***
26 мая 2025 г., 21:11
Гул автобуса противным скрежетом и гудением врывался в мысли, заставляя морщится от противного звука. Виски натяжно пульсировали, разливая ноющую боль дальше, пуская ее разросшимися корнями по телу.
Жгучий взгляд Модестаса разъедает Белова не хуже синильной кислоты — тщательно препарируя миллиметр за миллиметром, оставляя за собой неизгладимые последствия.
— Товарищ комсорг, скажи, кому надо помолиться, чтобы вот так чистеньким пройти?
Даже если взгляд не может резать по живому, то брошеные в гневе слова бьют Сергея наотмаш, с размахом и силой — точно так же в сетку забивается накачанный до предела мяч, отлетая от закаленной поверхности стеклянного щита, кружа по металлу и с громким стуком проваливаясь вниз.
«Товарищ комсорг» звучит едко и противно, словно очередное ругательство, с ненавистью выплюнутое Модей на отвратных ему советских личностей. Родной литовский срывается с языка грубо и кажется совсем не таким, каким его помнил Паулаускас, уезжая из дома в такую непримиримо шумную Москву. Возможно в последний раз. Возможно навсегда.
Он уезжал в олимпийскую сборную СССР по баскетболу.
Звучало гордо, ярко. Сильно. Оказалось просто броско. Пыль в глаза.
— Если хочешь что-то сказать, скажи прямо.
Сжатые на хлипком сиденье пальцы сводит в неконтролируемой судороге. Ледяной взгляд Белова впивается в самую душу капитана, цепляясь за невидимые нити, улавливая на темном дне зрачков одно лишь ему понятное значение уничижительного «товарищ комсорг».
— Да нет, я так, просто, размышляю… — Уперся взглядом, словно перед ним расправили красную тряпку и тут же начали обратный отсчет, — Кто у нас ничего не вез? Только ты и тренер!
— Хочешь сказать, что это я вас сдал? — Кулаки сжимаются чересчур сильно и будто бы нехотя, голос покрывается грубой смесью льда и чего-то железного, — Теперь и я для тебя стукач?
На краю сознания острым когтем скребется мысль, что слова срываются с языка совершенно произвольно и что сам Сергей никогда бы себе такое не позволил. Скудный скрип недавно обитой свежей кожи, с силой вдавливаемой в жесткие спинки, только подтверждал, что все это происходит взаправду и наяву.
— А кому еще, sušiktas komjorga, только ты у нас здесь весь из себя такой святоша teisinga!
Модестас всегда был непримиримо гордым, а Белов, в свою очередь, не отставал от него ни на шаг даже в упрямстве.
Ярость накрывает их с головой, метаясь от одного к другому быстрее, чем поганая корь добирается до больного воздушно-капельным путем.
Второй Белов, Сашка, спешит вмешаться в конфликт, собираясь уладить небольшую, как он думал, размоловку. Неосторожные слова, сказанные резко и необдуманно, дают противоположный эффект, накаляя обстановку среди команды до предела. Каждый готов вмешаться в любую секунду, но никто не спешит лезть под заточенные лезвия между старшими товарищами.
— …не было, пока вы к нам не пришли!
— Да ну!
Между брошенными с презрением словами и сдавленными криками остальных прошло не больше, чем несколько секунд. Один небольшой отрезок времени, за который Модестас успел пожалеть о многом. Сердце стучало с бешеной скоростью, готовясь выпругныть из замершей груди, когда Белов, впервые на памяти литовца, готов был напроситься на кого-то с кулаками. Скребущее на душе чувство неприятно напоминало о себе. Мерзкое ощущение, противно разливающееся по венам, от того, что этим кем-то стал он сам.
Никогда не теряющий самообладания комсорг яростно сверкал горящими глазами, едва сдерживаемый общими усилиями команды, находясь на грани того, чтобы с силой не приложить свой кулак о чужое холеное лицо, разукрасив его на неделю-другую. Натренированные мышцы рук позволили бы оставить ровный след, отпечатанный на теле сине-зелеными чернилами, ведя от глаза вниз по скуле, выпирающей через загорелую кожу.
Им не нужно было говорить вслух, на показ и для всех остальных, мол вон, смотрите: сейчас речь идет совсем не об очередном привокзальном досмотре чемоданов, пока все выживают при народном дефиците как могут. Не о контрабанде. И даже не о прочих антисоветских действиях, из-за которых их могут посадить без всякого мыла и сухарей, несмотря на новоприобретенный статус гребаных чемпионов.
Не о том, что найдут за что все-таки можно упечь за решетку таких громких личностей и, радостно присвистывая и прихлопывая, получить кругленькую стимулирующую выплату «За обнаружение и поимку лиц, совершающего противозаконные действия». Какая разница, если всегда находят.
Тем более, когда есть за что.
Об этом одним лишь своим взглядом кричали до боли обезумевшие глаза, метающие бутафорные мечи во все стороны. Эти тучи давно сгущались над ними, не давая свободно вдохнуть полной грудью, постоянно держа в напряжении, словно придавливая бетонными плитами.
***
Дверь в мужскую раздевалку захлопнулась с громким хлопком, не скрывая взрывного характера капитана баскетбольной команды. — Какого черта! Почему я должен все это терпеть, когда в Литве мне и слова эти недоростки вставить не смеют, — взбешенно прорычал Модестас, не заботясь срывая с себя осточерчевшую майку сборной, что трещит по швам, — Aš jau pavargau nuo šių musių, только и делают что мешаются под ногами! От них нет никакой пользы! — А кто тебя держит? Хочешь в Литву — езжай. Здесь насильно никого не держат. На каждое место очередь по десять человек. Или думаешь не заменят? Не смогут найти тебе замену? Говорит и сам не верит, что язык повернулся сказать такое Модестасу. Не так — Моде. Слова срываются с губ, а в голове бьется лишь одно, напоминая стук мяча по паркету: «Скажи, что тебя тут держу один лишь я. Скажи, что ты просто не хочешь оставлять меня здесь наедине с советским бытием… Скажи, и я отвечу тем же». Запах пота перебивается новым одеколоном Едешко, купленным на первые же призовые деньги, потраченные в тот же день. Хватило толком-то только на скромный подарок семье и с трудом наскреблось на духи. Теперь этот назойливый запах забивался в чуткий на слух нос Модестоса, раздражая не только фактом своего существования, но и тем, кто его сюда вообще притащил. Кто его приобрел. Кто им пользовался. Взбешенный взгляд Паулаускаса пересекает комнату по кругу, бутылка с водой, не вовремя попавшая под руку, летит в ближайшую стену, врезаясь недалеко от Белова. Шершавая поверхность стены покрывается отвратительным мокрым пятном, холодная, после льда, вода струится к низу, прямиком на недавно оттертый пол. Осколки стелка разлетаются на миллиарды тонких граней, оставаясь гротескными красными линиями на коже. Этого хватает, чтобы литовский спортсмен застыл на некоторое время в ужасающем понимании того, что сейчас могло произойти нечто еще более ужасное, чем несколькими минутами ранее. — Кто тебя тут держит? — Сергей повторяет вопрос, смотря снизу вверх, — Зачем ты тогда тут прозябаешь, а не в Литве своей, где тебя так ждут? Сейчас его мало волнуют саднящие полосы — он остается все той же мраморной статуей, испорченной малолетними вандалами. Черные врановые волосы прилипли от стекающей по ним влаги. Он откинулся назад, продолжая сидеть с одним лишь полотенцем поверх взмокшего тела, внимательно вглядываясь во вздутые мышцы на широкой спине обезумевшего Паулаускаса. — Говоришь так, словно тебе все равно! — Модестас резко обернулся к нему лицом, ногой отшвыривая валяющуюся на полу сумку. Не имело никакого значения чья она и что в ней может находится, когда в его руках сейчас находится задача, ответ на которую касается не только лишь его одного. Решение этой задачи зависит одинаково от них двоих, разбитых и уставших не столько от различной нагрузки, сколько от морального давления внутри этой истинно огромной страны на всех своих советских граждан. — Словно мне одному все это мешает! — Что тебе мешает? — Сергей бессмысленно переводит взгляд на стену и возвращает обратно, вглядываясь в столь знакомые, до каждой отдельной крапинки, упрямые глаза. Направленный сквозь литовца расфокусированный взгляд, без единой отражающейся эмоции на волевом лице, только сильнее злит его. Раздражение прочерчивается в тонком изгибе губ, рассекающем появившуюся двухдневную щетину на загорелой щеке. Внутри него все бурлит вулканом, вырываясь наружу едва сдерживаемым потоком разгоряченной лавы, грозящей сжечь все без остатка, даже если в убыток себе. Следующая брошенная Паулаускасом фраза словно бьет по наивно подставленной щеке, ожидающей поглаживание, а взамен получая хлесткую пощечину. — Ты думаешь, что я здесь из-за тебя? — зло усмехается, покачивая головой и не отводя взгляда от глаз, покрытых студеной коркой, — Вы все одинаковые. Вы все мне только мешаете! — Вот как значит. Я тебе мешаю. Слова пронзают Белова насквозь, не оставляя от него ничего целого. Только осколки. Может и хорошо, что острое стекло от разлетевшейся бутылки исполосало не только стену, но и его самого. Штыки, воткнутые в сердце Сергея, были ласково заточены и предварительно облиты литрами керосина. Чтобы точно загорелось. Прямо сейчас невыносимо хочется крикнуть про игру ногой и фол, но реальная жизнь это не то же самое, что игра на поле. Там ты отвечаешь за мяч, за команду, за тренера, даже за страну, но здесь ты отвечаешь полностью сам за себя. И Модестас совершил даггер. Теперь Белову никак не отыграться, но и сдаваться он не намерен. Не в его правилах. — Это я тебе мешаю? Колено простреливает болью, несмотря на вколотые лекарства, но он изо всех сил старается не замечать — только этого еще не хватало — и одним рывком поднимается со скамейки, разворачивая форварда к себе. Глаза в глаза. Теперь все честно. Разница в росте несущественна — четыре сантиметра — но они все равно что каждый за десять. Иронично, что именно это и было игровым номером Сергея Белова. — Это мне все равно? — Судя по тебе, то да, все равно. Тебе все равно на нас, на то, что происходит вокруг, что говорят о нас другие в конце-то концов! — Откуда тебе знать? Каждое слово забивало гвоздь в гроб Белова, давно уже опущенный в землю глаз его собеседника. Он давно наплевал на все происходящее вокруг: на разодетых девиц, на быдловатых прохожих, на лезущих в чужую жизнь людей. Он устал вечно держать руку на пульсе. Значение давно имели только две вещи, за которые он цеплялся мертвой хваткой. Баскетбол и Паулаускас. Модя и мяч. Что угодно могло творится за стенами его внутреннего мира, но эти установки были константой — убери одну деталь и все разрушится. Всю жизнь у него все лежало ровно по полочкам, именно там, где он и оставлял. Всегда должны быть лучшие результаты в спорте, в учебе, в жизни. Он устал задергивать шторы, постоянно оглядываясь по сторонам даже в собственной квартире — и у стен есть уши, тем более в их стране, где нет места «не таким». НКВДшники мерещились в каждом прохожем, вглядывающися в выделяющегося из общей толпы Белова. Потом появляется Модестас и все рушится к чертям, сносясь под чистую и выстраиваясь уже вокруг него. Своя личная солнечная система. Солнце, Земля и Луна. И теперь, когда одно звено пытается выбиться, то по новой восстановить ничего не получится — тем же уже не станет никогда, а пустое место внутри останется навсегда. — Потому что тебе всегда плевать. Паулаускас хватает свои вещи, бесцеремонно выдергивая из шкафчика, заставляя хлипкую дверцу хлопнуть о соседнюю. Не смотря по сторонам Паулаускас вылетает из раздевалки, с силой задевая плечом входящего Коркия. — Чего это с ним? — Недоуменно спросил стоящий позади него Саканделидзе, — На Кондрашина опять взъелся что-ли? — Не ваше дело. Грубый ответ Белова насторожил команду, предостерегая лезть к нему в незадачливый день. Учитывая хмурый взгляд и потрепанный вид как самого Сергея, так и раздевалки, остальные тоже воздержались от вопросов, бросая задумчивые взгляды то на одно, то на другое. — Слушай, если Паулаускас опять нач… - — Я не ясно сказал, или повторить еще раз?! На этом они и разошлись, оставив растущее напряжение со стойким ощущенинм грядущих перемен. *** Ключ с привычным щелчком повернулся в замочной скважине, отворяя дверь в квартиру. После второго безуспешного толчка плечом, Модестас почувствовал медленно закипающую, усталую, чуть ли не сонную, ярость. Желание попасть внутрь и наконец-то завалиться на просевший от времени диван превышали сформированную норму обычного трудового дня. — Чертова дверь! Гребаная страна со своей вшивой интеллигенцией! Что же вам всем не живется по-человечески, а? — Модестас стоически выдохнул, прижимаясь лбом к прохладной поверхности стены, окрашенной в излюбленный СССРом бело-зеленый цвет, — Черт бы тебя побрал, sušiktas Белов! Не сдержавшись от злости раздасованный литовец со всего маху пнул по двери, хорошенько приложившись ногой. Под аккомпанемент шипения от боли засевшая ручка все-таки поддалась натугам Паулаускаса и миролюбиво раскрылась вовнутрь. Металлическая связка моментально была откинута на полку при входе, а обувь так и осталась стоять откнинутой к порогу. Госквартира пахла пылью, уличной дорогой и затхлостью, впитавшейся за долгие годы, когда выцветшие шторы оставались занавешенными, а рамы окон заклееными тонким слоем белого малярного скотча. — Ну наконец-то! Дрожание тонкого крана увенчалось долгожданной победой — вода нестройным потоком хлынула через рассеянную насадку душа, проливаясь на забитые мышцы ледяным хором капель. Винты издавали протяжно-скрипящий звук, верно, но медленно поварачиваясь в нужные стороны. Вслед за Антарктидой следовала пустыня Деште-Лут — по крайне мере перепады температур были теми же, особенно сильно разгораясь контрастом на коже Модестаса, покрытой тонким и равномерным слоем бронзового загара. Влажное полотенце, обмотанное поверх нагого тела, не скрывало мощной фигуры Литовца, годами нещадно гоняющего себя по душному залу площадки, но оно вполне успешно выполняло свою изначальную функцию — избавляло от лишней сырости. Модестас не церемонясь вышвыривал из сумок все неподходящие сейчас вещи, но они же, раскиданные вокруг, не упрощали задачу в поиске чистой и, хотя бы отдаленно напоминающей, домашней. Красная форма валялась бесформенной кучей, в которую отправилась и остальная часть, включая потрепанную тренировочную. Резкий колотящий звук рассыпался по квартире, нарочно громко издаваясь с лестничной клетки. «Время к ночи, а люди все по гостям шляются», — Паулаускас раздраженно захлопнул чемодан, вжикнув потрепаной молнией. В ответ на тишину кто-то настойчиво молотил в дверь, не собираясь так просто сдаваться и уходить ни с чем. Подорвавшись с места, Модестас распахнул входную дверь, чуть ли не срывая ее с петель. — Какого черта! Следующим ударом занесенный над головой кулак встретился не с ожидаемым металлическим холодом, а с разъяренным от негодования Паулаускасом. Он едва успел увернуться от чужой руки, покрываясь с головы до ног гневными пятнами, когда незванный гость от неожиданности начал падать вперед, теряя равновесие, заваливаясь на Модестаса. Грудь бешено взымалась, ходя ходуном. Казалось, еще несколько секунд и у него пойдет пар из ушей, разрываясь свистом закипающего чайника. — Ты время видел? — Он недовольно отстранил от себя невысокую фигуру, — Если что-то надо, то у нас за всем к Сергею ходят, а не ко мне! Я вам не пионерчик, чтоб ночью за доброе слово по чужой указке бегать. — Да я как раз… Белов он… — Хватит мямлить! — Он не взял вчера ампулы, я вечером хотел отдать ему и… — Сева неловко дергал плечами, стоя под прожигающим взглядом, — В общем, я пришел к нему, стучусь-стучусь, а мне никто не открывает — вообще ни звука, словно и нет никого. — И ты хочешь сказать, что сейчас ты пришел ко мне только из-за того, что Белов уснул? Сева, уймись. Паулаускас развернулся, собираясь захлопнуть дверь перед ним, медиком их сборной команды, нежданно-негаданно заявившемуся прямо к нему на порог. Серый бывало спал так, что только завидовать и оставалось — для него была редкостью даже самая незначительная передышка. — Да нет же, постой, Модестас! — Что? У тебя есть минута, потом я просто вышвырну тебя вон. — У тебя же есть ключи от его квартиры? — Стараясь уйти от неловкости он покосился в сторону, неуверенно делая маленькие шажочки вдаль от подъездных стен, — Соседка его вышла, говорит, пришел он, еле на этаж сам поднялся, в квартиру чуть ли не вполз… Тишина сначала была, жуть какая, потом страшный грохот раздался и все, больше ни звука от него! Модестас подорвался как ошпаренный, не став дослушивать Всеволода до конца. Мысль поразила его как удар молнией, оставаясь единственной важной, перекрывая собой все остальное, теперь уже ставшее мелочью. Если вдруг все это окажется не выдумкой больной фантазии и воспаленного мозга, а суровой реальностью, то время у них на счету — любая минута может оказаться последней. Малейшее промедление может стоить загубленной жизни. Если с Серым что-то случится, то он себе этого не простит никогда. Шум и грохот следовали попятам за метанием мужчины по квартире. Проклиная свою медлительность и враз атрофировавшиеся мышцы, Паулаускас буквально вырывал ящики стола, скидывая все ненужное на пол. Полка за полкой пустели шкафы и первые попавшиеся брюки были тут же надеты, плевать той ли вообще стороной. Вещи, раскиданные в спешке тут и там, только мешались под ногами и, стоило им хоть на немного задержать мечущегося литовца, как оказывались беспощадно отброшенными. Ключ от чужой квартиры, врученный с трепетно хранимым в сердце «Мне будет спокойнее, если ты сможешь зайти сам!» находился не абы где, а на отдельно вбитом в стену спальни гвозде. Подвешенный за цепочку ключ всегда забирался перед выходом первым, и вешался обратно сразу, как только нога переступала порог «дома». Паулаускас замер, разом бледнея и сравниваясь по цвету разве что с мелом, которым обводят тела на темном асфальте. В глазах потемнело, заставляя спортсмена опереться о дверной косяк. А если с ним все же что-то случилось? Слева в груди что-то с силой тянуло, отдаваясь колющим ощущением во все тело, не давая ни расправить легкие, ни сделать новый глоток спертого воздуха. Никто не знает, на что на самом деле готов пойти Сергей Белов, ради того, чтобы иметь хоть малейший, призрачный шанс выиграть. Отыграть за все те года, когда их сборная не становилась всеобщим лидером, оставаясь в тени общей славы. Назревал только один вопрос, разрастаясь вокруг себя сотнями хитросплетенных между собой ветвей: как давно он молчал? Сколько времени он так беспощадно себя выматывал, чтобы суметь довести подготовленное ко многому тело до такого состаяния? Поперек горла стоял ком, перекрывая доступ к кислороду. Сева бесцеремонно ввалился в комнату, едва только заслышав грохот, не похожий на тот, создаваемый самим спортсменом некоторое время назад. В попытке не свалиться мертвым грузом, Модестас хватался за все подряд, попадающее под руку. Помутнение не проходило, темные пятна мушками метались перед глазами, закрывая обзор, мешая. Высокая советская этажерка, переполненная всякой мелочью, беспощадно обрушилась на пол, сбрасывая с себя все лишнее. Паулаускас медленно сполз по стене, беспомощно шаркая ладонью рядом с собой, выискивая потерянную цепочку. — Модестас! — Невысокий мужчина взвопил, взволнованно подхватывая того под руку, — Ты как, в порядке? — Нормально! Стоило только почувствовать холодную сталь потеряшки в руке, литовец тут же оттолкнул медика, срываясь с места. Запинаясь обо все подряд, он выцепил обувь, перелетев через порог, но успевая подставить ладони перед столкновением с кафелем подъезда. Больше не теряя зря времени Модестас подскочил, сбегая вниз по лестнице и уже на ходу поправляя сбитую обувь. — Сева, лекарство! Взъерошенные волосы отливали бронзой, прилипая мокрой волной. Капитан команды остановился, притоптывая ногой от нетерпения и хватая медика за лацкан новехонького пиджака, тем самым поторапливая того спускаться вниз быстрее. — Ампулу давай сюда! — Модя резко развернулся, скалой возвышаясь над ним, — Ну, не тупи! Быстрее! Пока ты такси поймаешь, я десять раз добежать успею! — Не разбей только, импортные… Дорогие, у нас таких не продают. — Да знаю я, черт побери, быстрее! Молния вечной сумки-спутницы Всеволода мягко вжикнула, обнажая внутренности: внутри нее находилось все, что могло понадобиться спортсменам в экстренной ситуации, начиная от бинтов и отечественного анальгина, заканчивая самыми разными, индивидуально подобранными под каждого, лекарствами. Быстродействующий обезбол, позаимствованный у американцев, работал бесприкословно и находился на самом верху аптечки, специально для Белова хранясь в отдельном кармашке. Паулаускас бежал изо всех сил, ноги не слушались своего хозяина, то и дело норовя встрять в асфальтную неровность, яму или споткнуться о неудачно подвернувшийся на пути камень. Машины неслись по дороге гудя и сигналя вслед литовцу, перебегающему прямо посреди многополосного шоссе, стремясь оказаться на другой стороне улицы как можно быстрее. Знакомый подъезд размытым пятном мелькнул перед глазами, сливаясь водоворотом красок в одну канитель вместе с лавками, парадной и лестничной клеткой. Ступенчатые этажи незаметно пролетали под ногами, словно проносясь под ним, как взлетная полоса под набирающим скорость рейсовым самолетом. Запертая дверь с легкостью поддалась ключу, вставленному в скважину по-пьяному дрожащими пальцами, распахиваясь и со всей дури врезаясь по стене, несколько раз стукнувшись ручкой о свежие обои. — Серый! Модестас испуганной птицей влетел в квартиру, мечась между знакомыми комнатами в поиске Белова. На взбудоражанный, переполненный не детским испугом окрик никто не откликнулся, заставляя сердце заходится в еще большем числе камерных сокращений. Надежды застать его в сознании растаяли на глазах, оседая пеленой на темные радужки Паулаускаса. Белов, прижимающий к себе ногу в защитном жесте, был найден лежащим возле единственной кровати, то ли так и не сумев забраться на нее, то ли по какой-то другой, неведомой литовцу причине, свернувшись на ледяном полу. Продуваемый сквозняком, гуляющему по квартире, он оставался лежать, не подавая ни единого признака жизни. — Серый, ну, давай, очнись! — Модестас ударил его по щеке, — Попробуй мне тут только коньки двинуть, я тебя потом из-под земли достану, герой недоделанный! Откинься мне тут еще, мученик хренов… Темные, почти черные волосы разметались по полу. Зажмуренные от боли глаза стягивали к себе тонкие полосочки, которыми Модестас обычно украдкой любовался, когда Белов показывал свою редкую, но оттого только более трепетную белозубую улыбку. Сейчас же они пронзали своей резкостью. Смоляные усы выделялись на мертвенно-бледном лице комсорга, притягивая к себе взгляд. Пот, градом стекающий вниз по широкому лбу, смешивался на пульсирующих от напряжения висках с катящимися солеными дорожками слез. Тонкие линии губ, искривленные даже в бессознательном состоянии, то сжимались до побледнения, то раскрывались с тихим выдыхающим звуком. Слетающий с них стон стал последней каплей для Паулаускаса, сходящего с ума от одной лишь только мысли, насколько же сейчас было больно комсоргу, всегда стоически и молча переносящему любые, даже самые невыносимые страдания. Целофан оторвался легко, оставаясь на зубах мерзким привкусом пластика. Игла легко пронзала до странности бледную кожу, входя в мышцы, пробираясь ближе к тонким сосудикам. Модестас осторожно ввел обезболивающее и откинул опустевший флакончик в сторону. Тот стукнулся с холодной поверхностью и покатился дальше, забиваясь под тумбочку — ничего, Серый простит, потерпит разочек — он потом уберет. Только потом. Литовец, не испытывал никакой жалости, давая Белову несколько сильных, даже слишком, пощечин. Его голова мотнулась из стороны в сторону и только потом он очнулся, со стоном вытягивая ногу с больным коленом. Хруст пузырьков в коленной чашечке раздался громко и, судя по лицу, не безболезненно. Пошевелив пальцами на ногах, напрягая точеные мышцы, Белов распахнул глаза, встречаясь с обеспокоенным взглядом. — Модя..? Что ты зд…- — Серый, никогда, слышишь меня?! Никогда больше так не делай. Крепкие объятия заменили сотни несказанных слов, оставаясь отчаянными прикосновениями между ними двумя. Слова читались в мимолетно брошенных взгядах, в жестах, в заботливо подставленном плече и вовремя остановленном споре. Они звучали в постоянных переглядываниях и понятных только им кивкам и понимающим, реже сочувствцющим похлопываниям. Этого было достаточно. Серый пах Родиной. Модестас стал домом. — Как? — Не доводи себя до смерти. Не надо. Белов промолчал, только сильнее прижимаясь к литовцу, утыкаясь взмокшим лбом ему в шею, вдыхая родной аромат и щекоча кожу усами. Сердце бешено стучало, готовое в любой момент выскочить из груди, словно он только что закинул решающий мяч в самой важной игре его жизни. — Прости, Модь, правда… Я не думал, что забуду про них. Про ампулы. — К черту их! Серый, ты правда не понимаешь? — Чего не понимаю? Капитан отстранился, вглядываясь в холодные льдинистые глаза. Наверняка они болели, покрытые красной полопанной сеткой капилляров, но вовсе и не это сейчас его так волновало. — Я испугался, очень… Мне страшно, что ты где-то загибаешься от боли, а я с этим не могу ничего поделать! Bijau, kad tave prarasiu! Белов смотрел на Модестаса и не мог, не хотел, прекращать. Ему было тяжело оторвать взгляд от двухдневной щетины на загорелом лице, от поддрагивающих губ, обычно искривленных в насмешливой ухмылке — словно все остальные, кроме самого Белова, были недостойны знать настоящего Паулаускаса. Его глаза — темные, манящие, непокоримые — переливались под светом заходящего летнего солнца, сверкая стоящими в них слезами. — Модь, ну ты чего? Все же хорошо, — он притянул его к себе за шею соединяясь лбами в немом утешении, — уже все хорошо… Главное, что ты сейчас здесь, со мной. — С тобой… Модестас зажмурился, прикусив изнутри кончики пухлых губ. Глаза предательски защипало. Судорожный вздох раздался в тишине, скальпелем разрезая тревожное молчание: казалось странным, что еще никто не стучал по батареям, заслышав полуночные крики сквозь тонкие стены панельки. — Серый, пообещай мне, — Паулаускас приоткрыл веки, давая соленым дорожкам свободно скатиться вниз, пробираясь под ворот рубашки, — Пообещай, что не будешь ничего от меня утаивать… Пообещай, рrašau! Не знаю, да хоть поклянись, что не станешь! Поддрагивающие руки литовца потянулись к бледному лицу комсорга, примыкая ладонями к острым скулам, впечатываясь промокшими лбами еще сильнее, притираясь друг к другу, становясь чем-то большим, чем просто товарищами по команде… Белов привстал, опираясь на больные колени и придвигаясь ближе к Паулаускасу. Тонкие мозолистые пальцы бережно прошлись по загорелому лицу, стирая с него влажные дорожки соли. Сердце литовца пропустило удар, словно сделав шаг назад перед ускорением, когда тонкие губы с трепетом прикоснулись к его виску. — Обещаю, Модь. Нежные поцелуи беспорядочно сыпались, оставаясь на щеках разгарающимся пламенем, затрагивая кончик прямого носа, распрямляя залегшую между бровями складку, щекоча усами чужие губы. Прокладывая дорожку по выпирающим скулам, Белов не перставал нашептывать слова, которые не смел, не хотел, говорить никому, кроме этого взрывного, горячного, но до безумия нуждающегося в нем литовца. — Тебе и поклянусь, хочешь? — Они оба замерли. Комсорг и сам не знал, чего от себя ожидать, когда им повелевало сердце, сплетаясь с разумом, — Клянусь. Клянусь тебе, обещаю, Модь, никогда, слышишь, никогда не стану! Паулаускас прильнул к ярким, искусанным от боли, губам, целуя по-настоящему, до боли сжимая между пальцев чужие мягкие волосы, притягивая Белова ближе к себе. Близость с привкусом терпкой соли, неясной горечи и чего-то совсем родного, прижатого сквозь ребра прямо к гулко бьющему в груди сердцу. — Aš tave myliu, Серый… Atrodo, kad aš tave labai myliu. — Милю, и я тебя милю.
