись. — Минхо, это же… Ты не можешь просто так! Врач говорил…! Он видел, как тень пробежала по лицу Минхо, как сжались его губы. И Джисон поймал себя. Кто я такой? Его нянька? Его контролер? Вздох, глубокий, с усилием. Он сжал кулаки в карманах, пытаясь сдержать поток упреков и страхов. — Прости, — выдавил он тише, отводя взгляд. — Не мое дело. Ты… взрослый. Решаешь сам. Просто… — Он не нашел слов. — Просто я боюсь. Боюсь, что тебе снова будет плохо. Минхо молча смотрел на него пару секунд, потом тронул его локоть. — Иди сюда, не нужно за меня так волноваться, — сказал он мягко, не настаивая на объятиях. — Лучше покажи, куда мы бежим от твоей ненавистной учебы. Напряжение медленно растаяло под лучами солнца и их шагами. Минхо шутил, без устали, дразнил, называя Джисона «малышом» за его реакцию на какие-то пошловатые намеки, доводя его до края стыда, когда шептал что-то на ухо на людной улице, от чего уши Джисона пылали малиновым. Но сегодня Джисон не прятал лицо. Он огрызался, толкал Минхо в плечо, даже сам отпускал пару рискованных шуток, от которых Минхо поднимал брови в театральном удивлении. За это Джисон хотел немного отомстить. — Смотри какая девушка красивая, — бросил Джисон указывая плечом на прошедшую мимо девушку, когда они шли вдоль замерзшей реки, глядя на трещащий под солнцем лед. — Что думаешь, а? Мне кажется, она красотка, прям сто из ста. Минхо фыркнул, перебивая: — Ага, только жаль, что ты гей. — Вообще-то я бисексуал! — возразил Джисон и почувствовал, как его руку сжали сильнее. — Ты гей. Сто процентов. Мой гей-радар… — Он постучал пальцем по виску. — …никогда не ошибается. Твои поглядывания на девчонок — это твой мозг кричит: «Смотрите, я натурал!» А сам ты… — Минхо обнял его за плечи, притянул к себе. — …рожден целовать парней в морозные дни. Прими это. Джисон хотел спорить, возразить, что девушки-то его ох как сильно привлекают. Не в данный момент, а вообще, но слова застряли. Потому что в этом объятии, в этой уверенности Минхо была странная правда. Сейчас его привлекал только один человек. Только Минхо. Они шли дальше, толкаясь плечами, когда Джисон, отвлекшись на его смех, не заметил скрытый под свежим снегом бугорок льда. Нога подкосилась, он взмахнул руками, пытаясь удержаться, и с глухим «Уфф!» рухнул на спину. Удар о промерзшую землю отозвался тупой болью во всем позвоночнике. Первое, что он услышал, — это хохот. Не тихий смешок, а громовой, раскатистый, истеричный смех Минхо. Тот согнулся пополам, держась за живот, слёзы брызнули из глаз. — О-о-о… — Минхо еле выговаривал, захлебываясь. — Ты… Хах. Как… как корова на льду! Бух! — Он снова зашелся в смехе, пока Джисон лежал, ошеломленный и разъяренный, боль в спине смешивалась с жгучим стыдом и обидой. Минуту. Две. Минхо хохотал так, будто это был самый смешной момент в его жизни. Потом, едва переводя дыхание, он вытер глаза, наклонился, схватил Джисона за запястья и рывком поднял на ноги. — Жив? — спросил он, но голос все еще дрожал от сдерживаемого смеха, а губы дергались в улыбке. Он отряхнул снег со спины Джисона, шлепнул по заднице. — Крепкий орешек. Ничего не отбил? Нужно проверить. — Его глаза сверкнули знакомым, дразнящим огоньком. Джисон оттолкнул его, ворча, но боль уже отступала, а стыд растворялся в этом бесстыдном, жизнеутверждающем смехе Минхо. Этот смех, такой неконтролируемый и громкий, казался лучшим доказательством его слов. Солнце сползало за крыши, окрашивая снег в розовато-золотые тона. Воздух стал резче, пахнул вечерней свежестью и сигаретой Минхо. Джисон только что успел мысленно похвалить себя за удачную ложь Чанбину в сообщении: «Да, на остановке я, пары только что кончились!», как телефон пронзительно завизжал снова. — ГДЕ ТЫ, БЛЯТЬ?! — голос резал ухо, полный раздражения и фонового грохота — явно Черён что-то роняла. — Мама звонила! Ждет звонка! Ты где? Джисон машинально взглянул на часы. 17:58. Пары должны были кончиться в 17:30. Идеально. — На остановке, я ж сказал! — бросил он, стараясь вложить в голос усталую будничность. — Автобус жду. — Ладно, слушай сюда! — Чанбин перешел на крик. — Сейчас мы собираемся и едем к родителям! На выходные! С вещами! Ты тоже! Сердце Джисона упало. Деревня… Родители… Вечные вопросы… Споры, ругань… Нет. — Ага, конечно, — отрезал он слишком быстро. — Только у меня завтра четыре пары! Суббота? Четыре пары? Да кто в это поверит? На другом конце — пауза, наполненная недоверчивым фырканьем. — Четыре? В субботу? Они там совсем охренели? — Ага! — Джисон почти швырнул трубку. Пронесло. — Спецкурс этот… обязательный. Он обернулся. Минхо стоял в паре метров, прислонившись к фонарному столбу, лицо окутано сизым дымком. Вечерний свет золотил его скулы, высвечивал длинные ресницы. Какой же он… нереальный.

***

Дома его встретил ад. Чанбин, красный от ярости, орал на Черён, которая, рыдая, пыталась впихнуть в лопнувший чемодан гору одежды. «Где мои черные джинсы?!», «Ты опять взяла эту дурацкую косметичку?!», «Джисон, ты видел мою зарядку?!» — хаос резал слух. Джисон, словно тень, прошмыгнул в свою комнату, закрылся, прижал ладони к ушам. Еще немного… Еще чуть-чуть… Тишина, когда они наконец уехали, оглушила. Джисон стоял посреди опустевшей квартиры, слушая тиканье часов. Потом щелкнул выключателем в своей комнате. Время. Не для отдыха, а для штурма. Он сел за стол, открыл конспекты. Страницы мелькали, ручка скрипела по бумаге, формулы сплетались в паутину. Голова гудела от напряжения, но мысль была одна: освободиться. Сделать все сегодня, чтобы завтра… Завтра принадлежало Минхо. И ничего не тяготило его мысли. Каждая решенная задача, каждая заполненная страница — кирпичик в стене, отгораживающей его от академических долгов и открывающей пространство для них двоих. Ночь. На столе — груда исписанных листов, в ноутбуке — сохраненные файлы. Усталость валила с ног, но телефон в руке был теплым и живым. Минхо♡ : Добрался?

: ага, у меня вопрос есть

: Чанбин с женушкой уезжают на все выходные

: хочешь остаться завтра на ночь?

: ладно

***

Джисон проснулся от громкого стука, где-то наверху. Соседи. Веки слипались, голова гудела — часы показывали 8:03. Суббота… 8 утра… Он застонал, зарылся лицом в подушку, вспоминая, что заснул далеко за полночь. Сердце все еще колотилось с вчерашним волнением, как будто он бежал марафон во сне. Телефон. Он потянулся к нему слепой рукой, почти уронил, поймал в последний момент. Экран ослепил. Сообщение от Минхо — 7:48. : Доброе утро Затем было фото с размытым Ликсом на фоне зеркала в ванной, явно сделанное второпях. : Как спалось? Джисон улыбнулся, потянулся, чувствуя, как хрустит позвоночник. Пальцы медленно выстукивали ответ, пока он щурился от света.

: Доброе. Неплохо. А тебе?

: Ого. Уже встал? : Я спал как убитый, пока Ликс не вломился с криками «ШОПИИИНГ». Джисон фыркнул, представляя картину. Он перевернулся на спину, телефон над лицом:

: Как это мило *^^*

: Значит… сегодня приедешь позже?

Он закусил губу, ожидая. Точки набора то появлялись, то исчезали. : Ага : После обеда : Не сердишься? Джисон почувствовал, как что-то сжимается в груди. Он быстро ответил, почти не думая:

: Нет, конечно

: Я хоть успею прибраться

: Заяц? Джисон перечитал. Пальцы замерли. Что он хочет услышать?

: А?

Точки набора. Долгие. Слишком долгие. : Точно не обижаешься? Джисон сел на кровати, вздохнул. Он представил, как Минхо, вероятно, стоит где-нибудь в магазине, прикрыв телефон, и ждет.

: Точно. Я подожду.

: Поспи еще, если сможешь. Он положил телефон на грудь, закрыл глаза. Через секунду — вибрация. : Не скучай. Джисон улыбнулся в потолок, потом медленно ответил:

: Буду.

: Я тоже. Он не стал уточнять, относится ли «тоже» к «скучать». Телефон снова завибрировал, но Джисон не стал смотреть. Он перевернулся на бок, прижал аппарат к груди, поймав себя на мысли, что ждет не столько сообщения, сколько шагов за дверью, звонка в домофон, его голоса. Завтрак мог подождать. Сон — тоже. А вот это тепло под ребрами — нет. Джисон резко поднялся с кровати, но тут же зашатался — кровь с грохотом ударила в виски, а комната на миг поплыла перед глазами, словно подводный пейзаж в мутной воде. Он схватился за спинку кровати, ощущая под пальцами липкий слой пыли на дереве. Когда мир наконец встал на место, его взгляд медленно прополз по комнате, и сердце упало где-то в районе желудка. Это была катастрофа. Грязные носки лежали мёртвыми клубками возле стула, один даже закатился под стол, где сливался с тенями. Футболки образовывали разноцветные сталактиты на спинке кресла, а на полу, между крошками и пятнами от чая, виднелись чёткие следы ботинок. Джисон сглотнул. И Минхо всё это видел? Весь этот бардак? Весь этот… позор? Он рванул в бой. Грязные вещи с шумом полетели в корзину для белья, пахнущую затхлостью и старым стиральным порошком. Постельное бельё он стянул одним резким движением, и целая цивилизация крошек — следы его ночных киномарафонов с печеньем — рассыпалась по полу с сухим шелестом. Новое бельё, только что из шкафа, пахло резко и навязчиво цветочным кондиционером, от которого слегка першило в носу. Он заправил кровать, ощущая под ладонями холодок свежей ткани, ещё не согретой телом. Потом — шторы. Он рванул ткань, и тяжёлые, плотные полотнища с шуршанием разъехались в стороны. Солнце ворвалось в комнату жадным, ослепляющим потоком, высвечивая каждую пылинку, каждое пятно, каждую трещинку на полу. Джисон зажмурился, резко отвернулся, почувствовав, как глаза наполняются водой — как будто его, ночного жителя, выдернули из уютной тьмы на допрос под яркой лампой. Комната при свете дня выглядела ещё хуже, чем он думал. Пол был липким под босыми ногами, будто покрытым тонким слоем сладкого сиропа. Он вздохнул, схватил тряпку и, согнувшись в три погибели, начал вытирать пыль. Она поднималась облачками, щекотала нос, заставляя чихать. Книги, которые он не открывал месяцами, оставили на дереве чёткие прямоугольники чистоты. Пахло влажной тряпкой, пылью и чем-то ещё — возможно, старой бумагой или затхлостью долгого беспорядка. Но он не останавливался. Не мог. Потому что сегодня… сегодня придёт Минхо. И Джисон хотел, чтобы он увидел хоть что-то, достойное себя. Джисон отшвырнул мокрую тряпку в ведро. Огляделся. Квартира… блестела. Пол отливал влажным глянцем, полки сияли, даже пыль на книгах казалась благородным налетом старины, а не признаком запустения. Воздух пах резким химическим «яблоневый сад» от освежителя, смешанным с едва уловимым запахом влажной тряпки и… И вдруг его нос сморщился. Что-то перебивало эту искусственную свежесть. Что-то густое, кисловатое, знакомое до тошноты. Он поднес руку к лицу, вдыхая запах собственной кожи на сгибе локтя. И чуть не задохнулся. Он вонял. Не просто «потренировался», а вонял отвратительно, мерзко, как разлагающаяся туша в переполненном вагоне метро в час пик в июльскую жару. Пот пропитал его старую футболку, сделал ее липкой, тяжелой. Подмышки горели огнем, излучая ту самую, родовую вонь. «Мужицкий запах». Проклятие отца. Воспоминание нахлынуло: гараж, лето, он и отец, оба мокрые, красные от усилий, меняя глушитель. Мама на пороге дома, руки в боки, нос сморщен: «Стойте! Не смейте заходить! Снимайте это тряпье! И друг друга из шланга — срочно! Пока хоть немного не смоете эту… биосферу!» Они смеялись тогда, обливая друг друга ледяной водой, но сейчас Джисону было не до смеха. Чанбин? Чан? Они потели зловонными маслами? Нет. А он — да, он был ходячей биологической катастрофой. И Минхо… Минхо с его бархатистой кожей, всегда пахнущий то дорогим кедром, то просто чистотой… Он почувствует это. Услышит. Отшатнется. Ужас, холодный и липкий, схватил его за горло. Он сорвал с себя вонючую футболку, швырнул ее в угол с таким остервенением, будто это была ядовитая змея, и рванул в ванную. Зеркало над раковиной, запотевшее от пара после уборки, отражало его смуглое, блестящее от пота тело. Солнечный свет из окна высвечивал каждый нюанс. Помимо усиленной «пахучести», ему достался в комплекте и лес волос. Темные, густые заросли на груди, спускающиеся плотной дорожкой ниже пупка, густой ковер на руках и ногах. Даже плечи были слегка мохнатыми. Ебаный джек-пот генетики. Минхо был гладким, как речной камень, его кожа казалась фарфоровой под тонкими футболками. А он… Йети в период линьки. — Черт… — прошипел он себе в отражение. Он схватил бритву. Не как обычно тупую одноразовую, а хорошую, с тремя лезвиями, стащенную с полки Чанбина. Включил воду. Звук бегущей струи смешался с назойливым жужжанием в висках от тревоги. Сначала лицо. Пена холодная, липкая, пахнущая ментолом, покрыла щетину. Он водил бритвой очень осторожно, сантиметр за сантиметром, вылавливая каждый упрямый черный волосок, оставшийся после вчерашнего бритья. Кожа под челюстью заныла от натяжения. Потом — брови. Он склонился над раковиной, вооружившись пинцетом. Каждое выщипывание отдавалось крошечной острой болью, слезы наворачивались на глаза, но он стиснул зубы. Одна сплошная черная гусеница должна была превратиться в две аккуратные дуги. Ради чего? Ради кого? Ради него. Потом пришла очередь тела. Он набрал ванну до краев, добавил полбутылки пены с ароматом «морозный океан». Горячая вода обожгла кожу, но он залез в нее, чувствуя, как мышцы, измученные уборкой, распускаются. Но расслабляться было некогда. Он взял бритву снова. Пена на груди, первое движение… Незнакомая кожа взбунтовалась мурашками и легким пощипыванием. Он брел по незнакомой территории: соски (о боже, как неловко), живот, эта блядская дорожка к пупку. Потом ниже… Лобок. Он откинул голову на холодный кафель, закрыл глаза, водя бритвой в густых, темных зарослях. Каждое движение было нервным, каждое прикосновение лезвия к нежной коже — рискованным. Яйца… он дышал ртом, мелко и часто, стараясь не думать, зачем это нужно. «Вдруг что-нибудь будет…» — пронеслось в голове, и кровь ударила в лицо. Или просто для красоты? Чтобы не выглядеть дикарем? Потом… анус. Он изогнулся, чувствуя себя нелепо и уязвимо, ощущая холодок стали в самом интимном месте. «Это безумие,» — шептал внутренний голос. «А если порежешься? Или случайно отрежешь себе что нибудь?» Но руки действовали на автомате, руководимые слепым стремлением к совершенству, которого требовала его неуверенность. Добравшись до ног, он уже чувствовал себя выжатым лимоном. Мышцы гудели от неудобных поз, спина ныла, а кожа везде, где прошлась бритва, горела легким, раздражающим огнем. Он посмотрел на часы. Прошло два часа. Два часа этой кропотливой, унизительной работы. Вода в ванне остыла, пена осела, обнажив розоватую, слегка опухшую кожу и тонкую россыпь едва заметных порезов на внутренней стороне бедер. И самое ужасное — он снова вспотел. От напряжения, от горячей воды, от страха. Тонкая пленка влаги выступила на лбу, подмышками, на свежевыбритом торсе. Он резко вылез из ванны, едва не поскользнувшись на мокром полу. Утерся грубым полотенцем до красноты. Встал перед зеркалом. Гладкий. Чистый. Тут же разбрызгал на себя полбанки дезодоранта. Лицо побледнело от усталости, глаза были слишком большими, с лихорадочным блеском. Но тело… тело казалось чужим. Более уязвимым. Голым в буквальном и переносном смысле. Он глубоко вдохнул. Выдохнул. Попытался поймать ту самую «уверенность», о которой мечтал. Она была хрупкой, как мыльный пузырь, но она была. Он сделал это. Он был готов. Или, по крайней мере, больше не мог ничего изменить. Теперь оставалось только ждать. И бояться, что первый же его пот сведет на нет все эти титанические усилия. Но пока… пока он стоял в сияющей чистотой, пропахшей химией квартире, в своем новом, неестественно гладком теле, и пытался убедить себя, что это и есть «достойный». Главное — верить. Хотя бы до звонка в дверь.

***

Пять часов вечера. Каждая минута ожидания тянулась для Джисона невыносимо долго. Он сидел на краешке дивана, стараясь не прислоняться к спинке — свежевыбритая кожа слегка пощипывала при трении. Когда же он приедет? Наконец — стук в дверь. Сердце Джисона радостно екнуло. Он вдохнул поглубже, расправил плечи и открыл. Минхо буквально ворвался в прихожую, принося с собой струю холодного воздуха и энергию улицы. — Заяц, прости, прости тысячу раз! — затараторил он, еще не снимая куртки. Его дыхание сбивалось, щеки горели румянцем от холода. — Этот мелкий… Ликс, ты не представляешь! У него сегодня просто космический заряд энергии! Сначала магазины одежды, потом он вдруг возжелал новую прическу, ну я его, естественно за ним… — Минхо отчаянно жестикулировал, сбрасывая куртку на вешалку. — И представляешь, этот безумец решает покраситься! В блонд! И уговорил меня, типа, «хён, за компанию, будет прикольно!» Ну и я, дурак, согласился. Еще и ножницы нашли… — Он уже стягивал шапку, повернувшись к Джисону. — Слишком страшно, да? Я как… Шапка соскользнула. Джисон замер. Мир на мгновение остановился. Он просто не мог поверить своим глазам. Вместо привычной шапки темных, часто растрепанных волос, перед ним сияла голова, увенчанная коротко стриженными, ослепительно серебристо-белыми прядями. Холодный платиновый оттенок создавал потрясающий контраст со смуглой кожей Минхо и его изумрудными, живыми глазами. Он выглядел… неземным. Дерзким. Шокирующе красивым. — …выгляжу полным идиотом? — закончил Минхо фразу, уже повернувшись к зеркалу. Он нервно провел рукой по коротким, жестковатым прядям. — Слишком радикально? Я сам еще не привык. Ликси смотрится отлично, а я… — В его обычно уверенном голосе прозвучало сомнение. Джисон не мог оторвать взгляда. Все его собственные переживания, уборка, долгое ожидание — все исчезло, растворилось в ослепительном сиянии, которое теперь исходило от Минхо. Его красота, всегда притягательная, обрела новую, скульптурную грань. Серебряные волосы подчеркивали линию скул, шеи, делали взгляд еще более загадочным и глубоким. Это завораживало. — Нет! — вырвалось у Джисона, на этот раз громко и искренне. Он шагнул вперед, забыв о своей неловкости. — Минхо… — Его голос дрожал уже не от страха, а от нахлынувшего чувства. — Ты… тебе очень идет. Это… красиво. Минхо обернулся от зеркала, его лицо осветила удивленная, а потом сияющая улыбка. — Правда? — Он шагнул навстречу, его глаза блестели. — А как по мне, говно какое то получилось Джисон не слышал, и не думал. Он видел только это сияющее лицо, эти новые, ослепительные волосы. Он перестал анализировать, перестал бояться. Его рука сама потянулась, легла на затылок Минхо, почувствовав непривычно короткие, жестковатые пряди. И прежде чем кто-либо из них успел что-то сказать или осознать, Джисон наклонился и поцеловал его. Поцелуй был спонтанным, немного неуклюжим от неожиданности, но невероятно теплым и искренним. В нем был весь восторг от увиденного, облегчение от долгого ожидания и просто… радость, что Минхо здесь, перед ним, и он так прекрасен. Они замерли на секунду, потом старший шумно выдохнул носом и ответил на поцелуй, его руки мягко обняли Джисона за талию. Когда они наконец разомкнули губы, Джисон почувствовал легкий румянец на своих щеках, но это было приятное тепло, а не жар стыда. Он смотрел в темные глаза Минхо, сиявшие теперь еще ярче, и улыбался. — Правда, — прошептал он. — Это твой цвет. Серебро… Оно тебе идет. Минхо рассмеялся, легкий, счастливый смех, и прижал лоб ко лбу Джисона. — Значит, Ликсу спасибо за его шило в заднице, — проговорил он, и в его голосе снова звучала уверенность. Кухня тонула в медовом свете потолочной лампы, когда Джисон провел Минхо внутрь. Воздух был густым от запаха подгоревшего кимчи-чиге — Джисон слишком долго вглядывался в циферблат, стирая пальцами пыль с часов, и теперь суп слегка пристал ко дну кастрюли, оставляя после себя горьковатый шлейф тления. Но сервировал он его тщательно, до дрожи в кончиках пальцев: идеальные кружочки зеленого лука, мерцающие на поверхности, капля кунжутного масла, растекающаяся янтарной лужицей, даже кимчи аккуратно разложено по краям тарелки, как драгоценные камни в оправе. Руки дрожали, когда он ставил еду перед Минхо, и фарфор слегка звякнул о стол, выдавая его напряжение. Пусть хоть это будет идеальным. Минхо ел молча, быстро, с той же сосредоточенной жадностью, с какой всегда делал все — будто мир мог рухнуть, если он замедлится хоть на секунду. Палочки в его пальцах поскрипывали, сжимая кусочки мяса, бульон тихо булькал, когда он зачерпывал его ложкой. Капля скатилась по его подбородку, блеснула в свете, и он ловко поймал ее языком, даже не отрываясь от еды. Джисон наблюдал, как его горло двигается с каждым глотком, как теплый пар окутывает его лицо, делая кожу влажной, почти живой. — Вкусно? — спросил он, хотя ответ читался в каждом движении Минхо: в том, как его веки чуть прикрылись, когда он вдохнул аромат, в том, как его плечи, обычно напряженные, на миг обмякли, будто под тяжестью тепла, проникающего внутрь. В том, как кончик его носа покраснел от остроты перца. — Угу, — Минхо лишь кивнул, но его глаза сказали больше. Переместившись в комнату, жара обрушилась тяжелой волной, заставив Минхо немедленно действовать. Он стянул с себя толстую, потертую кофту цвета хаки и швырнул ее на стул, она упала на пол с глухим, недовольным стуком. — Дай мне что-нибудь… не уличное, — выдохнул он голосом, сиплым от усталости и жары. Фраза прозвучала странно, почти нелепо, исходя от человека, чья обычная униформа — это мешковатые карго и грубая ткань толстовки, человека, который, Джисон был уверен, мог бы уснуть в полной экипировке спецназа, не моргнув глазом, что почти и делал десятки раз до этого. Но Джисон лишь молча кивнул, роясь в своем стареньком комоде. Его пальцы нащупали шорты (чертовски короткие, блять) и майку (чертовски свободную, блять дважды). Минхо, избегая прямого взгляда, сделал характерное движение головой — резкий взмах, отбрасывающий непослушную прядь пепельных волн со лба, — и повернулся спиной. Этот жест приличия, не больше. Он только подчеркивал все то, что Джисон не должен был видеть. Но он видел. О господи… Он видел. Спина Минхо обнажилась перед ним, заставив воздух застрять в горле Джисона. Это была не просто спина атлета. Каждый мускул под гладкой, загорелой кожей лежал с хирургической точностью — не бугрясь безвкусно, как у качков из качалки, а перетекая один в другой с дикой, первозданной грацией. Как будто сама природа, как скульптор-виртуоз, годами вытачивала этот рельеф. Талия — невероятно узкая, очерченная так резко, словно ее перехватили невидимым корсетом из стали. А ведь до этого момента Джисон думал, что это у него узкая талия, но как же он был неправ. И когда Минхо натягивал предложенную майку, тонкая хлопковая ткань скользнула по его коже с едва слышным шорохом. Джисон почувствовал это скольжение на кончиках своих собственных пальцев, будто прикоснулся сам — жаркая волна пробежала по его руке. А потом… потом были шорты. Вернее, то, что мелькнуло под ними на долю секунды, прежде чем ткань скрыла вид. Кружево. Ярко-алое, тонкое, как паутина. Блядское! Красное! Кружево! Джисон услышал, как его собственный пульс взорвался грохотом в ушах, заглушая все остальные звуки. Это… это не укладывалось ни в какие рамки. Минхо. Человек в трех слоях одежды. Минхо, который кутался в шарф при малейшем дуновении ветерка. Этот самый Минхо сейчас стоял в… в кружевных трусах. Алого цвета. Джисон почувствовал, как земля уходит из-под ног, а сознание заволакивает белая пелена перегрузки. Системный сбой обрушился на его помутневший мозг. И если к нему можно было подключить монитор, то он выдал бы только голубой экран с пестрящими строчками сообщений об ошибках. — После Японии… вещей маловато осталось, — пробормотал Минхо, заметив взгляд на себе, его голос, обычно такой уверенный и чуть насмешливый, звучал сдавленно. Он уставился в угол, словно там была написана разгадка вселенной. — Это… единственное чистое, что нашел дома. О нет, дорогуша, не извиняйся, — мысль Джисона прозвучала с такой ясностью, что он испугался, не произнес ли ее вслух. Его взгляд, против его воли, словно притянутый магнитом, скользнул вниз: по изящным, но сильным икрам, очерченным четкими мышцами, по бедрам… Они выглядели под кружевной каймой такими… мягкими? Идеальной формы. В мозгу вспыхнула дикая, первобытная картинка: хочется укусить. И тогда он увидел ее. Татуировка. Ниже линии кружева. Небольшая, но дерзкая. Птица, заточенная в строгий зеленый ромб. — Сова? — слово вырвалось у Джисона хрипло, сорвано. Мозг отказывался обрабатывать информацию, выдавая первую пришедшую в голову ассоциацию с ночной птицей. Минхо резко фыркнул — короткий, обрывистый звук, больше похожий на рычание. Он дернул шорты Джисона выше. (чертовски большие, они безвкусно болтались на его узких, прекрасных бедрах, скрывая то самое алое кружево — преступление!) — Ястреб, — поправил он. Голос его стал резким. И история выплеснулась наружу, как гной из вскрытого нарыва: трусливый бывший, мастер в Осаке с дрожащими от усердия руками, белая краска, которая горела как адский огонь, и мама… мама, которая в итоге лишь тяжело вздохнула, глядя куда-то поверх его головы. «Ну что ж, сынок… Живи как знаешь». Джисон не слушал. Он физически не мог. Каждое слово Минхо тонуло в оглушительном гуле крови, яростно стучавшей в его висках, в такт безумному сердцу. В ушах звенело. Кружево. Талия. Ястреб. Он вскочил так резко, что стул под ним завизжал по полу. — Воды… — выдавил он, голос чужим, надтреснутым баритоном. — Принесу воды. И рванул из комнаты, снося на своем пути воздух, словно торпеда. На кухне он с ходу сунул голову под струю ледяной воды из крана. Она обожгла кожу, скатилась за воротник, но жар под кожей, этот безумный, пульсирующий костер где-то в районе диафрагмы, лишь разгорелся сильнее. Глаза, против воли, снова и снова проигрывали кадры: алое кружево на мягкой коже, тень ястреба над линией бедра, как обтянула майка каждую мышцу спины, когда Минхо наклонялся… Он налил стакан воды, рука дрожала так, что вода расплескивалась. Глоток — ледяной, обжигающий. Не помогло. Ни капли. — Черт, — прошептал он, прижав лоб к холодному кафелю стены. — Черт. Черт. ЧЕРТ! — Последнее слово сорвалось с губ громко, грубо, отчаянно, эхом разнесся по пустой кухне. Его пальцы впились в стакан, костяшки побелели. Кружево. Ястреб. Минхо. Мысли кружились бешеным вихрем, не находя выхода, кроме этого проклятия, повторяющегося как заезженная пластинка. Он ввалился обратно в комнату, держа перед собой тарелку с фруктами как щит — бананы, яблоки, киви… Уже и забыл, что уходил якобы за водой. Жест отчаяния. Любой объект между ним и бедрами в этих чертовых шортах. Минхо, развалившись на кровати с характерной небрежностью (одна нога поджата под себя, словно он готов в любой момент сорваться с места), уставился на тарелку. Его взгляд, острый и оценивающий, зацепился за киви. Он нахмурился, морща свой прямой, с небольшой горбинкой нос — знакомое выражение легкого презрения, которое Джисон видел, когда Минхо рассказывал о бывшем. — Фу, — выдохнул он с отвращением, тыча пальцем с коротко остриженным, чуть обгрызенным ногтем в мохнатую кожуру. — Не люблю волосатые фрукты. Не понимаю как люди их едят. Джисон фыркнул — резкий, почти бессознательный звук, вырвавшийся из пересохшего горла. Его собственные пальцы, длинные и нервные, сцепленные на тарелке, разжались. — Аналогия с яйцами? — сорвалось у него, голос звучал хриплее, чем он хотел. Черт, зачем я это сказал? Теперь он надумает себе что нибудь. Минхо не ответил словами. Он впился в яблоко — не откусил, а именно впился — резким, агрессивным движением. Зубы, чуть выпирающие вперед и белые, не смотря на то что он курил часто, даже очень, с хрустом вонзились в мякоть. Сок брызнул, одна капля закапала ему на точеное запястье, но он не обратил внимания, продолжая жевать с таким сосредоточенным видом, будто решал сложнейшую задачу. Его челюсть работала напряженно, резко очерченная линией под скулой. — А вот яблоки я люблю… Джисон, чувствуя, как жар поднимается к ушам, схватил банан. Его пальцы дрогнули, сдирая кожуру с характерным шуршащим шелком разрыва. Полоски кожуры упали на тарелку, обнажив влажную, кремовую мякоть. Они ели. Нет. Они смотрели, как едят друг друга. Воздух сгустился, наполнившись хрустом яблока, липким запахом банана и невысказанным напряжением. Джисон медленно, намеренно обхватил банан губами. Он почувствовал, как веки Минхо дрогнули, как его взгляд прилип к движению губ. Он откусил — не торопясь, чувствуя упругость плода на языке. Пережевывал, глядя прямо в темные, чуть прищуренные глаза напротив. Смотри. Смотри же. И увидел: кадык Минхо дернулся резко, когда тот сглотнул не вовремя. — Чего пялишься? — голос Джисона прозвучал низко, хрипло, почти сипло. Он сделал еще один укус, медленный, чувственный. — Никогда не видел, как парень банан ест? Как будто тот сам не провоцирует каждым своим вздохом. Минхо прищурился сильнее, в его взгляде мелькнул знакомый огонек дерзости. Его ответ пришел мгновенно, без тени смущения, голосом чуть ниже обычного, с легкой хрипотцой. — Чтобы так ел — не видел. — Он подчеркнул слово, и уголок его рта дрогнул в едва уловимой, знающей ухмылке. Джисон почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он играет. Он знает, что делает. Чтобы скрыть дрожь в руках, он лениво перекатил яблоко из одной ладони в другую. Фрукт был прохладным, гладким. Его взгляд скользнул по Минхо — от волос, спадающих на лоб, вниз, по открытой шее, к ключицам, едва видным под майкой, к той самой линии бедер, где скрывался ястреб… Хитрая ухмылка тронула его губы. — А дома… — он нарочито протянул слово, делая паузу, наслаждаясь внезапной настороженностью в позе Минхо, — ты обычно в пижаме спишь? — Глаза Джисона блестели с слишком явным интересом, а пальцы нервно перебирали гладкую поверхность яблока, выдавая его. Минхо, который как раз потягивался с кошачьей грацией (выгнув спину, обнажив на мгновение полоску живота над поясом шорт), замер на полпути. Его брови, темные и выразительные, поползли вверх почти до линии волос. В уголках его губ, полных и чуть асимметричных, когда он улыбался по-настоящему, заплясали настоящие смешинки. — Нуу… — он растянул ответ, явно наслаждаясь замешательством Джисона, его голос стал медовым, игривым, — обычно я сплю голый. — Драматическая пауза. Он наблюдал, как у Джисона округляются глаза, как он чуть не выронил яблоко. — Когда маман на ночной смене, разумеется. — И тут же, не давая собеседнику перевести дух, добавил с ангельски невинным выражением лица, широко раскрыв глаза: — А так… в трусах. Хотя они такие тонкие, что какая, собственно, разница? — Он небрежно, но как-то вызывающе пожал плечами, и его глаза смеялись, излучая чистую, безудержную наглость. Джисон фыркнул снова, на этот раз почти подавившись слюной. Он провел ладонью по лицу, пытаясь скрыть нарастающую, глупую ухмылку и жар в щеках. — И… — он кашлянул в кулак, чувствуя, как горло пересохло, — брата это не смущает? — Голос его дрогнул на последнем слове, предательски выдав нездоровое любопытство. Минхо рассмеялся — звонко, беззаботно, от души. Он откинулся назад на кровати, закинув руки за голову в характерной позе полного раскрепощения, обнажив подмышки и еще больше растянув тонкую ткань майки по груди. — Ой, — его глаза блеснули чистейшим озорством, — как будто он мой член не видел. — он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом, видя, как Джисон чуть не поперхнулся. Затем лицо Минхо приняло преувеличенно-серьезное выражение, брови сдвинулись, — Я тебе больше скажу, мы и душ иногда вместе принимаем, после тренировок. — он наклонился вперед, понизив голос до конспиративного шепота, — Ты и представить не можешь, какая у нас порой очередь в душ собирается. Ужас! — еще одна пауза для усиления эффекта, прежде чем заключить с убийственной, нарочитой невинностью, — Экономия воды, экология и всё такое. Гринпис бы одобрил. Джисон закатил глаза к потолку, но его губы предательски дрожали, сдерживая смех. Этот чертов Минхо умел выбить почву из-под ног одной фразой. — Ну конечно, — он с силой швырнул в Минхо яблочную косточку, которую тот поймал одной рукой, с рефлекторной ловкостью, не меняя расслабленной позы. — Просто герой экологического движения. Спаситель водных ресурсов. Нобелевку бы тебе дать. Минхо в ответ лишь подмигнул одним глазом — быстро, дерзко. Он ловко подбросил косточку в воздух, поймал ее обратно и удержал на раскрытой ладони, демонстрируя, как небрежное мастерство. Его улыбка стала шире, откровеннее. — Всегда пожалуйста, — парировал он, и в его тоне зазвучал открытый вызов. — Хочешь присоединиться к нашей благородной миссии? Экономия — наше все. Место в душевой найдется. Теперь уже Джисон покраснел до мочек ушей, чувствуя, как жар растекается по всей шее и груди. Черт, черт, черт! Его смущение вызвало у Минхо новый взрыв смеха — громкого, заразительного, заполнившего комнату и окончательно сломавшего остатки напряжения, заменив его чем-то другим — электризующим и опасным. Минхо лишь хмыкнул не дождавшись ответа, его пальцы уже листали что-то на экране телефона, отбрасывая блики на расслабленное лицо. Джисон же не мог оторваться. Его взгляд, тяжелый и неотрывный, скользил по линии скулы Минхо, впивался в плавное движение челюсти, когда тот доедал яблоко, задерживался на влажном блеске нижней губы. Каждое небрежное движение старшего — как щелчок затвора в его сознании, фиксирующий кадры той самой дерзкой фантазии: тонкая красная кружевная нить под тканью шорт, резкий вдох, когда зубы впиваются в теплую кожу бедра, соленый вкус пота и нечто большее… В горле пересохло, сердце колотилось где-то в районе солнечного сплетения, посылая волны жара под кожу. Он сглотнул, чувствуя, как напряглись мышцы живота, как будто готовясь к прыжку, который никогда не совершится. — Что посмотрим? Может, Пиратов Карибского моря? — Голос Минхо прозвучал нарочито спокойно, будто предыдущие пять минут не были насыщены намеками, способными поджечь воздух. Он отшвырнул огрызок в мусорку у кровати с поразительной меткостью и шлепнул телефоном экраном вниз на одеяло. Джисон вздрогнул, словно пойманный на месте преступления. Его взгляд метнулся от шорт Минхо к его лицу, застывшему в вопрошающем ожидании. В глазах старшего все еще плескалось озорство, но теперь оно было прикрыто маской обыденности. Черт возьми, он точно заметил, куда я пялился. — А-ага, — Джисон выдавил из себя, голос звучал хрипло и неестественно высоко. Он резко отвел глаза к экрану ноутбука, чувствуя, как жар заливает уши и шею. — Давай. Мне… мне нравятся пираты. — Последние слова прозвучали глупо даже в его собственных ушах. Минхо усмехнулся, коротко и тихо. Не издевательски, но… осведомленно. Он потянулся за ноутбуком, и его движение заставило ткань шорт натянуться еще откровеннее на бедре. Джисон замер, дыхание застряло в груди. Сейчас. Сейчас он встанет, подойдет, или… Но Минхо лишь удобнее устроился на кровати, подтянув одну ногу, согнутую в колене. Пятка уперлась в край матраса, обнажив икру и часть бедра. Достаточно. — Джек Воробей — мой тотемный персонаж, — провозгласил Минхо, стуча по клавишам. — И конченый эксгибиционист, кстати. Тоже почти всегда без рубашки. — Он бросил быстрый, искрящийся взгляд на Джисона. — Наше дело правое. Джисон фыркнул, пытаясь скрыть нервный смешок под маской раздражения. Он сжал кулаки на коленях, ногти впились в ладони, пытаясь болью заглушить навязчивые образы: как бы его язык скользил по тому самому кружеву, чувствуя каждую петельку, как бы кожа Минхо вздрагивала под его прикосновением, как бы тот… Он резко встряхнул головой, заставляя себя смотреть на экран, где уже плыл корабль под черными парусами. Но периферийным зрением он видел все: как кадык Минхо двигался, когда тот сглотнул, как легкая тень от ресниц падала на скулу, как пальцы лениво барабанили по собственному колену, совсем рядом с тем местом, куда Джисон так отчаянно хотел прикоснуться. Расстояние между ними казалось непроходимой пропастью и одновременно — мучительно ничтожным. Достаточно одного шага. Одного неверного, смелого движения. Но Джисон оставался прикованным к своему месту, пленником собственной робости и всепоглощающего, томительного желания. Он смотрел на пиратов, но видел только Минхо. Слышал музыку фильма, но ловил каждый его вдох. Комната наполнилась приключениями на экране, но настоящее, жаркое, опасное приключение было здесь, в полуметре от него, в шортах цвета морской волны и с дерзкой усмешкой на губах. И Джисон мог только смотреть. И хотеть. До дрожи. Постепенно, к великому облегчению Джисона, лихорадочный пульс в висках и паху утих, сменившись теплой, расслабленной тяжестью. Он уткнулся макушкой в плечо Минхо, чувствуя под щекой упругость его бицепса сквозь тонкую ткань майки. Запах яблока, мужского дезодоранта и чего-то неуловимо своего, заполнило его сознание. На экране качался корабль, а Минхо, как ни в чем не бывало, снова схватил телефон. Щелчок. Еще щелчок. Джисон приподнял голову и увидел на экране предпросмотра свое лицо — глаза широко распахнуты, губы слегка приоткрыты в наивном удивлении, щеки все еще пылали легким румянцем. Боже, я выгляжу как пойманный на краже печенья щенок. Он попытался скорчить нечто вызывающее — прищурился, чуть прикусил нижнюю губу, насколько это было возможно в его стеснительной натуре. Получилось жалко и нелепо, как у подростка, впервые пытающегося выглядеть круто перед зеркалом. — Перестань! — фыркнул он, пытаясь вырвать телефон, но Минхо лишь рассмеялся и отдернул руку. — А что? Мило же! — Он строил рожицы в камеру — вытаращил глаза, надул щеки, показал язык. Джисон застонал, пряча лицо в подушку. Но сопротивление было наполовину наигранным. Где-то в глубине ему нравилось это внимание, эта близость, запечатленная на цифровой пленке. В какой-то момент, пойманный минутной смелостью, он резко повернулся и шлепнул губами Минхо прямо в щеку, пока тот корчил очередную дурацкую гримасу. На фото получилось идеально: Джисон с закрытыми глазами, губы прижаты к скуле Минхо, а сам старший застыл с комично-шокированным выражением — глаза в пол-лица, брови домиком, рот в идеальном «О». Джисон рассмеялся первым, а Минхо, фыркнув, обвинив его в «приставании». Как только титры поплыли по экрану, Джисон тут же запустил вторую часть. Минхо зевнул, потянулся с кошачьей грацией, и его взгляд упал на гитару, прислоненную к стене у кровати. Он лениво подцепил ее за гриф, устроил инструмент на коленях. Пальцы, длинные и удивительно ловкие, привычно нащупали лады. — Споешь что нибудь? — Джисон спросил, не отрывая взгляда от этих пальцев. В голове мелькнуло: Какие красивые… Ими бы… Минхо резко покраснел, будто его поймали на чем-то постыдном. Он попытался отодвинуть гитару. — Не-а. Уж лучше я голый по комнате похожу. Петь — это… — Он замялся, ища слова, — …смертельно стыдно. Сильнее, чем голым быть. Но Джисон умел быть настойчивым, когда хотел. Он не просил — он упрашивал, глядя на Минхо снизу вверх с преувеличенно-жалкими щенячьими глазами, бормоча что-то про «все равно ты играешь круто» и «я никому не расскажу». Минхо сдался с театральным вздохом, но уши его горели малиновым. Он начал тихо. Очень тихо. Его голос, обычно такой уверенный и дерзкий, стал выше, тоньше, слегка дрожал на первых аккордах. Он не смотрел на Джисона, уставившись в гриф, будто там была записана вся песня. Мелодия лилась неспешно, грустно-нежная, о чем-то потерянном и очень важном. Джисон знал эту песню — слышал ее по радио, но никогда так… Так настояще. Так Минхо. Без привычной бравады, только чистая, смущенная искренность, пробивающаяся сквозь неуверенность. Джисон замер, завороженный. Его сердце сжалось странным, теплым комком. Он осторожно достал свой телефон и включил камеру. Минхо заметил движение краем глаза. Он нахмурился, бросил недовольный, почти укоризненный взгляд в объектив, но… не остановился. Продолжил петь, чуть громче, чуть увереннее, хотя легкая дрожь в голосе оставалась. Когда последний аккорд затих, в комнате повисла тишина, густая и значимая. — Фанатка номер один, — пробормотал Джисон, убирая телефон. Голос его звучал хрипло от нахлынувших чувств. Он посмотрел на пальцы Минхо, все еще лежащие на струнах. — У тебя… пальцы красивые. Очень. Минхо поднял бровь, изучающе посмотрел на свои руки, потом на Джисона. На его губах заплясала знакомая озорная искорка. — Одиннадцать сантиметров, — невозмутимо констатировал он, слегка раздвинув средний и безымянный палец. — И пока никто не жаловался. Что?! Джисон ощутил, как жар снова ударил в лицо, но на этот раз это было не паническое смущение, а скорее смесь возмущения и дикого, щекочущего нутро любопытства. Это был намек. Грязный, пошлый, совершенно «минховский» намек. Он фыркнул, швырнув в старшего подушкой. — Идиот! — Всегда пожалуйста, — парировал Минхо, отбивая атаку с привычной ловкостью. Перед тем как погрузиться в новую порцию пиратских приключений, Джисон, вдруг осознав возможную перспективу, предупредил. — Я… храплю. Очень громко. Так что если что — пинай. Или сталкивай. Без церемоний. Минхо лишь хмыкнул, уже устроившись поудобнее. Джисон снова пристроился у его плеча. Но теперь это было иначе. Ближе. Смелее. Раз в десять минут он поднимал голову и быстро, почти украдкой, прикладывался губами то к углу рта Минхо, то к его скуле, то к виску. Каждый раз его сердце колотилось как сумасшедшее. Он жаждал большего — страстного, глубокого поцелуя, где можно было бы потерять голову. Но Минхо словно не понимал намека. Он отвечал легкими, почти невесомыми прикосновениями губ, словно боясь разбить хрупкость момента, а потом и вовсе натянул одеяло почти по самые глаза. — Повернись, — приказал он тихо, но так, что Джисон послушно развернулся к нему спиной. Минхо придвинулся вплотную, обвив Джисона рукой вокруг талии, крепко прижав его к себе. Его нос уткнулся в затылок младшего, дыхание стало ровным и глубоким. Большая ложка. Джисон замер, впитывая каждое ощущение: тепло всего тела Минхо вдоль своей спины, его твердое предплечье под ребрами, запах в волосах. А потом… он почувствовал это. Неприкрытую, явную выпуклость, твердую и горячую, упершуюся ему в ягодицы через тонкие слои ткани шорт. Джисон сглотнул комок в горле. Кровь ударила в голову, живот сжался горячим спазмом желания. Он инстинктивно подвинулся назад, сильнее прижавшись к источнику этого тепла и напряжения. Он возбужден. Он хочет… Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Руки дрожали мелкой, предательской дрожью. Собрав всю свою смелость, все то, о чем мечтал в своих фантазиях(пусть и не очень отчетливо), Джисон резко развернулся лицом к Минхо, готовый накрыть его губы своими, вцепиться в него, дать волю накопившемуся напряжению… И наткнулся на тихое, ровное дыхание. Минхо спал. Крепко. Его лицо было расслаблено, губы чуть приоткрыты, рука все так же мертвой хваткой держала Джисона за талию, прижимая к себе, как плюшевого медведя. Безмятежно. Глубоко. Джисон застыл. Разочарование, острое и колючее, смешалось с нежностью и глупой обидой. Он отвернулся обратно, спиной к спящему, чувствуя, как жар стыда и нереализованного желания снова заливает щеки. Трус! Самый настоящий трус! Зачем тянул? Надо было сразу… А он! Предатель! Заснул! Как так можно?! Он мысленно обвинил себя, обвинил Минхо, обвинил пиратов, гитару и всю вселенную. А потом, под мерный храп Джонни Деппа и тихое сопение в своем затылке, Джисон, измотанный эмоциями и нереализованными сценариями, тоже погрузился в беспокойный сон под начало третьей части, так и не решив, кто был большим идиотом в этой ситуации.