Спасшая

Ледяной ветер рвал из рук остатки самообладания так же яростно, как трепал светлые волосы. Тим стоял на самом краю крыши, и огни ночного города внизу уже не манили, а скорее напоминали россыпь осколков – таких же, как и его разрушенная реальность. Рокси. Автоматон. Его самая преданная фанатка, часами комментирующая каждое видео, поддерживающая любую, даже самую безумную его теорию. И она – машина. Идеальная имитация, которую он, Тим, главный эксперт по «автоматонской угрозе», не просто не распознал – он ей верил, он ею почти… гордился. «Какой же я идиот», – мысль билась в висках, заглушая вой ветра. Весь его канал, все его расследования, часы, проведённые за изучением «излучения» – всё это оказалось фарсом. Он сам стал частью этого фарса. Хотел удалить канал к чертям, стереть все следы своего позора, а потом… потом и себя. Потому что какой смысл? Он зажмурился, чувствуя, как очки сползают на кончик носа. Шаг. Всего один. – Тим? Тихий, почти испуганный голос. Он обернулся так резко, что едва не оступился. Дженна. Стояла у выхода на крышу, кутаясь в свою объёмную кофту. В её глазах плескался неприкрытый страх. – Дженна… – выдохнул он, сам не узнавая свой голос. – Уходи. Тебе не нужно это видеть. – Что не нужно видеть? – она сделала несколько шагов, её голос дрожал. – Как ты стоишь на краю? Тим, что случилось? Я… я видела, ты удалил все видео с канала… Он горько рассмеялся. – Случилось то, что я – грёбаный клоун, Дженна! Вся моя жизнь, всё, во что я верил… Рокси… она была автоматоном! Понимаешь? Я кричал об их опасности, а сам… сам не смог отличить её от человека! Я ей отвечал, я благодарил её за поддержку! Он ударил кулаком по воздуху. – Всё это ложь! И я – главный лжец! Мои теории – бред сумасшедшего! – Тим, – она подошла ближе, останавливаясь в нескольких шагах. Ветер трепал её волосы. – То, что Рокси оказалась… не той, кем ты думал, это ужасно. Это шок. Но это не значит, что ты лжец. Ты верил в то, что говорил. – Верил? Да кому теперь нужна моя вера?! – он посмотрел вниз, на манящую пустоту. – Я столько времени потратил на борьбу с ветряными мельницами, а оказалось… Оказалось, что я сам одна из них. – Нет, Тим, нет! – в её голосе зазвучали отчаянные нотки. – Ты ошибался, да. Может быть, очень сильно. Но это не делает тебя плохим. И это точно не повод… Она протянула руку, так же, как и в тот другой, теперь уже будто выдуманный раз. – Пожалуйста. Пойдём вниз. Это можно пережить. Мы… мы что-нибудь придумаем. Не удаляй себя, Тим. Он смотрел на её протянутую руку, на её лицо, полное тревоги за него. За него – дурака, конспиролога, который оказался слепцом. И эта её простая, человеческая реакция… В ней не было ни капли насмешки, только искреннее участие. Он медленно, с огромным трудом, перевёл взгляд с пропасти на неё. И кивнул. Одним едва заметным движением. Когда её пальцы осторожно, но крепко сомкнулись на его предплечье, он позволил ей отвести себя от края.

***

Кухня встретила их той же тишиной. Дженна, не выпуская его руки, довела до стола, усадила на стул, а сама принялась привычно хлопотать у чайника. Тим сидел, обхватив голову руками. В ушах всё ещё стоял шум ветра и её отчаянное: «Нет, Тим, нет!». Он поднял голову, когда она поставила перед ним чашку с дымящимся чаем. Аромат бергамота. – Я… я такой идиот, Дженна, – прошептал он, глядя в чашку. – Ты не идиот, – так же тихо ответила она, садясь напротив. – Ты человек, Тим. А люди могут ошибаться. Даже очень сильно. Главное… главное, что ты понял это. И что ты здесь. Он посмотрел на неё. Её спокойствие, её мягкий голос сейчас действовали как бальзам. Он и представить не мог, что эта девушка, излучающая такое человеческое тепло и понимание, сама была тем, что он так отчаянно отрицал и боялся (и это во второй раз показало ему, что автомтатоны не так уж плохи) Что её эмпатия – результат "биения живого сердца". Но сейчас, в этой тихой кухне, после всего пережитого ужаса, Тим видел перед собой только Дженну. Девушку, которая второй раз за короткое время не дала ему сорваться в пропасть. И маленькая, едва зародившаяся привязанность к ней, смешанная с огромной благодарностью, начала робко пробиваться сквозь толщу отчаяния и самобичевания. Он ещё не знал, что и это чувство – очередная ирония судьбы, подброшенная ему этим странным, полным автоматонов миром. Эта ночь открыла ему глаза